Риола

Под навесом пахло сухой пылью, старой ржавчиной и тряпьём, долго лежавшим в темноте. Пахло и самим островом — сладковато, как подгнившая трава, с примесью озона, который после каждой беззвучной вспышки оседал на языке металлическим холодком. Сырость впитывалась в одежду, делая её тяжелой и липкой, а странный аромат гниения напоминал о том, что даже сам камень острова под их ногами не вечен и поддаётся эрозии Метаморфоз.

За краем острова полыхнуло. Резко, без предупреждения. Свет был таким ярким, что прорезал даже закрытые веки, оставляя после себя фиолетовые пятна в глазах. Белая трещина разорвала узор над горизонтом сверху вниз и погасла, не оставив следа. Гвард не обернулся. Он досчитал про себя до четырех. Один — замирает сердце. Два — кровь стучит в висках. Три — пыль начинает вибрировать. На «четыре» пришёл рокот — низкий, вибрирующий, не столько слышимый, сколько ощутимый ступнями. Звук шёл из самых глубин пустоты, окружающей их остров, проходя сквозь толщу скалы и поднимаясь к подошвам сапог. Каменная плита под ногами едва заметно дрогнула. Пыль приподнялась между досок навеса и висела в воздухе, словно в невесомости, хаотично двигаясь в лучах ржавого света, прежде чем найти покой на поверхности припасов. Здесь всё оседало медленнее, чем положено, физика этого места постепенно сдавала позиции, уступая место законам полей Метаморфоз.

Сколар сидел на перевёрнутом ящике. Ящик был сколочен из обломков старой обшивки, на нем ещё виднелись следы полустёртых маркировок на забытом языке. Поза была неудобная, колени торчали в стороны, спина согнута, но он сидел так уже час и не шевелился. Его неподвижность была сродни поведению ящерицы, которая замерла на солнце, выжидая добычу или прячась от хищника. Перед ним на расстеленной тряпице лежал крепёж — крючья, скобы, дужки, обрезки проволоки, пара заклёпок. Он брал железку, подносил к глазам, цокал языком и бросал либо в один мешочек, либо в жестянку у ноги. Жестянка отзывалась коротким звяком, и звук этот повторялся через неравные промежутки, как капли с крыши.

Джови ходил рядом. Он вообще не умел стоять на месте: переступал, перекладывал вещи из руки в руку, оглядывался на каждый звук. В руках у него каким-то образом помещалось сразу много: две фляги, моток верёвки, фильтр, который он вертел перед глазами с таким лицом, будто держал не тряпицу с углём, а что-то, что сейчас рассыплется в пальцах от неосторожного дыхания. Ходил он осторожно, но выходило всё равно шумно: то заденет локтем стойку навеса, то зацепится ремешком сумки за угол ящика. Каждый раз он коротко охал, поправлял вещи, и через минуту всё повторялось. Он старался быть полезным и от этого мешал ещё больше. Сколар не поднимал головы, но Гвард видел, как у старика дёргается жилка на виске всякий раз, когда Джови задевает что-нибудь.

Риола укладывала вещи в мешки. Без суеты. Её мешки были из плотной, непромокаемой ткани. Она брала предмет, разворачивала, проверяла, снова сворачивала и опускала в мешок — ровно туда, где ему было место. Каждое движение было выверено, как в танце или в хирургической операции. Ни одного лишнего движения. Гвард ловил себя на том, что следит за её руками краем глаза, хотя старался не смотреть. Руки у неё были ловкие, с тонкими запястьями, и работала она так, будто заранее знала вес каждой вещи и место, куда та ляжет. В её точности было что-то магическое, противостоящее хаосу, который творился в небе. Это волновало его больше всего. Но и вместе с тем Гварда раздражало, что даже в такую минуту у него остаются силы на чувства, которые он давно считал обузой.

Гвард перевёл взгляд на доску. Ему нужно было прервать этот поток мыслей, вернуть себе контроль. Положил на место моток проволоки, взял флягу, встряхнул. Вода глухо плеснула внутри.

— Нет, — сказал Сколар.

Слово оборвало шорох вещей. Гвард не обернулся, но услышал, как Джови замер. Тишина вышла мгновенная, полная, как будто кто-то накрыл площадку ладонью. Даже ветер, казалось, перестал свистеть в щелях навеса, ожидая продолжения.

— Что — нет? — спросил Джови и голос у него дрогнул, как у человека, которого застали за чем-то стыдным.

