Загадка Зимнего дворца
- -
- 100%
- +
– Ну, как знаешь. А только один ты пропадешь. Человеку нужен дом, а не квартира.
Загорский молчал. Он и сам это знал. Но пока не встречал ту, с которой можно было бы разделить эту тяжесть. Да и кто пойдет за титулярного советника с грошовым жалованьем и вечно мокрой шинелью?
Еще был старик Пал Палыч, отставной квартальный надзиратель, который теперь служил сторожем в архиве полиции. Загорский иногда захаживал к нему порыться в старых делах – Пал Палыч знал всё и всех, помнил преступления двадцатилетней давности, хранил в голове целую картотеку петербургских мошенников. Он же познакомил Загорского с мелкими торговцами с Сенного рынка, с извозчиками, с дворниками – теми, кто видел всё, но молчал за деньги. Информаторы Загорского, его глаза и уши в городе.
– Ты, барин, главное – не лезь на рожон, – учил Пал Палыч, жуя баранку. – Убивец он и есть убивец. Поймаешь – молодец. А себя береги. Ты один, на тебя надежда.
Надежда. Странное слово для полицейского. Но Загорский действительно чувствовал, что многие – вдовы, сироты, обманутые – смотрят на него как на последнюю инстанцию. И не мог их обмануть.
1860 год, октябрь.
Настоящее время, ночь на Лиговке.
Загорский затушил папиросу, потер виски. Воспоминания вымотали больше, чем ходьба по городу. Мать, отец, Севастополь, Черепанов, Пал Палыч… И среди всего этого – убитый купец, переписчик, умерший от «горячки», и немец с пустыми глазами, который, возможно, сидит сейчас в доме на Мойке и пьет чай с действительным статским советником.
Он встал, подошел к окну. За мутным стеклом чернел двор, светились редкие окна в доме напротив. Где-то лаяла собака. Город жил своей ночной жизнью, полной грехов и тайн.
– Что бы ты сказала, маменька? – тихо спросил он в пустоту. – Похвалила бы или велела бросить?
Портрет матери на стене молчал. Она смотрела на него с акварели своими светлыми глазами, и в этом взгляде было всё – и любовь, и тревога, и вера.
Загорский вздохнул, подошел к секретеру, открыл ящик. Там, под кипой бумаг, лежал дагерротип – маленький, в потертом футляре. На снимке – он сам, молодой, в гвардейском мундире, и она, невеста. Машенька Головина, дочь соседей по имению. Они были помолвлены весной 1853-го. Свадьбу назначили на осень. А осенью началась война, и Машенька, не дождавшись, вышла замуж за другого – за богатого вдовца, статского советника, уехала в Москву и пропала из его жизни.
Загорский закрыл футляр и убрал обратно. Эту боль он носил в себе молча, никому не показывая. Но иногда, в такие ночи, она поднималась из глубины и щемила сердце.
– Ладно, – сказал он решительно. – Будет ныть. Завтра на Балтийский завод. А сегодня – спать.
Он погасил лампу, прошел в спальню, разделся и лег на жесткую кровать, глядя в потолок. Мысли путались, перед глазами мелькали лица: Сухотина с ее отчаянными глазами, князь Оболенский с хитрой улыбкой, немец-убийца, которого он еще не видел, но уже ненавидел.
– Я найду тебя, – пообещал он неизвестному врагу. – Чего бы мне это ни стоило.
За окном зашумел дождь – снова, как вчера, как всегда, в этом городе. Загорский закрыл глаза и провалился в сон без сновидений – тяжелый, как сама петербургская ночь.
28 октября 1860 года, утро.
Санкт-Петербург, Балтийский завод.
Утро встретило его туманом – густым, молочным, стелющимся по Неве. Загорский вышел из дома затемно, нанял извозчика и поехал на Васильевский остров, где за Косой линией дымили трубы Балтийского завода.
Завод гудел, как огромный улей. Стучали молоты, шипел пар, сновали рабочие в промасленных робах. У проходной его встретил приставленный начальством смотритель – маленький юркий человечек с бакенбардами.
– Вам кого, ваше благородие? – залебезил он. – Англичанина? Мистера Томпсона? Как же, как же, знаем. Пожалуйте за мной, только осторожнее, тут у нас…
Они прошли через двор, заваленный железом и углем, мимо огромных цехов, откуда вырывался горячий воздух. В конторке при заводоуправлении их ждал мистер Томпсон – плотный рыжеватый мужчина лет сорока, с бакенбардами и умными глазами, в хорошем сюртуке, но с руками, испачканными машинным маслом.
