Ледовый Гамбит

Пролог. Падение деспота.

Пролог.

Седан уверенно шёл по бесконечной ленте шоссе.

Нельзя сказать, что скорость была запредельной, но седой мужчина, крепко сжимавший руль, давно перешагнул тот возраст, когда кровь требует адреналина. Машина двигалась ровно, убаюкивающе, отсекая шумом покрышек дорожные мысли.

Вчера, прямо перед выездом из бурлящего Пекина, предательски прихватило сердце — тупой, давящей болью в груди. Мои помощники и фигуристы поехали поездом, настойчиво звали с собой, но после вчерашних выматывающих выступлений мне до судорог хотелось побыть в полном одиночестве. В мои восемьдесят лет нормальные люди уже давно греют старые кости на побережье какого-нибудь тёплого моря, нянчат правнуков и никуда не спешат. А я? А я продолжаю изо дня в день мерзнуть на ледовых аренах.

Уже больше тридцати лет я живу в Китае. Семьи у меня так и не сложилось — пустой дом, где никто не ждёт. За спиной шепчутся, будто я сухарь и деспот, который, кроме прозрачного холодного льда, в этой жизни ничего и никого никогда не любил. Что ж, на льду я действительно тиран, отрицать глупо. Без этого чемпионов не вырастить.

В далёком 2002 году меня пригласили на тренерскую работу в Поднебесную. За плечами тогда уже был солидный опыт во Франции и Америке, хорошие показатели учеников на международных стартах — всё это обеспечивало мне безупречное резюме. Но в сытой Европе и прагматичных Штатах я оставался лишь наёмником: ставил прыжки, подчищал программы, зависел от чужих систем. Предложение же из Китая полностью развязывало мне руки. Оно давало редкую, почти абсолютную свободу: возможность построить тренировочный процесс с нуля, жестко, по-своему, без оглядки на чиновников и федерации. Грех было не воспользоваться таким шансом. Но, если честно, ещё сильнее тогда хотелось просто сбежать, сменить обстановку и начать всё сначала.

И вот — тридцать лет в Харбине пролетели как один затянувшийся прокат.

Я всегда работал только с одиночниками. Парное катание — это, безусловно, лепота, чистая эстетика и синхронность. Но в парах, как мне всегда казалось, теряется подлинная индивидуальность. В них нет этого отчаянного, яростного стремления оторваться от всего мира, остаться один на один со стихией, вложить всю свою первобытную мощь, характер и боль в вечное, безостановочное движение на коньках. Одиночник на льду — это воин.

Прошедший чемпионат Китая вытянул из меня последние соки. Нет, первые места, разумеется, остались за моими воспитанниками, золото мы забрали, но крови они мне попили знатно.

После домашней Олимпиады в Пекине в стране начался настоящий бум фигурного катания, катки росли как грибы, но общий уровень всё равно пока объективно отставал от России, Европы и США. Мои китайские ученики — невероятно упорные, прыгучие, фантастически исполнительные и уважительные. Но наша харбинская школа оказалась на голову выше всех остальных в стране, и именно это превосходство их расхолаживает. Детство в одном месте ещё играет, лезет наружу сытая вальяжность. Вот эта их внезапная самоуверенность, глупые ошибки на ровном месте чуть не довели меня на этой неделе до инфаркта. Слава Богу, в финале собрались, прокатались чисто, всё обошлось.

Мысли тягуче проносились в голове, сменяя друг друга под негромкий рокот мотора.

До Харбина оставалось ещё триста километров пути. Позади — больше тысячи. В моем возрасте совершать такие автопробеги — чистой воды безумие, не для таких подвигов это тело. Но этот ровный гул дороги и одиночество были мне сейчас необходимы как воздух.

Тяжёлый грузовик, внезапно выскочивший со второстепенной дороги на трассу, на полном ходу снёс небольшой внедорожник, буквально вышвырнув его на полосу встречного движения. Скрежет сминаемого металла утонул в гулком эхо дорожной катастрофы.

Уже в вечерних новостях китайских телеканалов дикторы с прискорбием сообщили о трагической гибели человека, когда-то приехавшего в Поднебесную из далёкой Грузии и посвятившего тридцать два года своей жизни развитию китайского спорта.