— Что бы это ни было, — сказал Сколар, не поднимая головы, — нет.

Старик продолжал рассматривать очередную скобу, поворачивая её так, чтобы ржавый свет падал на возможные микротрещины.

— Это запасной крюк, — произнёс Джови и поднял предмет, который он с таким трудом отыскал в грудах хлама. Крюк был тяжелым, из серого железа, покрытого тонким слоем рыжего налёта.

— Это кусок чьей-то ностальгии по железу. Он гнутый, – спокойно сказал Сколар

Джови поднёс крюк к глазам. Он пытался найти тот самый дефект, о котором говорил старик, но его глазам не хватало опыта. Гвард обернулся ровно настолько, чтобы видеть его профиль. На лице парня читалось отчаяние человека, который хочет быть полезным, но терпит фиаско в мелочах. Парень зажал крюк между большим и указательным и попробовал выпрямить. Пальцы напряглись, побелели на суставах, на шее выступила жила. Джови весь подался вперед, вкладывая в это бессмысленное действие всю свою неуёмную энергию. Крюк не поддался — только слегка скрипнул. Этот скрип был жалобным, почти человеческим стоном усталого металла.

— И если ты сейчас скажешь, что он «может пригодиться», — продолжал Сколар всё тем же ровным, ленивым голосом, — я заставлю тебя тащить всё, что «может пригодиться». Включая вон тот камень.

Он кивнул, не глядя, куда-то в сторону стены, где у основания лежал обломок плиты. Обломок весил не меньше тридцати фунтов и был покрыт едким зелёным лишайником.

— Камни тоже иногда пригождаются. Особенно когда ими бьют по голове.

Джови медленно, не отрывая взгляда от старика, положил крюк обратно на край ящика. Положил и отдернул руку, будто обжёгся. Отказ Сколара был для него ударом, который он пытался перенести с достоинством, но выходило плохо.

— Понял, — сказал он тихо.

Несколько секунд было спокойно. Ветер с полей Метаморфоз толкнул под навес волну сухого воздуха. Он пах озоном, сладкой гнилью и ещё чем-то — холодным, как металл, долго лежавший на морозе. Гвард почувствовал, как этот ветер прошелся по лицу, и на секунду закрыл глаза. Ему показалось, что невидимые пальцы Метаморфоз касаются его кожи, проверяя его на прочность перед тем, как взяться всерьез.

Джови уже тянулся к следующему предмету. Его энтузиазм невозможно было подавить надолго, он снова искал чего-то, что могло бы послужить оправданием его присутствия здесь.

— А это?

Он поднял небольшой цилиндр, обмотанный несколькими слоями потемневшей марли.

— Это фильтр, — ответил Сколар, не меняя позы. Его внимание было приковано к очередной заклёпке.

— Я знаю, что фильтр. Просто… — он замолчал, повертел вещь в пальцах. — Он настоящий?

Сколар наконец поднял взгляд. Глаза у него были светлые, выцветшие, с красными прожилками, и смотрели без всякого выражения — так смотрят на стену.

— Нет, Джови. Игрушечный. Чтобы вода перед смертью посмеялась над нами.

Джови дёрнул уголком рта. Не то смутился, не то хотел улыбнуться. Улыбка всё-таки вышла — кривоватая, детская, и от неё у Гварда что-то сжалось под рёбрами. Эта улыбка была слишком живой для места, которое медленно умирало.

— Я просто никогда не видел такой близко.

Джови осторожно провёл пальцем по марле, ощущая под ней твердость угольной крошки.

— Берем только то, что работает. — Сколар вернулся к крепежу, и жестянка снова звякнула. — Еду. Воду. Инструменты. Тросы. Фильтры. Защиту. Остальное остаётся здесь.

Он произносил это как заповедь, которую каждый из них должен был выжечь в своей памяти.

Риола ничего не сказала. Она была воплощением действия, лишенного словесного мусора. Риола взяла один из мотков верёвки и провела пальцами по волокнам — не торопясь, как по чужой шерсти. Её пальцы чувствовали каждую неровность, каждый узел, каждую возможную точку разрыва.

Она остановилась на внутреннем витке. Её пальцы замерли, как у музыканта, почувствовавшего фальшивую ноту.

— Эту не брать, — сказала она.

Голос у неё был тихий, но такой, что перекрыл и ветер, и далёкий рокот, и звяк жестянки, и в нём не было места для возражений.

