Честная сторона лжи

– Разве можно жертвовать честью?

– Бывает, что нет другого выхода, Фипо. Когда король Генрих перешел в католичество, то очень многие недальновидные люди посчитали это недостойным, но при этом они не смогли или не захотели увидеть, сколько смог сделать для своих единоверцев король, получив власть! Нантский эдикт и права протестантов стали возможны благодаря жертве, принесенной Генрихом Наваррским! Помни это, брат, и будь готов к тому, что в жизни все непросто, ее не разделить лишь на черное и белое. Иногда среди ее цветов и оттенков очень трудно сделать правильный выбор, тогда слушай свое сердце, руководствуйся честью и долгом.

– А если выбирать придется из того, что выбрать нельзя?

– Да, так бывает. Редко, но случается, что правильный выбор не найти или он вообще невозможен… Но делать-то его все-равно нужно. Такой выбор может быть ужасен.

– Как же быть тогда?

– Тогда свой выбор придется оправдать. Прежде всего – в собственных глазах. Люди добрые могут оправдать его любовью, циничные – необходимостью и прагматизмом, военные – приказом, слуги – преданностью, верующие – религией… Все-равно будет мерзко, но хоть как-то спасает… Хочется, чтобы такие трудные решения обошли тебя… и тебе не пришлось бы страдать, оправдывая свой выбор, но в жизни невозможно все учесть, жизнь непредсказуема. Подумай над моими словами, Фипо, и если не согласен, то не отвергай их сразу.

– Я подумаю…

– Давай вернемся к Парижу. Если получишь послание в Лион – в тот же день и уезжай, и если не получишь, то все-равно возвращайся в Фроманталь сразу. Ну а ежели у тебя все-таки будет пара свободных дней, то можешь навестить барона д`Аркиана. Ты же помнишь его, он несколько раз бывал у нас в Фромантале.

– Да, я помню его, мы ходили к нему в гости с отцом в Париже, и он приезжал к нам, когда мама еще была жива…

– Ему будет приятно увидеть тебя. Это был настоящий друг отца и на редкость порядочный человек, хоть и живет в Париже… И, кстати, вооружи своего доблестного оруженосца хотя бы кинжалом, мальчишке это понравиться, а у тебя будет, при случае, кому прикрыть спину.

– Как скажешь, Нико, но мне-то, думаю, ничего не грозит.

– Если б знать…

***

Прошел день и настало утро отъезда. Филиппа охватило чувство тоски – то же щемящее чувство из детства, которое он испытывал, когда уезжал отец. Эсташ отправлялся в путешествие со своим господином. Хотел ли он куда-то уезжать или нет, невозможно было понять по его лицу. Вполне вероятно, что ему было все-равно, лишь бы сопровождать своего хозяина. Для людей такого склада весь смысл жизни был в службе, и, похоже, что Эсташ перенес свою любовь и нерассуждающую верность с отца на сына. Глядя сейчас на Эсташа, спокойно собиравшего вещи и переносившего их на корабль, Филипп ощутил, что тоска его усиливается. Теперь-то он понимал почему – это старый слуга, которого он знал и любил с самого детства, напоминал ему об отце. Когда-то давно, как в прошлой жизни, он также невозмутимо собирал вещи перед отъездом, а маленькому Филиппу страшно не хотелось, чтобы отец уезжал… Все повторялось вновь.

Братья стояли вдвоем у причала. Все уже погрузились на корабль: Эсташ, Бриссар, еще двое незнакомых Филиппу спутников Николя. Все было готово и капитан с несколькими матросами ждали команды к отплытию.

– Вижу, как тебе грустно, Фипо, – произнес Николя. – Я понимаю тебя, ведь оставаться всегда тяжелее, чем уезжать.

– Я буду молить Бога за тебя, Нико.