Но сам водитель этого разбитого внедорожника уже не слышал новостей. Его неожиданный, страшный полёт впечатался в гаснущую память намертво. Яростный удар, звон бьющегося стекла — и внезапное, оглушающее ощущение абсолютной свободы. Больше ничего не держало, земное притяжение исчезло. Вокруг сомкнулась глухая, непроглядная темнота, но я сам стал крошечной огненной точкой, которая на бешеной скорости неслась сквозь бесконечное пространство, не встречая на своём пути никаких преград и препятствий.

А затем тьму безжалостно расколол ослепительно яркий свет, и откуда-то из этой чистой белизны раздался спокойный, громовой вопрос:

— И куда это ты собрался? Нет, дорогой, так не пойдёт. Столько людей сейчас искренне переживают за тебя, молятся, со слезами на глазах благодарят за твой великий труд. Все они в один голос говорят, что ты мог бы сделать ещё так много...

— Но мне здесь хорошо... — мысленно выдохнул я в этот свет. — Я наконец-то счастлив.

— Ты-то, может, и счастлив, — эхом отозвался голос. — Но мне вот безумно интересно: а смог бы ты на самом деле достичь большего?

— Я свой путь прошёл. Честно. Так, как мог и как сам хотел. И я ни о чём не жалею.

— Свой земной путь ты действительно прошёл, — согласился невидимый собеседник. — Но дам-ка я тебе ещё один шанс. Мне всё-таки очень любопытно взглянуть на результат в новых условиях.

Я замер, и посреди этой ослепительной белизны меня обожгла внезапная, пугающая мысль.

— Стой... Но если я вернусь назад и что-то изменю? Что будет с моим миром? С моей школой, с ребятами, которые только что выгрызли это золото? Мои шаги перечеркнут всё, что я создал там, на Земле?

— Не переживай о своей реальности, мастер, — свет вокруг ласково дрогнул, прогоняя мой страх. — Родная тебе ветвь мироздания останется абсолютно нетронутой. Всё, что ты там построил, твоя история, твои ученики и их триумфы — всё продолжит жить своим чередом. Я отправлю тебя в параллельное отражение этого мира. Ты начнешь с чистого листа, в новой, отдельной вселенной, и твои будущие поступки никак не навредят прошлому.

— Тогда... ладно, — я почувствовал, как с души свалился огромный, давящий камень. — Любопытно. Но в каком качестве я вернусь? Снова тренером? Моя прошлая жизнь... старая травма в молодости навсегда заперла меня у бортика. Она забрала у меня мою собственную мечту быть фигуристом, вынудив всю жизнь лишь смотреть на лёд чужими глазами. Я больше не хочу быть просто зрителем.

Свет вокруг внезапно вспыхнул теплым, торжествующим золотом.

— Твои уникальные тренерские знания, наработанный десятилетиями опыт, а главное — вся твоя мышечная память и доскональное понимание техники прыжков твоих лучших учеников останутся при тебе. Ты будешь детально помнить особенности биомеханики каждого из них, что позволит тебе развиваться с невероятной скоростью и, если захочешь, максимально эффективно передавать этот гениальный опыт другим. Но в этот раз ты получишь тело подростка. Абсолютно чистый, гибкий, здоровый материал, у которого нет и никогда не было никаких физических травм. Ты сможешь сам стать действующим фигуристом и показать этому новому миру лучшие, сложнейшие элементы, которые существовали на момент твоей смерти. Четверные прыжки, невероятная хореография, безумные каскады будущего — всё это будет подвластно твоим новым ногам. Удиви их, мастер.

Я не успел ничего ответить — дыхание перехватило от дикого, пьянящего восторга и легкого испуга перед тем, каково это — снова стать мальчишкой.

— Ну а за твою честно прожитую прошлую жизнь лови заслуженный бонус, — одобрительно прогудел голос. — Последние несколько десятилетий ты буквально не разлучался со своими гаджетами. К великому сожалению, материальные вещи я не могу дать тебе с собой. Но отныне ты будешь связан с мировой информационной сетью напрямую. Твой разум сможет мгновенно, силой мысли получать любую текстовую, историческую и техническую информацию со всей планеты... правда, только до момента твоей сегодняшней гибели.