– Мистер Томпсон? – Загорский предъявил удостоверение. – Позвольте задать вам несколько вопросов.
Англичанин нахмурился, но кивнул:
– Прошу. Только быстро. У меня обеденный перерыв.
– Вы знакомы с купцом Толмачевым?
Томпсон поморщился, словно от зубной боли.
– Был знаком. Слышал, его убили. Мне очень жаль.
– Вы встречались с ним на днях. Он показывал вам чертежи паровой машины.
Англичанин помолчал, потом ответил осторожно:
– Показывал. Сказал, что хочет предложить их нашему заводу. Я посмотрел и сказал, что это не наш профиль. Мы строим военные суда, а не речные пароходы.
– И всё?
– И всё. Я даже не запомнил деталей. Какая-то машина Штукенберга. Слышал, у него украли чертежи. Я посоветовал Толмачеву быть осторожнее – краденое добром не кончается.
Загорский внимательно смотрел на англичанина. Тот держался ровно, но в глазах мелькнуло что-то – страх? ложь? – и тут же исчезло.
– Мистер Томпсон, вы знаете немца по имени Шмидт? Или Мекке? Высокий, в очках?
Англичанин покачал головой:
– Не имею чести. В нашем деле много немцев, но с такими именами не сталкивался.
Он врал. Загорский чувствовал это кожей. Но доказательств не было.
– Благодарю, – сухо сказал он. – Если вспомните что-то важное, сообщите в полицию.
– Непременно, – кивнул Томпсон, и в его глазах мелькнуло облегчение.
Загорский вышел из конторки, прошел через заводской двор и остановился у ворот, глядя на Неву, затянутую туманом. Англичанин врет. Но зачем? И кому служит?
Он уже собрался уходить, когда к нему подбежал мальчишка – чумазый, в рваной куртке, один из тех, кто крутится при заводе на побегушках.
– Барин! – зашептал он, озираясь. – Барин, вы из полиции? Мне дядька велел передать. Только чтоб никто не видел.
Он сунул Загорскому в руку скомканную бумажку и тут же исчез в толпе рабочих.
Загорский развернул записку. Крупными корявыми буквами, явно писавшими человеком неграмотным, было выведено:
«Тот англичан с немцем видается. На Сенной, в трактире «Утюг». По вечерам. Спросите Гришку-полового, он знает».
Загорский спрятал записку в карман. Сердце забилось чаще. Ниточка тянулась дальше.
– На Сенную, – сказал он извозчику, садясь в пролетку. – К трактиру «Утюг». Да поживее, любезный.
Туман над Невой редел, открывая серое небо. Новый день начинался, и он обещал быть долгим.
Вот вариант параллельной сюжетной линии, которая не пересекается с Загорским напрямую, но создает более объемную картину происходящего и вводит новых персонажей, чьи пути в будущем могут (или не могут) пересечься с главным героем.
Глава 5. В которой молодая вдова получает странное письмо, а старый ростовщик вспоминает прошлое.
28 октября 1860 года, утро.
Санкт-Петербург, Коломна, Екатерингофский проспект.
В то самое утро, когда Загорский трясся в пролетке к Сенной, в другой части города просыпалась женщина, которая еще не знала, что ее жизнь уже переплелась с его расследованием – тонкой, почти невидимой нитью.
Анна Григорьевна Вересова открыла глаза и долго лежала неподвижно, глядя в потолок. Ей было двадцать три года, и вот уже полгода она просыпалась одна в большой пустой квартире, которую когда-то снимал для них муж.
Петр Иванович Вересов, коллежский советник, начальник отделения в Департаменте путей сообщения, умер в мае – скоропостижно, за обедом, схватился за сердце и через минуты его не стало. Врач сказал: разрыв аорты. Анна осталась одна с дочерью пяти лет и с небольшим пенсионом, которого едва хватало на квартиру и прислугу.
Надо было что-то решать. Ехать к родственникам в Тверь? Но там тетка, старая дева, которая ее терпеть не может. Искать место? Куда возьмут вдову с ребенком без связей? Продавать вещи? Но вещей осталось немного – муж был честен и состояния не нажил.