Сколар повернулся к ней всем корпусом. Ящик под ним скрипнул, и Гвард услышал, как у старика хрустнуло в пояснице — сухо, как ломается ветка.

— С чего вдруг?

В вопросе Сколара слышалось не столько недоверие, сколько желание получить профессиональное подтверждение.

Она не ответила сразу. Взяла моток обеими руками, поднесла ближе к свету, хотя света под навесом почти не было — только тот ржавый, текучий, что просачивался с полей Метаморфоз сквозь щели в навесе и делал все лица нездоровыми.

В этом свете её лицо казалось высеченным из слоновой кости, холодным и прекрасным одновременно. Показала участок возле самого входа в моток. Там, где витки прилегали друг к другу особенно плотно. Её палец указал на едва заметное истончение волокон, почти скрытое под общим слоем оплётки.

— Здесь её пережало, — сказала Риола. — Долго. Снаружи целая, внутри мёртвая.

Гвард подошёл. Он сделал это, не думая, — просто оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он подошёл раньше, чем успел решить, нужно ли это. Взял верёвку из её рук. На секунду их пальцы оказались рядом, но не соприкоснулись. Между пальцами остался едва заметный зазор. Гвард всё равно отдёрнул руку.

Согнул верёвку. Она подалась, но не так, как должна была. Сопротивление волокон было неоднородным, словно внутри скрывалась пустота. Внутри что-то хрустнуло — несколько волокон лопнули с тихим сухим треском, похожим на звук ломающегося ногтя. Гвард поднял моток выше, разглядывая место излома. В свете вспышек Метаморфоз разрыв казался чёрным провалом.

— Видите? — Он показал лопнувшие волокна.

Джови сглотнул. Кадык у него дёрнулся, и он шагнул ближе, вытянув шею. Парень смотрел на разрушенную веревку с ужасом, будто осознавал, насколько хрупким был мир, в котором он привык доверять вещам.

— Я бы не заметил, — сказал он почти виновато.

— Поэтому и слушай, когда тебе говорят «нет», — буркнул Сколар.

Он хмыгнул — короткий выдох носом, без улыбки. Вернулся к своему крепежу, но Гвард видел, что старик больше не смотрит в жестянку. Он смотрел на Риолу. Этот взгляд был долгим, задумчивым, в нем читалось новое понимание её роли в их маленьком отряде. Не так, как смотрел Джови — с открытым обожанием, — а пристально, оценивающе, как смотрят на человека, который внезапно перестал укладываться в привычную картинку.

— Верёвка у нас теперь с характером, — сказал Сколар. В этих словах была скрытая дань уважения.

— Нет. — Риола взяла моток обратно и отложила в сторону, к вещам, которые не пойдут. — Просто плохая.

Она не смотрела на него, когда говорила. Её внимание уже переключилось на следующий предмет, её мозг работал как сито: пропускал лишнее, задерживал негодное. Гвард заметил, как у неё дрогнула жилка на шее — быстро, один раз. Это было единственным признаком того, что напряжение все же находит выход даже в ней. И отвёл взгляд, потому что снова поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Не на верёвку. На неё. Его воля начинала давать сбои, и это пугало его сильнее, чем приближающийся переход.

Он уже так делал. Смотрел вскользь. На руки. На шею. На то, как она откидывает волосы с лица одним движением головы — коротким, злым, как будто волосы ей мешают жить. На то, как она стоит у края площадки и смотрит на поля Метаморфоз, не боясь. Большинство людей на острове старались не смотреть туда без нужды. Риола смотрела. И в этом было что-то, от чего у Гварда сжималось в груди — не нежность, а скорее тревога.

Он одёрнул себя. Он должен был оставаться Гвардом. Тем, кто доведёт остальных. Впереди был переход. Люди, которые собираются шагнуть за грань, не имеют права таскать с собой лишний груз. И чувства были самым тяжелым из всех грузов, которые он когда-либо пытался нести. Но дело было не в том, что Риола могла стать грузом. Грузом становился его страх за неё. Потому что за неё он боялся бы больше, чем за себя.

Риола взяла со стола старый компас. Медный, с вытертым до белизны ободком. Компас выглядел как артефакт из забытой эпохи, когда стороны света ещё имели смысл. Стрелка дёрнулась, задрожала, замерла на месте. Стрелка рванулась, дёрнулась, будто пыталась куда-то указать, и снова пошла по кругу — бессмысленно, как метания пойманной птицы. Здесь даже север не мог удержаться на месте.

Джови наклонился, едва не ткнувшись носом в стекло. Его любопытство было неисчерпаемым, он все надеялся найти в этих старых вещах ответы, которых не было у людей.

— Он сломан?

В его голосе слышалась надежда на то, что это все же техническая неисправность, а не распад мира.

— Здесь всё сломано, — сказал Сколар. — Некоторые вещи просто честнее остальных.

Риола тихо постучала ногтем по корпусу. Раз. Звук был коротким, сухим, как щелчок взводящегося курка. Стрелка сделала резкий рывок влево, дёрнулась, будто пыталась куда-то указать, и снова пошла по кругу.

— Крепление оси разбито, — сказала она. — Врать начнёт не сразу. В самый удобный момент.

Она знала толк в предательстве вещей и не питала иллюзий.

— Вот ведь неприятно умная, — пробормотал Сколар. В его устах это была высшая степень похвалы, смешанная с легким недовольством от того, что его опыт перестал быть уникальным.

Это прозвучало почти ласково, и Гвард невольно глянул на старика. Тот уже снова перебирал крепёж, но уголок рта у него дёргался — не то усмешка, не то судорога. Сколар редко проявлял эмоции, и это движение было подобно трещине в столетнем льду.

Риола никак на это не ответила. Просто отложила компас к плохим вещам и вернулась к мешку. Она не нуждалась в похвалах, её удовлетворение черпалось из правильности совершаемых действий. Движения у неё были ровные, спокойные, и только Гвард, стоявший ближе всех, видел, как чуть-чуть побелели её пальцы на лямке мешка, прежде чем она заставила их расслабиться.

Джови смотрел на неё. Восхищённо и совершенно не таясь. Для него она была героиней легенд, сошедшей со старых страниц, — решительной, знающей, недосягаемой. Потом спохватился, будто его поймали за подглядыванием, и стал очень внимательно разглядывать флягу, которую держал в руках, — как будто в ней вдруг появилось что-то новое. Он неуклюже пытался скрыть свое увлечение, но его уши пылали так ярко, что это было заметно даже в ржавых сумерках. Гвард заметил, как парень при этом сглотнул и дёрнул плечом. Эта неловкость юности вызывала у него одновременно и жалость, и зависть.

Гвард ничего не сказал. Молча вернулся к доске. Его молчание было его щитом, его способом не допустить хаос внутрь.

Он разложил перед собой то, что предстояло взять. Каждый предмет был проверен не раз, но сейчас он чувствовал необходимость ещё одного осмотра. Две фляги — в разные места. Это было правило, написанное кровью тех, кто потерял всю воду при падении одного мешка. Сухари в тканевых мешочках, просушенные ещё вчера. Запах сухого хлеба был единственным домашним запахом, который они забирали с собой. Высушенный мох, пахнущий йодом. Этот мох был их единственным лекарством, способным остановить инфекцию в мире, где раны отказывались заживать. Ножи, завёрнутые в промасленную тряпку. Фильтры. Карабины. Тросы. Перчатки. Все это оборудование было их внешним скелетом, поддерживающим хрупкие тела. Плащи, пахнущие воском и старостью. Он трогал каждую вещь, проверял крепления, затягивал ремни. Работа успокаивала, но ненадолго. Она была лишь временной анестезией, не способной вылечить причину его тревоги.

Он отошёл к низкой полке у задней стены навеса. Эта полка была его алтарём, местом, где хранились обрывки его прошлой жизни, которую он никак не мог окончательно отпустить.

Полка была неширокая, сколоченная из тёмных досок, кое-где расщеплённых по кромке. На ней лежали вещи, которым не было места ни в одном мешке. Это были якоря, удерживающие его в реальности, которая давно уплывала из-под ног. Обломок деревянной игрушки — не то конь, не то собака, уже не разберёшь, гладкий от бесконечных прикосновений. Гвард не помнил, чья это была игрушка, но его руки помнили её форму лучше, чем лица его близких. Кусок ткани, выцветшей до серого. Ткань сохраняла слабый аромат чего-то давно забытого — может быть, духов, а может, просто чистого летнего воздуха. Старый металлический жетон с обломанным ушком. Цифры на нем стерлись, оставив лишь намёк на личность, которой он когда-то принадлежал. Несколько пуговиц, почерневших по краям, как будто их достали из огня. И фотография. Она была вершиной этой пирамиды памяти.

Гвард долго смотрел на неё. Его взгляд скользил по выцветшим контурам, пытаясь восстановить детали, давно стертые временем.

Снимок был старый, затрёпанный по углам, почти белый от времени. Бумага была тонкой и хрупкой, она рассыпалась бы в пыль, если бы он не хранил её в пластиковом конверте, чудом уцелевшем с прежних времен. Лица исчезли. Остались только расплывчатые пятна — очертания людей, стоящих рядом. Кто-то держал на руках ребёнка. Или не ребёнка. Пятно было слишком нечётким, чтобы понять, кто это был, но поза выражала крайнюю степень защиты и нежности. Позади — не то стена, не то небо. Теперь уже не разобрать, да и какая разница.

Он не прикасался к ней. Боялся, что одно прикосновение разрушит это хрупкое доказательство его существования до острова. Просто стоял и смотрел.

За спиной у него продолжали собирать вещи. Голоса доносились как сквозь воду. Мир припасов и подготовки казался нереальным по сравнению с этими белыми пятнами на бумаге.

— Две фляги в общий мешок не класть, — сказал Сколар. — Если потеряем мешок, останемся без воды.

— Значит, распределить? — в голосе Джови было оживление, как у человека, который наконец догадался сам.

— О чудо. Он учится.

— Малые фляги ближе к телу, — добавила Риола. — Так меньше бьются.

— Я могу взять две, — предложил Джови.

— Ты можешь взять одну, — Сколар не смотрел на него. — И не изображать из себя телегу.

— Но я таскал воду от нижнего колодца.

— Ты уже говорил. Колодец, двенадцать ходок, герой мокрой спины.

— Тринадцать, если наверху не хватало.

Сколар поднял голову, сурово посмотрел на Джови поверх крепежа. Так, что парень переступил с ноги на ногу

— Не порть мне ворчание подробностями.

Гвард взял фотографию. Он не спрятал её сразу. Держал между пальцами, как держат что-то, что боишься смять, но и выпустить не можешь. Она была его единственной связью с миром, где небо было голубым, а земля — неподвижной. Бумага была тонкая, как крыло, и тёплая — впитала тепло его руки за те секунды, что он стоял рядом. Ему казалось, что это тепло — остатки жизни тех людей, что были на ней изображены.

Риола заметила. Она не стала разглядывать — только один короткий взгляд, и снова к мешку. В этом взгляде было понимание и сочувствие, которое она умела скрывать лучше всех. Но Гвард почувствовал этот взгляд, как лёгкое прикосновение к затылку. Это прикосновение было интимнее любого физического контакта. И на секунду, всего на одну, ему захотелось обернуться и встретить его. Он не обернулся.

Джови тоже скосился на фотографию. И тут же отвёл глаза, будто его поймали за подглядыванием в чужое окно. Для него личное пространство Гварда было священным, и он боялся потревожить его призраков.

— А вещи… такие… можно? — спросил он нерешительно. Его вопрос относился не к самой фотографии, а к праву брать с собой вещи, не имеющие отношения к выживанию.

Сколар уже открывал рот. Наверняка у него была наготове едкая фраза о лишнем весе и сентиментальности.

— Нет, — сказал Гвард. Это было ответом не только Джови, но и самому себе.

Джови замолчал, втянул голову в плечи. Гвард всё ещё смотрел на снимок. Потом добавил тише:

— Почти нет.

Сколар усмехнулся — уголком рта, без злости. Он понимал ценность призраков лучше, чем хотел показать.

— Функциональный подход, значит.

Он признал право Гварда на это маленькое безумие.

Гвард убрал фотографию во внутренний карман. Под тунику, ближе к телу. Снимок лег прямо напротив его сердца, став ещё одним слоем его брони. Край снимка ещё секунду белел в прорези, потом исчез. Он поправил ткань, чтобы не торчала. Гвард скрывал свое сокровище от мира, боясь, что поля Метаморфоз могут его осквернить.

— Она ничего не весит, — сказал он. Это оправдание звучало жалко даже для него самого.

— Самое опасное обычно ничего и не весит, — сказал Сколар и был прав: ни одно оружие не могло причинить столько боли, сколько воспоминание о потерянном рае.