В ту же секунду неведомая сила скомандовала пространству, и меня мощным, безжалостным толчком швырнуло обратно — в холодную, закручивающуюся вихрем темноту.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Берлинская защита») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

Глава 1. В коротких штанишках (Пробуждение в Чите 1952 года).

Глаза открывались мучительно тяжело, словно веки налились свинцом. Затылок и шею пронзила тупая, пульсирующая боль. Руки и ноги казались абсолютно ватными: я физически чувствовал их присутствие, но в то же время они оставались совершенно неподъёмными, чужими. Зрение фокусировалось медленно, картинка перед глазами расплывалась, превращаясь в размытые световые пятна. Из черного бумажного раструба радиорепродуктора на стене глухо доносился торжественный марш Дунаевского.

— Влад, а Влад, слышишь? Потерпи немного, за доктором уже послали. Сейчас Михалыч прибежит, всё будет хорошо, не прерывайся только!

Во рту было сухо и горько, словно я наглотался известковой пыли. Кое-как сфокусировав взгляд, я разглядел парня в простых черных сатиновых физкультурных трусах и растянутой х/б майке, который стоял на коленях прямо надо мной. Женька. Я был уверен в этом на все сто процентов, но сознанием умудрённого тренера точно знал, что вижу этого пацана впервые в жизни. И одновременно с этим в моей голове преспокойно жило другое знание: мы учимся в одном классе и вместе ходим в секцию спортивной гимнастики. Две разные памяти причудливо переплетались в один узел.

— Что... случилось, Женя? — голос прозвучал глухо, еле слышно.

— Да ты с перекладины слетел неудачно на соскоке, вот головой об мат и приложился. Леонидыч строго-настрого сказал, чтобы ты лежал и не вздумал вставать. Наш физрук сам за директором побежал.

В этот момент массивные дубовые двери распахнулись. В школьный спортзал — высокое, пахнущее мастикой для пола помещение с массивными деревянными шведскими стенками и огромным, в тяжелой багетной раме, портретом товарища Сталина в маршальском кителе под самым потолком — тяжело пыхтя, влетел Михалыч, наш школьный врач. Маленький, абсолютно лысый и кругленький, он напоминал суетливого колобка в наспех накинутом, жестко накрахмаленном белом халате поверх глухого гражданского костюма. Следом за ним, чеканя шаг, вошел директор школы в строгом суконном сталинском кителе.

Доктор опустился рядом со мной на корточки и тут же принялся аккуратно прощупывать мои плечи своими теплыми, пухлыми пальцами:

— Так, Ворон, аккуратно. Голова, шея — не болит? Сильно тошнит?

— Александр Михайлович, шею тянет, но не сильно. Вот только руки и ноги какие-то тяжелые... Будто налитые свинцом, поднять не могу.

Не успел доктор ответить, как в двери спортзала ворвался настоящий маленький вихрь. Моя мама — Тамара Эрастовна Ворон, в девичестве Цулукидзе. Она работала здесь же, в школе, преподавателем музыки. Её тёмные глаза были расширены от ужаса, а скромная, уложенная валиком прическа слегка растрепалась. Она пахла строгими духами «Красная Москва» и свежими нотными тетрадями.

— ჩემო ძვირფასო, რა მოხდა? სად გტკივა? (Мой дорогой, что случилось? Где болит?) — взмолилась она, падая на колени с другой стороны от меня и хватая своими тонкими, музыкальными пальцами мою холодную ладонь.

Глядя в её бледное от страха лицо, я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Этот старик из Пекина внутри меня истосковался по материнскому теплу за долгие тридцать лет одиночества в Китае.

— Мама, всё хорошо, правда... Не волнуйся, слышишь? Всё будет хорошо. Я тебя очень люблю.Михалыч мягко, но решительно взял маму за плечи, отстраняя от меня:

— Тамара Эрастовна, успокойтесь, ради Бога. Из Первой центральной больницы карету скорой помощи уже вызвали, доктора вот-вот приедут. Чита у нас хоть и разрослась, но доберутся быстро, растрясти не должны. Надеюсь, ничего страшного, обычное сильное сотрясение. Лежать, не двигаться.