Анна вздохнула, встала, накинула пеньюар и подошла к окну. Екатерингофский проспект просыпался: извозчики, мастеровые, кухарки, бегущие на рынок. Обычный петербургский день – серый, сырой, безнадежный.
– Маменька! – раздалось из детской. – Маменька, вставайте! Кашку хочу!
Она улыбнулась – впервые за утро. Лиза, ее солнышко, ее единственная радость. Анна пошла в детскую, помогла няньке одеть девочку, поцеловала в пухлую щечку и отправилась на кухню ставить самовар.
День начинался обычно. Но только начинался.
Тот же день, полдень.
Коломна, квартира Вересовой.
Письмо принес рассыльный ровно в двенадцать – Анна слышала, как в прихожей скрипнула дверь, потом зашаркали шаги кухарки, и через минуту Матрена внесла в гостиную конверт на серебряном подносе (этот поднос остался от мужа, и Анна свято блюла ритуал).
– Барыня, вам письмо. С гербом.
Анна взяла конверт, повертела в руках. Герб был незнакомый – какой-то лев с мечом, корона сверху. Бумага плотная, дорогая. Такие письма муж получал от важных лиц.
Она вскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри оказался лист тонкого веленевого пергамента, исписанный каллиграфическим почерком – четким, немецким, без единой помарки.
«Милостивая государыня Анна Григорьевна!
Имею честь обратиться к Вам по делу, касающемуся памяти Вашего покойного супруга, Петра Ивановича. Известно мне, что в последние месяцы перед кончиной он занимался разбором некоторых бумаг, имеющих отношение к технической части Министерства путей сообщения. Среди них могли оказаться документы, касающиеся паровых машин системы инженера Штукенберга.
Если таковые бумаги сохранились у Вас, покорнейше прошу Вас принять меня для беседы. Дело это важное и не терпящее огласки. За беспокойство готов предложить вознаграждение в размере, который Вы сами соизволите назначить.
С глубочайшим почтением, готовый к услугам,
Барон фон Клейст.
P.S. Если согласны на встречу, вывесьте завтра утром белую ленту на ручке парадной двери. Человек мой подойдет и назначит время и место».
Анна перечитала письмо три раза. Барон фон Клейст? Она никогда не слышала этой фамилии. Муж никогда не упоминал никакого барона. И бумаги… какие бумаги? После смерти Петра Ивановича она разобрала его стол, но ничего не нашла, кроме старых счетов и служебных записок, которые велела сжечь, чтобы не захламлять квартиру.
Но почему этот барон пишет именно ей? И откуда он знает, что муж мог иметь дело с чертежами Штукенберга?
Она задумалась. Имя Штукенберга было ей смутно знакомо – кажется, муж как-то упоминал этого инженера за ужином. Что-то про паровые машины, про большие деньги, про то, что «немцы скоро весь флот наш переделают». Она тогда не слушала – думала о своем, о хозяйстве.
– Матрена! – позвала она. – Матрена, поди сюда.
Кухарка явилась немедленно – барыня была строгая, хоть и добрая.
– Слушай, Матрена. Ты помнишь, после смерти Петра Ивановича мы разбирали его стол? Куда делись все бумаги?
– Так вы ж велели сжечь, барыня, – удивилась Матрена. – Я сама в печке и сожгла. А что?
– А не осталось чего? Может, в ящиках, в комоде?
– Не, барыня, всё выкинули. Только старые счета да письма от родственников. Я их в коробку сложила, на антресолях. Хотите, принесу?
– Принеси.
Матрена принесла запыленную картонную коробку. Анна долго рылась в ней, перебирая пожелтевшие бумаги, старые фотографии, счета из магазинов. И вдруг на дне, под ворохом ненужных квитанций, наткнулась на плотный конверт из коричневой крафтовой бумаги, запечатанный сургучной печатью.
На конверте было написано: «Весьма важное. Вскрыть только в случае моей смерти. П. Вересов».
У Анны перехватило дыхание. Она сломала печать дрожащими руками. Внутри оказались три листа, исписанные мужниным почерком – мелким, аккуратным, чиновничьим.
«Дорогая Аннушка!
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, и, вероятно, смерть моя была не совсем естественной. Я должен тебе рассказать то, о чем боялся говорить при жизни, чтобы не подвергать тебя и Лизу опасности.