Повисла пауза. Мир вокруг них казался замершим в ожидании их решения. С полей потянуло холодом — не настоящим, а тем особым холодом, который ползёт не по коже, а по костям, как будто его вдувают прямо под одежду. Это был холод самого небытия. Гвард вернулся к доске, обвёл взглядом разложенные вещи. Фляги, мешки, тросы, ножи, фильтры, плащи. Всё аккуратно, всё по местам, как он любил. Ему вдруг стало тесно под навесом, как будто воздуха здесь стало меньше. Плотность реальности продолжала расти, сжимая его грудную клетку.

— Слушайте внимательно.

Его голос стал глубже, в нем прорезались командные нотки, которые не терпели неповиновения.

Джови выпрямился так резко, что фляги в его руках звякнули друг о друга. Это звяканье прозвучало как сигнал тревоги. Сколар перестал перебирать крепёж. Риола замерла с ремнём в руках, и Гвард снова почувствовал на себе её взгляд — на этот раз прямой, внимательный. Это был взгляд сообщника, готового идти до конца.

Он смотрел на припасы, а не на них. Он боялся встретиться с ними взглядом, боялся увидеть в их глазах свои собственные страхи.

— Всё, что мы собираем, нужно не для полей Метаморфоз.

Эта фраза должна была разрушить их последние иллюзии.

— А для чего? — спросил Джови тонким голосом и в нём отчётливо слышался страх перед неизведанным.

— Они пригодятся между переходами, — ответил Гвард и продолжил. — На других островах. Для воды, когда она есть. Для камня, когда он держит. Для тросов, если есть к чему цепляться. Для ран, если их можно закрыть. Для холода, если от него помогает плащ.

Он взял со стола старый карабин, проверил затвор и убрал в мешок. Движение вышло почти нежным, как у человека, привыкшего доверять железу больше, чем словам. Сталь была его единственным верным другом во всех этих странствиях.

— Поля — это другое.

За границей острова прошла длинная зеленоватая вспышка. Узоры над горизонтом на несколько секунд стали ярче, будто кто-то повернул невидимый фитиль. Гвард досчитал про себя до трёх, и рокот пришёл — на этот раз глубже, как будто где-то под островом ворочался огромный камень. Остров стонал под давлением полей Метаморфоз и его тело сопротивлялось распаду из последних сил.

— Поля — это Грань, — сказал Гвард. — Ты переходишь её и перестаёшь понимать, сколько прошло времени. Шаг. Час. День. Год.

Джови слушал, забыв про фляги. Они висели у него в опущенных руках, и вода в них тихо плескалась в такт его дыханию. Парень был похож на статую удивления, столкнувшуюся с непостижимой реальностью.

— Там сон наяву. Реальность, которая выворачивает тебя наизнанку.

Сколар отложил крепёж. Его руки замерли на коленях, и Гвард впервые за вечер видел их неподвижными. Риола не двигалась. Даже ремень в её пальцах перестал поскрипывать. Они все слушали его, потому что он был единственным, кто мог облечь их общие страхи в слова.

— И мы пойдём через это? — спросил Джови. В его вопросе была последняя надежда на то, что есть другой путь.

— Да. — Ответ Гварда был коротким и окончательным.

— Тогда как мы попадём на другой остров? — Техническая сторона вопроса была для Джови единственной соломинкой, за которую он мог ухватиться.

— Просто перейдя Грань в направлении другого острова.

Джови смотрел на него, ожидая продолжения. Гвард молчал. Он давал парню возможность осознать масштаб того, на что он подписался. Джови поставил фляги у стойки.

— А где направление? — Этот вопрос был ключевым для их выживания.

Гвард развернулся и вышел на открытое пространство. Его шаги были тяжелыми, они оставляли глубокие следы в пыли.

Остальные пошли за ним — не сговариваясь, как будто его спина сама потянула их вперёд.

Гвард остановился.

— Смотри вдоль линии горизонта.

Джови напрягся. Он смотрел, но смотрел не туда — на свет, на яркие разводы, на то, что само лезло в глаза. Гвард видел, как бегают его зрачки, как он то сжимает, то разжимает пальцы. Его взгляд метался между яркими разводами и всякий раз сбивался. Гвард положил ладонь ему на плечо.

— Узоры Метаморфоз двигаются непрерывно, — тихо сказал Гвард. — Но в некоторых местах движения нет.

Джови перевёл взгляд. Не туда. Ещё раз. Он мотал головой, искал, и от напряжения у него на лбу проступила тонкая складка. Он отчаянно хотел увидеть то же, что видел Гвард, но его глаза ещё не привыкли к логике полей.