У мамы крупными каплями покатились слёзы из глаз. Видеть её плачущей было невыносимо. Забыв про все запреты, я упрямо попытался приподняться на локтях, чтобы обнять её, но сознание тут же вспыхнуло острой болью, вождь на портрете под потолком вместе со старой Читой и всем миром вокруг крутанулся, и наступила глухая, спасительная темнота.

Парень лет четырнадцати смотрел на меня умными, не по годам всезнающими глазами, словно терпеливо ожидая, пока я обращу на него всё своё внимание. Наше молчание затягивалось, хотя здесь, в этой бескрайней глухой пустоте, время не имело абсолютно никакого значения.

Первым не выдержав он. Шагнув чуть ближе, мальчишка тихо, но твердо проговорил:

— Мне пора. Я ухожу. Но моя память, всё, что я знал и умел, остаётся с вами. Присмотрите за мамой, пожалуйста... И очень вас прошу: никогда не говорите ей, что вы — это не я.

Он развернулся и медленно, растворяясь в серой дымке, растаял в пустоте.

Я остался один. Что ж, пришло время подвести итоги и посмотреть, что мы имеем в прикупе.

Итак, отныне мне четырнадцать лет. Рост для этого возраста отличный — 178 сантиметров, плечистый, сухой, вес всего 58 килограммов. Физически пацан развит просто великолепно, фигура — как у молодого Аполлона, высеченного из мрамора. В школе перекладина, брусья и кольца захватили его целиком. Прежний Влад на этих снарядах чувствовал себя абсолютно свободным от законов физики. В общем, дочувствовался... сорвался на соскоке. Теперь вот я вместо него полностью свободен. И, надо признать, этот «материал» для фигурного катания — настоящая тренерская мечта. Звонкий, легкий, прыгучий.

Мама — преподаватель музыки. Благодаря её генам и часовым репетициям я теперь с легкостью играю на фортепиано, гитаре, скрипке, баяне и даже на саксофоне. На гитаре-то я и в своей прошлой жизни неплохо брынькал, клавишные пришлось освоить позже, когда сам начал подбирать и монтировать музыку к выступлениям своих учеников... А вот скрипка и саксофон — это совершенно новый, удивительный опыт, пальцы сами помнят гриф и клапаны.

Мама из «бывших» дворян. Разумеется, сейчас, в—пятьдесят втором году, об этом на каждом углу молчат ради собственной безопасности. Но благодаря её воспитанию к моему солидному багажу из английского, французского и китайского языков железно добавились отличный немецкий и свободный испанский. Настоящий полиглот в советской провинции. Ещё мама упорно учила своего сына рисовать и всегда искренне огорчалась, что у мальчишки ничего не получается, кроме корявых клякс. Ну, тут я смогу её порадовать. Шедевр мировой живописи на холсте я, конечно, не напишу, но наброски и эскизы костюмов для фигуристов в своей прошлой жизни всегда чертил сам — точно зная, как именно ткань должна играть в динамике прыжка.

Отец — Иван Петрович Ворон. Именно так, строго и официально. Он очень не любит, когда его называют банальным «папа» — только Отец, с заглавной буквы. Суровый, несгибаемый человек, тренер по хоккею с шайбой. Во мне — вернее, в прежнем Владе — он давно и глубоко разочаровался. Сам когда-то за руку привёл сына на каток, поставил на жесткие коньки, мечтая вырастить хоккеиста, а пацан плюнул на спорт для настоящих мужчин и выбрал какую-то девчачью, по мнению отца, гимнастику. Что ж, придется вернуть Ивана Петровича на каток, пускай и не совсем так, как он мечтал.

Из явных и досадных недостатков новой жизни — нужно снова ходить в среднюю школу. Сидеть за партой с малолетками после тридцати лет тренерского деспотизма — то еще испытание для нервов.

Но с гимнастикой я завязываю однозначно. Лёд — вот куда мы отныне направим всё моё рвение, опыт и эту потрясающую молодую физику. У нас в Чите фигурное катание, конечно, номинально существует, но сейчас, в начале пятидесятых, это именно что унылое «катание» по кругу под баян, без единого намека на спорт высоких достижений. Теперь оно станет подлинно Фигурным. Я лично об этом позабочусь.