– Я знаю, ты говоришь это искренне, спасибо тебе. Отец был настоящим христианином и нас воспитал в истинной вере. Я надеюсь, ты никогда не забудешь об этом. Сейчас многие слабые духом отрекаются от своих убеждений, но я уверен, что это не про тебя, мой брат! Я вижу в тебе силу и достоинство, я знаю, ты будешь с честью возглавлять наш дом.

– Глава нашего дома ты, Николя.

– Послушай меня, Фипо! Ведь я уезжаю, скорее всего надолго. Бог знает, что со мной может случиться.

– Нико!..

– Да послушай же меня!.. – грустно улыбнулся Николя. – Вот, возьми кошелек, здесь триста пистолей.

– Зачем столько?

– Пригодится. Теперь забери этот конверт, здесь письмо, которое ты отвезешь в Париж. И… возьми еще второй конверт. Здесь все документы на Фроманталь и землю. Они оформлены у нотариуса. Оформлены на тебя, Фипо.

– Нет! Николя…

– Да! Да… Это нужно, – в голосе Николя слышалась нежность и какая-то непонятная печаль. – Теперь, Филипп де Шато-Рено, ты владелец Фроманталя, ты глава семьи, ты отвечаешь за нее. Да что я говорю! Ведь ты это уже и так делал, просто теперь соблюдены все формальности!

– Но старший из нас – ты!

– Ну хорошо, давай представим, что я ушел в монастырь. Эмиграция в чем-то похожа на уход от мира. А у Фроманталя ведь должен быть хозяин.

– Николя, ты пугаешь меня!

– Ну что ты, я не собираюсь умирать! Я обещаю тебе, мы еще увидимся. Пройдет время, и я обязательно вернусь. А теперь давай расстанемся… вспоминая только доброе и мечтая о лучшем.

– Я буду молить о твоем здоровье и удаче…

– Вот и отлично, Фипо! Молитвы за здравие уж всяко лучше служб за упокой. Прощай, брат мой! Помни мои слова и свое обещание!

– Прощай, брат!

Они обнялись, Николя взбежал по сходням и дал знак капитану. Матросы деловито принялись за работу, и вскоре единственный поставленный косой парус наполнился ветром и потянул за собой судно. У Филиппа защемило в груди, он думал только о том, что больше никогда не увидит брата. Почему-то он понял это со всей очевидностью именно сейчас, хотя старался гнать эти мысли от себя, объяснял их грустью расставания и испорченным настроением… Все было тщетно – он не мог убедить свое сердце и не мог обмануть его.

Два брата молча смотрели друг на друга, не отрывая взглядов, пока шхуну не скрыла одна из башен порта: «Сен-Николя, – с горечью вспомнил Филипп ее название, – это Сен-Николя…»

Только тогда он развернулся и увидел Жака, терпеливо ждущего невдалеке под каштаном. Больше в Ла-Рошели его ничего не держало…

– Ну что, Жак, нам пора в путь…

– Мы возвращаемся, сударь? – молодой слуга, как мог, изображал участие всем своим видом, впрочем, ему действительно было грустно.

– Не совсем. Хотел бы ты побывать в Париже?

– Кто же не хотел бы, сударь? Paris caput mundi13.

– Ого! Ночи с книгами не прошли даром! Может, кроме латыни ты освоил и греческий?

– Нет, сударь. Да и латынь я знаю лишь отчасти, то, что было с переводом в книгах…

– И это меньше, чем за год? У тебя талант… Что ж, седлай лошадей, поедем в эту столицу мира…

Глава 3 Город Париж и его обитатели

В клонящийся к концу день 11 июля с высот Шатийона Филиппу и Жаку открылся изумительный вид на Париж. Опустившееся к горизонту солнце из последних сил еще освещало предзакатным золотом высокие башни и колокольни, но ниже яркости светила хватало лишь на то, чтобы подкрасить и без того грязно-красные, бурые и серые крыши в мрачный темно-кровавый цвет. Сравнение с золотом и кровью поразило Шато-Рено, и он остановился. Огромный, величественный город представился ему сейчас каменным исполином, медленно, без злобы и гнева, но безжалостно и безвозвратно поглощающим свои жертвы, коими стали тысячи и тысячи населяющих его людей. На несколько коротких мгновений такой же жертвой этого каменного кровожадного чудовища он отчего-то ощутил и себя; недоброе предчувствие затаенной опасности, исходящей от города, охватило Филиппа, он попытался отогнать его от себя: «Может, чудовище и правда питается кровью и золотом, – подумал Шато-Рено, – но меня оно не получит, я-то ведь не задержусь в этом городе».