Месяц назад ко мне обратились люди из Министерства с предложением заняться одним деликатным делом. В Департамент поступили сведения, что инженер Штукенберг, работающий над важным казенным заказом, замешан в махинациях с чертежами. Якобы он продал один и тот же проект дважды – частным лицам и казне, а потом заявил о краже, чтобы получить страховку.
Мне поручили тайно проверить эти сведения. Я нашел переписчика, некоего Сухотина, который делал для Штукенберга копии чертежей. Сухотин был напуган, сказал, что за ним следят, что немец, который приходил за чертежами, – опасный человек. Через неделю Сухотин умер от "горячки". Я не верю в случайности.
Я продолжил расследование сам. Мне удалось выяснить, что чертежи куплены неким купцом Толмачевым, который собирается перепродать их англичанам на Балтийский завод. Но это только верхушка. Настоящий заказчик – человек очень высокого ранга, связанный с придворными кругами. Имени его я пока не знаю, но подозреваю, что это кто-то из окружения великих князей.
Аннушка, если со мной что-то случится, ни в коем случае не ищи правды сама. Это слишком опасно. Но передай это письмо тому, кому можно доверять. Например, моему старому другу, князю Оболенскому. Он знает, как поступать в таких делах.
Прости меня, родная, что впутал тебя в это. Береги Лизу. Люблю Вас обеих больше жизни.
Твой Петр».
Анна дочитала письмо и долго сидела неподвижно, чувствуя, как холод ползет по спине. Муж знал. Он знал, что его могут убить. И его убили. Не разрыв аорты – отрава? Удар? Она вспомнила тот день – он пришел со службы бледный, жаловался на сердце, а через час его не стало.
Врач тогда сказал: «Разрыв. В его возрасте бывает». Она поверила. А теперь…
– Матрена! – крикнула она чужим голосом. – Матрена, ко мне!
Кухарка вбежала, увидела бледную барыню с письмом в руках, перепугалась:
– Что, барыня? Что случилось?
– Этот барон… который письмо прислал… Ты его знаешь? Видела когда-нибудь?
– Барона-то? – Матрена задумалась. – Нет, барыня, не видала. А что?
Анна посмотрела на письмо барона, потом на письмо мужа. Две бумаги – одна зовет на встречу, другая предупреждает об опасности. Совпадение? Или ловушка?
Барон фон Клейст. Та же фамилия, что у матери того сыщика, о котором говорили в полиции? Анна слышала краем уха – у нее были знакомые в департаменте, которые иногда делились сплетнями. Загорский, титулярный советник, у него мать из Клейстов. Неужели родственник?
Мысли путались. Надо было решать: вывешивать ленту или нет? Идти на встречу или сжечь оба письма и забыть?
Она взглянула на часы – половина первого. До завтрашнего утра есть время подумать.
– Матрена, – сказала она тихо. – Приготовь обед. И никому ни слова о письмах. Поняла?
– Поняла, барыня. А ленту?
– Ленту… я потом решу.
Она ушла в спальню, заперлась и долго сидела на кровати, глядя в стену. А за стеной, в детской, звонко смеялась Лиза, не ведая, что судьба матери висит на волоске.
Тот же день, вечер.
Санкт-Петербург, Сенная площадь, трактир «Утюг».
Пока Анна Вересова решала свою судьбу, на другом конце города, в самом грязном и шумном месте Петербурга, разворачивалась совсем иная история.
Сенная площадь к вечеру наполнялась особым, густым, как патока, народом. Торговки сворачивали лотки с калачами, мастеровые тащились с работы в свои углы, нищие выползали из подворотен, а в трактирах закипала ночная жизнь – с пьяными драками, картами и темными сделками.
«Утюг» стоял в глубине двора, за мясными рядами, – низкое каменное здание с тусклыми окнами и вывеской, на которой когда-то был нарисован утюг, а теперь осталось только ржавое пятно. Сюда заходил тот, кому не место в приличных заведениях: беглые, воры, мелкие жулики и те, кто искал дешевых острых ощущений.
В трактире было накурено так, что глаза слезились. Горели керосиновые лампы, пахло щами, дешевым табаком и потом. За стойкой возвышался целовальник – огромный мужик с разбитым носом, бывший кулачный боец.
Загорский вошел, огляделся. Его чистый сюртук, фуражка с кокардой и бледное лицо сразу привлекли внимание. Несколько голов повернулось в его сторону, но тут же отвернулось – полицейские здесь бывали редко, а если бывали, то не одни, а с понятыми.
– Гришку мне, – сказал Загорский целовальнику, кладя на стойку полтинник.
Целовальник глянул на монету, на лицо посетителя, крякнул и кивнул в угол:
– Вон он, за третьим столом. Только вы потише, ваше благородие. У нас народ нервный.
Гришка оказался парнем лет двадцати, худым, вертлявым, с бегающими глазками и вечно улыбающейся физиономией. Он подскочил к Загорскому, едва тот сел за свободный столик.
– Чего изволите, барин? Пивка? Чайку? Может, закусить?
– Сядь, – тихо сказал Загорский. – И слушай.
Гришка сел, но глазками продолжал стрелять по сторонам.
– Ты Гришка-половой?
– Он самый.
– Мне сказали, ты знаешь одного англичанина, который с немцем встречается. Здесь, в «Утюге».
Гришка замер, улыбка сползла с лица.
– А вы, простите, кто будете? Из полиции, что ли?
– Из полиции. Не бойся, ты не в деле. Мне нужен тот немец. Расскажешь – получишь еще.
Он положил на стол еще полтинник. Гришка сглотнул, оглянулся, зашептал:
– Есть такой. Англичанин, мистер Томпсон, с Балтийского завода. А немец… немец страшный, барин. Я таких не видал. Высокий, худой, в очках, и глаза… пустые, как у покойника. Он сюда два раза приходил, всегда поздно. С англичанином сидели вон в том углу, под лестницей, чтобы никто не видал. О чем говорили – не слышал, они по-своему лопотали.
– По-немецки?
– По-английски, кажись. И по-немецки тоже. Мешали.
– А имя? Имя немца знаешь?
Гришка замялся:
– Один раз назвал его англичанин. Я краем уха услышал. Шмидт, кажись. Или Шмит. Точно не скажу.
Шмидт. Опять Шмидт.
– Когда они встречаются?
– Да кто ж их знает. Томпсон приходит, когда с завода освободится. А немец… немец не приходит, он является. Как тень. Я его боюсь, барин. Вы уж меня не впутывайте.
– Не впутаю, – пообещал Загорский. – Но, если увидишь его снова, дай знать. Вот адрес.
Он написал на клочке бумаги свой адрес и придвинул Гришке. Тот спрятал записку за пазуху, схватил полтинник и исчез, как будто его и не было.
Загорский посидел еще немного, допил чай – жидкий, с привкусом мыла – и вышел на улицу. Вечер опускался на Сенную сырой, вонючий, темный. Где-то дрались пьяные, где-то пели песни, где-то плакал ребенок.
Он шел к пролетке и думал о том, что ниточка тянется все дальше. Томпсон врет, что не знает Шмидта. Они встречаются в трактире для воров и жуликов. Значит, дело нечистое. Но что связывает инженера-англичанина с таинственным немцем? И где здесь чертежи?
Он уже садился в пролетку, когда из темноты вынырнула фигура – маленькая, юркая, в рваном армяке.
– Барин! – зашептал чей-то голос. – Барин, вы того… осторожней. Вас тут спрашивали.
– Кто спрашивал?
– Давеча, час назад. Человек приходил, на вид приличный, в пальто. Спрашивал, не видали ли мы полицейского, который про немца выспрашивает. Мы сказали – не видали. А он не поверил, видать. Вон там, под аркой, стоит. Глядите.
Загорский резко обернулся. В темноте подворотни, у мясных рядов, действительно мелькнула тень – высокая, худая. И исчезла.
Сердце забилось чаще. За ним следят? Уже?
Он рванул в ту сторону, но под аркой было пусто. Только ветер гонял мусор да где-то далеко стучали шаги, быстро удаляясь.
– Ушел, – выдохнул Загорский. – Черт.
Он вернулся к пролетке, сел, приказал ехать на Лиговку. Всю дорогу оглядывался – не следят ли. Но улицы были пусты, только дождь начинал накрапывать снова.
Дома он запер дверь на все замки, достал револьвер – старый, еще крымский, – положил на стол. И долго сидел в темноте, глядя на огонек лампы.
– Кто ты, Шмидт? – спросил он вслух. – И чего ты боишься?
Ответа не было. Только дождь стучал по стеклу, как вчера, как всегда, как всю эту бесконечную петербургскую осень.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.