На дворе — сентябрь одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Иосиф Виссарионович ещё жив, а советский спорт только-только триумфально вернулся с летней Олимпиады в Хельсинки. Ровно через четыре года, в одна тысяча пятдесят шестом году, пройдут зимние Олимпийские игры в Кортина-дАмпеццо, где фигуристы со всего мира впервые разыграют медали. И я обязан, я просто кровь из носу должен быть там, на главном льду планеты.

Приняв это окончательное решение, я глубоко вздохнул, открыл глаза и осмотрелся вокруг, возвращаясь в реальный мир.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 2. Сталь и пластик грядущего века.

Глава 2.

— Мужики, глядите-ка! Сосед наш очнулся. Смотрите, не прошло и недели, а он глаза продрал! — зычно произнес рыжий дядька с приметным носом-картошкой.

Ещё трое мужчин в застиранных больничных халатах поверх нижнего белья оторвались от засаленной колоды карт и с любопытством уставились на меня. Один из них, древний старик, внимательно всмотрелся в моё лицо из-под кустистых седых бровей и примирительно прошамкал беззубым ртом:

— С возвращением вас, молодой человек, с возвращением. Считай, пять дней в себя не приходили, мы уж грешным делом думали — всё, отдал Богу душу.

— Попить... можно? — еле слышно прохрипел я, чувствуя, как пересохший язык неприятно царапает нёбо.

Рыжий сосед тут же спохватился. Бросив карты на тумбочку, он поспешно налил воды из стеклянного графина в гранёный стакан. Бережно, со свойственной простым рабочим людям грубоватой заботой, он приподнял мою голову вместе с жесткой, набитой пером подушкой и поднёс стакан к моим сухим, потрескавшимся губам.

В этот самый момент тяжелая деревянная дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь буквально вплыла женщина в белом халате необъятных, монументальных размеров. Похоже, это была местная санитарка или старшая медсестра.

Её голос, прозвучавший подобно иерихонской трубе, мгновенно затопил всё помещение:

— Замерли все! Ну-ка, цыц!

Она практически мгновенно, несмотря на свою грузную комплекцию, материализовалась рядом с моей койкой. Одним точным, отработанным движением её мощная рука перехватила подушку, а вторая аккуратно забрала у рыжего стакан с водой. Повернувшись ко мне, она внезапно сменила гнев на милость и ласково проворковала:

— Не спеши, касатик. Потихоньку давай, маленькими глоточками пей.

Затем она резко развернулась к притихшим карточникам, и её грозный бас снова заставил зазвенеть оконные стекла:

— Что же вы за люди-то такие, а? Ясно же вам говорил доктор: не трогать малого! А вы своими загребущими руками сразу хватаете всё, лезете, куда не просят! Вот Пантелеймон Иннокентьевич на обход придёт, я ему всё до единого слова расскажу. Попляшите вы у меня тогда, голубчики! Вмиг из палаты на мороз вылетите!

Было отчетливо видно, как мои соседи по палате заметно побледнели при упоминании грозного доктора, а древний дед даже строго, с обидой посмотрел на медсестру из-под кустистых бровей:

— Ивановна, ты чего это лихое надумала? Парень же попить попросил, чисто по-человечески, вот мы и решили помочь. Зачем Иннокентьевича беспокоить лишний раз по пустякам? У него и так работы выше крыши.

Ивановна, молча дождавшись, пока я осушу стакан до самого дна, строго показала рыжему глазами на стеклянный графин. Тот всё понял без слов, мгновенно подскочил и снова наполнил стакан до краев. Я благодарно кивнул мужчине и опять прильнул губами к прохладному стеклу. Жизнь окончательно возвращалась в затекшее тело.

Когда я допил вторую порцию, медсестра еще раз внимательно, по-хозяйски оглядела притихших мужчин.

— Так, шулеры, всё! Живо все по своим койкам, карты припрятать! Пойду я за доктором. Пантелеймон Иннокентьевич строго-настрого приказал: как только малец очнется, сразу же бежать за ним, в любую минуту дня и ночи.

С этими словами она развернулась и величественно выплыла из палаты, словно пава.