К счастью, тревожные мысли сразу же прогнал Жак, за что Шато-Рено был ему искренне благодарен. Оказывается, можно было смотреть на Париж и по-другому:

– Какая красотища, сударь, словно это во сне!

– Ты находишь?

– Я еще никогда в жизни не видел города красивее!

– Посмотрим, как он понравится тебе изнутри…

Предместье Сен-Мишель встретило путников садами и огородами монастыря картезианцев. Они были столь значительны по территории, что занимали добрую треть всего пригорода. Монастырский колокол призывал монахов к очередной службе, а день меж тем уже почти передал все свои права ночи. За монастырем справа от дороги остались коллежи, принадлежащие знаменитому Парижскому университету, разросшемуся настолько, что он уже не вмещался внутри городской стены. Оставив позади Сен-Мишель, путники въехали в Париж через одноименные с пригородом ворота, сразу за которыми, слева, им предстали полуразрушенные, но не утратившие своей величественности и спустя более тысячи лет после постройки здания римских бань.

Шато-Рено помнил город лишь отчасти, в основном южную его половину, и совершенно не имел понятия, где находится улица Арси. Да и время для розысков было уже неподходящее, поэтому он остановился у первой же попавшейся гостиницы. На ее вывеске, освещенной фонарем, был изображен благочестивый монах в серой рясе с капюшоном, и называлась она соответственно – «Капуцин».

Хозяин гостиницы – полный, невысокий, растекаясь в улыбке, бросился навстречу озирающимся в нерешительности путникам. Он-то был человеком решительным и опытным и все понимал: провинциалы, впервые приехали в столицу, ищут, где остановиться. Но еще лучше он понимал, что дальше по улице находятся «Золотая мельница» и «Храбрый заяц» и нужно не дать этим потенциальным клиентам сделать ни шага больше, чтобы они не достались конкурентам.

– Прошу, прошу ко мне господа! – румяная физиономия хозяина светилась таким счастьем, будто он нашел на дороге кошелек с монетами, что, впрочем, в каком-то смысле было самой настоящей правдой. – У меня есть для вас прекрасные комнаты, любые на выбор, а ужин уже ждет!

– Да, мы действительно ищем, где остановится, – произнес Филипп.

– Да ведь вы уже нашли! Все дела подождут до завтра, а сейчас располагайтесь, отдыхайте и ужинайте! – увещевал гостей хозяин, а потом обернулся назад: – Жером, бездельник! Живо прими лошадей!

Так, без всяких хлопот Шато-Рено и его слуга обрели временный кров в столице. Сказать по совести, и Филипп, и Жак устали за этот день достаточно, чтобы без раздумий согласиться на предложение ушлого трактирщика. Ранним утром они выехали из Шартра и в пути останавливались лишь раз. Этот последний переход до Парижа был самым длинным и долгим. В остальном же путешествие из Ла-Рошели не было отмечено никакими происшествиями, неприятностями и вообще чем-либо примечательным. Только в первый день, проезжая недалеко от Люсона, у Филиппа возникла мысль заехать в этот город – судьба незнакомца из Жарнака по-прежнему волновала его. Но хотя Филипп и знал его имя, в действительности он не знал о нем ничего. Он совсем не был уверен, что сможет найти его в Люсоне, да и в Люсоне ли он? А главное, Шато-Рено сам не понимал, почему хочет еще раз встретить этого человека, отчего он так интересен ему?

Еще Филипп думал о брате. Дорога, постоялые дворы, города и деревни, сменявшие друг друга, постепенно притупили чувство безысходности и утраты, которые овладели им в Ла-Рошели. Теперь Шато-Рено пытался рассуждать логически: брат вынужден уехать надолго – естественно хочет увидеть близкого человека перед длинной разлукой. А дарственную на Фроманталь оформил действительно из практических соображений, для того чтобы в поместье был хозяин. Пройдет время, и Николя обязательно напишет. И потом, все в мире изменчиво, быть может достаточно скоро обстоятельства поменяются, и Николя сможет вернуться домой. Шато-Рено представил Фроманталь, когда в него вернется старший брат, представил сколько будет радости у Луизы и Жоффрея в тот день, когда приедет Николя… При мысли о доме сердце его наполнилось теплом и тихой нежностью. Если бы Филиппа спросили сейчас, как сделать его счастливым, то он не задумываясь пожелал бы только одного – возвращения брата в Фроманталь и больше ничего…

***

На следующее утро Шато-Рено проснулся как привык, то есть рано. Спустившись в зал, он заказал завтрак у заспанного, но неизменно улыбающегося хозяина, быстро поел и подозвал трактирщика еще раз:

– Скажите, хозяин, вы хорошо знаете город?

– Знаю ли я город? Сударь, да я же коренной парижанин! – с гордостью ответил трактирщик. – В нашем славном городе я знаю каждый переулок.

– Отлично.

– Вы, я вижу, первый раз в Париже, – почтительно продолжал тараторить трактирщик. – О! Я, кажется, догадываюсь, сударь! Вы приехали чтобы поступить на службу, не так ли?

– Нет, любезный, я в Париже проездом. Мне нужно найти одного человека.

– Где он живет, сударь, вы знаете?

– На улице Арси, рядом с церковью Сен-Жак.

– А, вы имеете ввиду Сен-Жак-ла-Бушери? Так нет же ничего проще! Мы находимся на улице Ла Гарп, идите по ней до пересечения с Сен-Северен и поверните направо до улицы Сен-Жак. Там свернете налево, а дальше все время прямо идите до самой реки. Минуете Малое Шатле, Малый мост, пересечете Сите, потом мост Нотр-Дам, и вот вы на улице Арси. А церковь Сен-Жак будет дальше в паре кварталов.

– Благодарю вас, хозяин, – сказал Филипп, пытаясь запомнить маршрут.

– Быть может, вам нужен провожатый? Так я могу вам дать Жерома.

– Нет, нет, спасибо. Я справлюсь сам.

– Там совсем рядом Гревская площадь, сударь, – не унимался со своей услужливостью хозяин. – Сегодня, я слышал, будет казнь. Это довольно интересное зрелище, я очень рекомендую. Вы когда-нибудь видели казнь, сударь?

– Нет… – поморщился Филипп, – но вряд ли мне понравится такое… времяпрепровождение.

– Да, может, вы и правы, сударь, – на ходу перестроился трактирщик. – Зачем смотреть на мучения этих бедолаг. Они ведь тоже люди, в своем роде… Видно, что вы человек милостивый, но я могу вам порекомендовать другое интересное зрелище! И там никого убивать не будут.

– И что же это за зрелище? – без особого интереса спросил Филипп.

– Скоро открывается ярмарка, – с довольным видом ответил трактирщик, – и на Гревской площади устроят сожжение кошек! Конечно, на День Святого Иоанна размах побольше… вы опоздали буквально на две недели… Но и тут обещают наловить не меньше сотни кошек. Их будут жечь в мешках и корзинах…

– Живьем? – хмуро спросил Шато-Рено.

– Конечно, а то как же? – удивился вопросу трактирщик. – А у вас разве не жгут кошек?

– Наверное, жгут… Где-нибудь в Тюле… Впрочем, не знаю…

– Плохо, что кошек осталось мало, – увлеченно говорил хозяин, – но их привозят. Из Мэна, Бретани, из Нормандии… Из Лотарингии даже… Неужели вы и на кошек смотреть не любите?

– А вы сами-то видели когда-нибудь горящую заживо кошку?

– Ну да… Как же… – трактирщик был явно обескуражен таким нелюбопытством провинциала – на него, право, не угодишь. – Орут они противно, конечно… Но ждать ли вас к обеду, сударь?

– Даже не знаю… Но вечером-то я обязательно вернусь. Кстати, объясните Жаку, когда проснется… это мой слуга, что я отправился по делам и не знаю, когда вернусь. Я не хотел его будить.

– Конечно, сударь, все сделаю как вы сказали!

Шато-Рено вышел из гостиницы, осмотрелся и, следуя полученной инструкции, не спеша пошел по улице Ла Гарп. Он уже много лет не был в Париже, воспоминания детства были туманны, но Филипп, все же узнавал этот город. Дом отца находился на Печной улице, в предместье рядом с аббатством Сен-Жермен, а в центре города они бывали нечасто. Тот прежний Париж запомнился Шато-Рено высокими колокольнями, бесконечными улицами, плотно застроенными домами в три, четыре, даже в пять этажей, мостами и широкими площадями, поражавшими его юное воображение, когда рядом, почти всегда, были отец или Николя, которые рассказывали и объясняли… В детстве все казалось большим, значительным, все имело какой-то таинственный, еще не понятый смысл, как не понято до конца было тогда само устройство взрослой жизни.

Теперешний Париж встретил его суетой уже не выглядевших широкими улиц, вонью мясных и рыбных лавок, криками торговцев на грязных площадях, причитаниями нищих, зазываниями и приторными улыбками продажных женщин, жалобными стонами калек, то ли настоящих, то ли искусно притворяющихся. Повсюду толчея телег, карет, богатых и не очень; частенько попадались одетые по последней моде дворяне, кто пеший, кто верхом, один или сопровождаемый целой кавалькадой; дополняли этот калейдоскоп кипящей столичной жизни чиновники и стражники, военные, слуги, ремесленники, конюхи, воры, мошенники всех мастей и просто бездельники. Было похоже, что вымощенные камнем площади и главные улицы города не убираются никогда, столько на них было грязи. Что уж говорить о земляных улочках и переулках, где во время дождя, должно быть, можно было утонуть. Филипп с сожалением и горечью понимал, что нынешний, поблекший и разочаровывающий образ Парижа теперь навсегда затмил радостные и удивительные воспоминания детства об этом городе.

Дорога, со слов трактирщика, была недлинной, и она действительно не затруднила Шато-Рено. Выйдя на улицу Сен-Жак, он сразу увидел две башни и ворота Малого Шатле. Мост за ним был весь застроен домами, лишь миновав его, Филипп смог украдкой увидеть величественный Нотр-Дам, пару раз показавшийся сквозь узкие улочки. Второй мост был застроен еще плотнее, поэтому перейдя на другой берег, молодой человек так и не увидел, собственно, самой реки. Зато он увидел колокольню Сен-Жак, ее невозможно было не увидеть – даже среди немаленьких домов она казалась исполином. Где-то здесь должна находиться и лавка торговца тканями. Пройдя чуть дальше по улице, Шато-Рено уже хотел обратиться к кому-нибудь, чтобы узнать, где ее можно найти, но тут же увидел вывеску. На ней довольно искусно был изображен ткацкий станок и скрученные в рулоны разноцветные полотна.

На стук в дверь сразу же кто-то откликнулся:

– Входите, входите, дверь не заперта!

Филипп открыл дверь и оказался в небольшой прихожей. Прямо перед ним была лестница на второй этаж, а слева вход в саму лавку, из которой навстречу шел невысокий, коренастый мужчина. Ему можно было дать лет сорок, сорок пять, он был лысоват, его редкие светлые волосы были зачесаны назад. Ни усов, ни бороды хозяин не носил, потому его лицо казалось идеально круглым. Улыбался он просто, можно даже сказать – по-доброму, но во взгляде все-равно читались и острота, и цепкость.

– Прошу вас, – пригласил хозяин своего гостя, и Филипп услышал в его говоре четкие северные нотки уроженца Нормандии или Пикардии. – Что привело молодого господина в мою скромную лавку?

– Вы ее хозяин? – спросил Шато-Рено.

– Да. Чем могу служить?

– У меня письмо к вам. От господина Бриссара.

– Хорошо. Но прошу вас, заходите.

Оказавшись внутри просторной комнаты, сплошь уставленной тюками и рулонами, Шато-Рено увидел еще двух человек. Возле конторки на высоком стуле сидел и разбирал бумаги черноволосый мужчина лет тридцати пяти с несколько угрюмым выражением лица. Угрюмость его усугублялась почти сросшимися у переносицы бровями и редеющими, как и у хозяина, волосами на макушке, а добавляла мрачного вида черная с легкой проседью бородка клинышком.

В другой половине комнаты перебирала и рассматривала ткани молодая женщина, по одежде похожая на горничную из хорошего дома или на мещанку среднего достатка. Девушка была хороша собой, стройна и у нее были удивительные, непривычные и сводящие с ума любого южанина светлые с рыжеватым оттенком волосы, тщательно уложенные и собранные на затылке в пучок, кроме двух волнистых локонов, придававших всему ее виду какую-то хрупкость и беззащитность. Она чем-то походила на мадонн ван Эйка14 с многочисленных копий: тот же глубокий, задумчивый и загадочный взгляд, который она лишь ненадолго бросила на вошедшего молодого человека, но он успел в это мгновенье отметить серьезность и внимательность ее серых глаз. Правда, в отличие от произведений великого голландца, лицо ее было лишено присущей его героиням пухлости: не казавшееся худым оно было, тем не менее, более выраженным, а еще сосредоточенным и немного нахмуренным. Чем-то она была похожа на хозяина лавки, только казалась то ли опечаленной, то ли задумчивой, и совершенно не улыбалась, как он. Филиппу девушка, несмотря на свою безрадостность, а может именно поэтому, понравилась; сначала она напомнила ему осторожную, чуткую лань, готовую умчаться при первом же шорохе, а потом – грустную, печальную одинокую луну, и Шато-Рено почему-то, совершенно не понятно отчего, стало ее жалко…

– Что ж, сударь, я очень жду его, – вновь заговорил хозяин. – Но почему же сам господин Бриссар не приехал?

– Он не смог. Ему пришлось на некоторое время отплыть по другим делам. Вот это письмо, возьмите, – сказал Филипп и отдал конверт.

Хозяин взял конверт, но сразу вскрывать не стал, а начал вертеть его в руках, глядя при этом на гостя и, нерешительно подбирая слова, произнес:

– Простите, но… Не знаю, как вам сказать… Ведь господин Бриссар должен был потом отвезти одно послание…

– Я знаю.

– Вот как?

– В Лион, не так ли?

– Да… В общем, да.

– Я готов это сделать за господина Бриссара.

– О! Спасибо. Но, простите, как же так получилось, что вы, сударь, делаете нам такую услугу. Вас попросил господин Бриссар?

За простотой вопросов и доверительной улыбкой хозяина читался сильнейший интерес и желание разузнать о том, как Филипп получил этот конверт. Это Шато-Рено понял сразу, но он не знал, что отвечать. Рассказать все, как было на самом деле? Можно ли упоминать про Николя или нет? В конце концов, если брат ничего не сказал на сей счет, значит и скрывать тут нечего.

– Нет. Меня попросил господин де Шато-Рено, – честно ответил Филипп.

– Ах так! Ну тогда все понятно, все ясно, я наслышан о господине де Шато-Рено! Господин Бриссар мне много рассказывал про своего компаньона! Разрешите же мне, наконец, представиться, молодой человек. Я – мэтр Фламель. Как вы понимаете, я занимаюсь торговлей тканями, нитками, шерстью и другим сопутствующим товаром. Это моя дочь Адель, а это – господин Турвиль, мой главный помощник. Будет ли мне разрешено узнать ваше имя, сударь?

Филипп на секунду засомневался, вспомнив предупреждение брата, но потом решил, что ничего опасного в этом нет:

– Меня зовут Филипп де Шато-Рено.

– Так вы, сударь, значит, брат господина Николя! Тогда мне тем более все ясно! Кому же и доверять, если не брату! Ну так я, с вашего разрешения, сударь, прочту это послание?

– Извольте, мэтр Фламель.

– Я сердечно прошу вас не уходить пока. От содержания этого письма зависит мое послание в Лион.

– Я подожду.

Письмо, видимо, не было длинным. Мэтр Фламель, прочитав его, несколько секунд стоял задумавшись, а потом снова заулыбался и с учтивостью заговорил:

– Господин де Шато-Рено, я готов буду передать вам письмо в Лион послезавтра. Сможете ли вы подождать до пятницы?

– Конечно.

– Это просто замечательно! Тогда я жду вас в пятницу. После обеда приходите в любое время, письмо будет готово.

– Я приду.

– Еще раз от всего сердца благодарю вас, сударь! Вы очень добры!

– До свидания, господин Фламель.

– До свидания, господин де Шато-Рено, до пятницы. Желаю вам приятно провести время в Париже!

С чувством выполненного долга Филипп вышел на улицу Арси. Он решил воспользоваться советом хозяина «Капуцина» и на самом деле прогуляться до ратуши, но не для того чтобы посмотреть на сегодняшнюю казнь, а чтобы увидеть ту самую знаменитую и жуткую Гревскую площадь, на которой когда-то были казнены Анн де Бур15 и граф Монтгомери16.

Но казнь действительно ожидалась сегодня, и сотни людей двигались в направлении ратуши, вытекая маленькими ручейками из узких переулков, сливаясь в потоки на улицах и, наконец, образуя настоящее человеческое море на самой площади. Место, где столько людей приняли страшную смерть, и притягивало и отталкивало Шато-Рено. Он знал, что за долгие века на знаменитой площади было казнено множество убийц, отравителей, разбойников и еретиков, при этом использовались самые разнообразные и изощренные способы лишить людей жизни, на какие только была способна человеческая фантазия: убийц четвертовали, еретиков сжигали, а фальшивомонетчиков варили заживо в котле. Под еретиками часто имели ввиду протестантов, так что оказавшегося наконец на площади в водовороте людей, пришедших посмотреть на казнь, Шато-Рено стали одолевать мрачные мысли.

«Интересно, – вдруг подумал Филипп, глядя на колышущуюся, галдящую толпу и с трудом протискиваясь через нее, – что больше привлекает этих горожан: зрелище убийства или торжество справедливости»?

Ответ, к сожалению, был очевиден. На лицах людей была радость, какое-то язвительное, злорадное веселье: одни громко обсуждали способы казни, другие нетерпеливо предвкушали появление приговоренного, а кто-то просто хохотал, и почти не у кого не видно было ни жалости, ни хотя бы сочувствия.

Один из горожан, полный краснолицый мужчина, пришел на площадь вместе с маленьким сыном. Ребенку было лет пять или шесть, отец посадил его себе на шею, чтобы тому было все видно. Филипп пришел в ужас от этого, он с горечью и болью подумал о том, каким может вырасти этот ребенок, смотрящий сейчас с детским непосредственным любопытством на приготовление к казни. А рядом стояли две молодых девушки, они о чем-то говорили друг другу на ухо, а потом озорно смеялись и все время вставали на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что происходит впереди.