Оставшись в относительной тишине, я принялся внимательно осматривать место своего временного заключения. Палата представляла собой комнату самых средних размеров: шесть стандартных железных кроватей с панцирными сетками, возле каждой из которых теснилось по обшарпанной деревянной тумбочке. Одно узкое, высокое окно, простой стол посередине и пара колченогих стульев. Стены и высокий потолок были густо побелены известью, которая от времени пошла глубокими, причудливыми трещинами. Пол — обычный, дощатый, покрашенный въевшейся в дерево грязновато-бордовой краской. А под самым потолком, на засиженном мухами витом шнуре, сиротливо покачивалась одинокая, голая лампочка Ильича.

Но была одна очень важная деталь, которую я, как опытный тренер, подметил мгновенно. Моя кровать существенно отличалась от остальных. У всех моих соседей матрасы глубоко провисали под весом тел, превращая постели в неудобные гамаки. Под моим же матрасом лежал абсолютно жесткий, ровный деревянный щит — классическое медицинское предписание при тяжелых травмах шеи и подозрении на повреждение позвоночника. Значит, приложился я на той злополучной перекладине действительно на совесть.

Мужики тем временем послушно разошлись по местам, в палате воцарилась напряженная тишина, и все мы приготовились ждать прихода загадочного Пантелеймона Иннокентьевича.

Через некоторое время тяжелая дверь палаты снова послушно скрипнула, впустив уже знакомую нам медсестру Ивановну. Следом за ней, не спеша и с истинно профессорским достоинством, вошел пожилой подтянутый мужчина в безукоризненно чистом белом халате. Из нагрудного кармана его кителя солидно поблескивал массивный серебряный прибор.

— Добрый день, голубчики, — мягким, интеллигентным баритоном произнес он, окинув палату теплым взглядом. — Как ваше самочувствие?

Практически отрепетированным, почти пионерским хором соседи-карточники дружно отозвались со своих коек:

— Спасибо, Пантелеймон Иннокентьевич! Поправляемся! Вашими молитвами!

— Вот и молодцы, — доктор удовлетворенно кивнул и подошел вплотную к моей кровать. Он внимательно посмотрел мне в глаза, пощупал пульс на запястье своими сухими, пахнущими карболкой пальцами и добродушно улыбнулся: — Ну а вы, молодой человек, могу сказать определенно — в рубашке родились. Так страшно сорваться с перекладины на полной скорости и отделаться всего лишь глубоким рассечением кожи на затылке да парой синяков... Это настоящее чудо. Ну-ка, давайте проверим ваши рефлексы. Попробуйте пошевелить руками и ногами.

Приложив некоторое волевое усилие, я заставил новое, еще плохо слушающееся тело подчиниться. С трудом, но мне удалось поднять над одеялом сначала руки, а затем немного приподняться и согнуть в коленях ноги.

— Вот и славненько, — Пантелеймон Иннокентьевич довольно потер ладони. — Вы только не спешите, голубчик. Главное — реакция есть, нервная проводимость в полной норме. Еще пару дней постельного режима, и сможете снова бегать, прыгать и крутить свои кульбиты. Ну а теперь отдыхайте, не буду вас утомлять.

Попрощавшись с палатой легким кивком, доктор величественно вышел вместе с Ивановной. Едва за ними закрылась дверь, по комнате пронесся дружный и громкий вздох облегчения. Мужики зашевелились, снова потягиваясь к своим припрятанным картам.

Я же закрыл глаза и задумался. Раз всё цело, значит, пора срочно приводить этот залежавшийся «материал» в полный порядок. Опыта восстановления фигуристов после самых тяжелых травм в моей прошлой жизни хватало с избытком. Начинать нужно было с малого, не перегружая суставы. Прямо под одеялом я принялся поочередно, на несколько секунд напрягать и расслаблять мышцы рук, затем ног, пресса и, наконец, спины. Настоящая изометрическая гимнастика будущего в антураже советской больницы. Дело шло туго, тело казалось налитым свинцом, но тренировки приносили плоды — кровь быстрее побежала по жилам.

Вечером, сразу после окончания смены, меня пришли навестить родители. Мама, едва переступив порог, счастливо, со слезами на глазах заулыбалась, бросившись к моей койке со свертком домашних пирожков. Отец же, Иван Петрович, остался стоять у дверей, заложив руки за спину. Он внимательно, тяжело осмотрел меня с ног до головы своим фирменным хоккейным взглядом и скупо, сквозь зубы выдавил лишь одну короткую фразу: