- -
- 100%
- +
С первого курса еще устроилась гидом и каждое лето колесила по России, сопровождая группы. Объехала полстраны. Кроме старых городов Центральной России была на Байкале, на Алтае, в Армении была, в Грузии, в Узбекистане. По окончании университета год стажировки в Москве в МГУ. Там подвернулась работа в торговой французской фирме, и она осталась в Москве еще на четыре года. Работа не была связана с языком. Всех работников насчитывалось: директор (по-русски ни слова), зам. – Николь и еще три русских девицы с французским, которые весь день трещали без умолку ей в уши (по-русски, конечно).
Любопытным типом был ее начальник. На первый взгляд – человек, не умеющий улыбаться, с неразрешимой проблемой в глазах. Но непоседа. Заслышит цоканье каблучков по коридору (офис находился в большом помещении, где располагались разные учреждения), срывается с места, и нос уже торчит в коридор. Но строг.
Узнав, что Николь собралась замуж за русского, пригрозил уволить, вернее, не продлить контракт, как предполагалось. «На твой контракт мне плюнуть и растереть», – отвечала Николь. Но это было потом, а несколькими месяцами раньше забавный вышел случай. Отметим, что служебная субординация во Франции не пустой звук.
Воскресный день выдался прохладный, ветреный. Купаться холодновато, а вот прогуляться по зеленой травке за городом – в самый раз. Отправились на Москву-реку, к Николиной Горе. Место истоптанное, но удобное. Хваленый пляж кишел руками, ногами, задами отдыхающих. Не задерживаясь, пошли по реке подальше от толпы. Берег кипел цветами, бабочки всякие там, стрекозы – красота. Протопали километра три, тишина первозданная. На другом берегу коровы лениво тыкались в землю. Выскочило солнце, припекать стало. И тут маленький прогал – среди зарослей ивняка. И песочек желтенький. Искупаться зовет. Вокруг ни души, можно и безо всего, голышом.
Река оказалась неглубокой, больше бегали друг за другом по песчаной отмели. Быстрое течение слегка снесло в сторону от песчаного окошка. Николь оказалась у самого берега напротив кустов, что образовали некое подобие пещеры с выходом к воде; и прямо в упор открылась мизансцена, невидимая с берега.
В центре, по-турецки, восседал ее начальник. На голове импровизированная чалма из полотенца, по бокам три красотки – без всего – с ромашковыми венками на головах. У начальника такой же венок на шее.
Немая сцена.
Николь стояла, показывая из воды коленки.
Начальник уставился, не замечая, как шампанское из бокала льется через край…
Через пару лет Николь навестила в Москве своих подруг по работе. Оказалось, бывшего начальника ее выгнали за развал работы; он бросил жену, детей троих и женился на московской развеселой девице и чуть ли не каждый месяц таскается в Москву гулять.
А что, собственно, произошло (никак не удавалось поймать мысль, что-то маленькое, но важное ускользало), совсем недавно он думать не мог, чтоб нацелиться куда-то со своей земли.
Он вспомнил, как предлагали от профсоюза, того самого, поездку по Средней Азии: Бухара, Самарканд, Ташкент и т. д. Какие страсти разыгрались, интриги какие заплелись вокруг поездки; путевок было меньше желающих. Тимофей не выказывал особого стремления, но его включили в состав счастливцев. На удивление всех, от поездки он отказался. Не мог он пропустить июньского цветения в подмосковных полях, раз в году ведь бывает. Самарканд тысячи лет стоит и еще столько стоять будет. Особенно жалко было бы пропустить васильков в пшенице. Агрессию, вторжение ультрамарина в солнечно-палевое море. Наблюдать, как меняется зелень, с яркокричащей вначале переходит в степенно-матовый, затем жухнет, делается монохромно-стальной даже, чтоб вспыхнуть перед концом золотом.
Или вот: с Козловым лезем полузаметенными тропинками. Троице-Сергиев Посад. Городок утонул в сугробах и сделался игрушечным. Постройки потеряли свою форму; с крыш свисают причудливые кренделя, снизу сугробы подступают к окнам, и те смотрятся вытаращенными глазами, закутанными бабьим пуховым платком.
Тут город опускается в низину. Домишки с прилепившимися старыми тополями, липами рассыпались по оврагу, пускают на морозе розовые хвосты из труб. За ним вырастает холм, как сказочный терем, весь в драгоценностях – лавра. Бирюзовые, золотые купола, стены, башни, колокольни: навороченные формы лезут друг на друга и вместе являют величественный аккорд. Всякий раз дух захватывает.
С мороза в пристанционном буфете берем по сто грамм. Хочется взять вкуснейших, уверен, местных пирогов, но Козлов против, говорит: «Нет лучшей закуски». И берет перламутровыми резаными кусочками селедку на черном хлебе.
Неужели такого больше не будет?
А это? Потолкавшись на открытии выставки с полчаса, оставив все эти показушные дефиле, церемониальное топтание, поклоны, бессмысленную светскую болтовню, выбрался на улицу, и неожиданное желание – в деревню. Весна, оживающий цветущий мир вокруг. Не зная расписания поездов, автобусов: не важно, как, на чем – вперед главное. Авантюрная затея пристраивает крылья. Заскочил в электричку, не зная даже, до какой станции идет. Конечная оказалась где-то на полпути. Дальше подхватил попутную машину, грузовик. Никогда раньше не приходилось сидеть в кабине грузовика.
Дальше, вперед. Водитель согласен был довезти до самого места, для этого надо свернуть с основной трассы в сторону на пять километров. Но, приближаясь к своим местам, увидев веселую, петляющую речушку, решил выйти тут и, срезав угол, пройти пешком – километров восемь получается. Напрямую: через овраги, заросли ивняка по ручью, молодым лугом, потом – лесок, только-только подернутый зеленью. И опять полем. По взгоркам на припеке закурчавились желтые головки – мать-и-мачеха.
Хорош бы он был, если б сидел сейчас в прокуренной тесной квартирке, набившейся толпой, как предполагалось после выставки. С радостью отмахал бы и еще восемь километров.
Неужели и этого никогда не будет?!
Ну, положим, расстаться навсегда – это уж извините. Но поработать?.. Послать к чертям всех этих индюками надутых, распираемых своей начальствующей значимостью, взявших на себя право определять, кому как жить, чем заниматься. И не только кукольные эти командиры, но и сами художники сбиваются в стаи, какие-то дворовые команды и также определяют, кому и где можно показывать себя. С ними надо дружить, пить водку, романы заводить в том же кругу, – табуниться в общем.
Недавно на чердак к Тимофею завалилась странная компания. Цель прихода была затащить Тимофея в свои ряды. Они сколачивали группу, вывалили на Тимофея витиеватые теории, планы, творческие задачи: конкретные и туманные – на потом. И даже идеологию особую. Обозначены были сразу и враги, с которыми надо было бороться своим творчеством.
– Не, ребята, это вы не по адресу, – отвечал Тимофей. – Моя идеология – искусство без идеологии. Я не хочу принадлежать ни к каким командам.
Художник должен быть одинок и разговор вести с Небесами, только.
Какой вздор лезет в голову. Он знал, что никуда от своего угла никогда не уедет. И каждый год будет радоваться нашей жгучей, а может, и слякотной (тоже неплохо) зиме; и каждую осень будет засыпать золотом Тверской бульвар, и будет он ходить по охристым аллеям, наслаждаться запахом прелой листвы. Толкаться в московском метро, у той же тетки на Преображенском рынке брать квашеную капусту, и собаки у метро будут все те же. А когда, кстати, он первый раз обратил на них внимание? Точно, осенью, как перебрался в этот район. Тетка из большой кастрюли выкладывала на асфальт еду, разговаривая с ними, называла по именам.
– Ваши собаки? – спросил Тимофей.
– Наши, таганские, – с удовольствием ответила тетка.
* * *Летний день начинается рано. Заорет соседский петух – день начался. Яблоки, упавшие на землю, покрыты тяжелыми каплями росы, капли росы на листьях, упавших до времени. Земля холодит, не отдает ночной прохлады. Пока свежо, много чего успеть надо; радио грозится беспощадной жарой. А там осень: дожди зальют, раскиснет дорога, заржавеют поля, пожухнут над прудом ивы. Земля замрет на миг, торжественно и строго перед стужей. А может, и выдастся, как прошлый год – золотым праздником. До ноября теплынь стояла, солнечно. Глянешь на синее небо сквозь дрожащее на ветру золото – аж глаза рвет.
Андрюшка в школу пошел. Николь по утрам увозит и привозит вечером. Школа за четыре километра. Ванечка на заднем сиденье, в детском кресле, ему третий идет.
В ноябре дороги раскиселились. Разъезжать по таким – требуется особая выучка. Транспорт у нас, конечно, аховый. Механика дубовая. Переключая скорость, Николь с силой дергает ручку, та со скрежетом поддается. Двери закрываются как у самосвала – тоже приложиться надо как следует.
– Ничего, – говорит Николь, – ездить можно.
Но по бездорожью лезет без страха – этакий мини-трактор, российский вездеход «Нива».
Но все это потом, а сейчас лето. О, бригадир топает.
– Чего один-то?
– Что ж я по деревне за ними бегать, собирать буду. Сказано, к девяти быть на месте. Должны быть.
Славка молодой, спортивной внешности, энергичный красавец. Когда от колхоза остался, как памятник эпохи, остов солидного некогда ремонтного цеха, вросший одним боком в землю, без передних колес трактор, разбросанные части комбайнов, грузовиков, неизвестного назначения ржавые трубы, торчащие из бурьяна сеялки, ржавый плуг, – то, что осталось от того самого «Пути к коммунизму», которым и назывался бывший колхоз, Славка взял кусок земли в аренду, решил определиться в фермеры. Прикупил тракторок, машину. Но одного темперамента не хватало для такого дела. Затея рухнула. Теперь сколотил из местных забулдыг бригаду, занялся строительным делом.
Как дом ставили, так хорош казался. Теперь, видно, маловат. Летняя пристройка необходима.
Подтянулась бригада. Трое, мрачные, как тени. Минуту молчат: уставились на бригадира, тот на них. Один в суконной черной шляпе, к которой пришпилился кусок соломы. Бригадиру хотелось схватить всех разом в охапку и трахнуть лбами, чтоб в себя пришли.
– Завтра чтоб такими красивыми я вас не видел, работники… Разгоню к чертовой матери.
А вот коз, как мечталось, не завели. Были куры поначалу. Белые и рябые. Целый день ходят, тюкают головой в траву.
Петух был: шоколадно-золотистый, с хвостом черным, переходящим то в синеву, то в изумрудную зелень.
Есть соблазн влезть в деревенскую жизнь по полной. И поросенок чтоб, и бараны, и утки, и гуси чтоб, и индюки тоже. Ну и корова, а то и лошадь. Лошадь это уж барство, ну а почему бы нет, в деревне ведь живем. Но остаться при своем деле тут уж трудно. Хотя не оставляет понимание: труд на земле – дело самое правильное, чистое и, если хотите, самое благородное, святое. Искусство же – вещь от лукавого. Но раз уж подвержен порчи – терпи, казак.
От живности, короче, отказались. Всего этого хватает у соседей. Но огород завели по-серьезному. И зелени всякой, и овощей, на всю зиму. Он же и украшение. Морковь вылезет, закудрявится папоротником. Стрелками игольчатыми лук, чеснок. Зелеными лопухами с красными, фиолетовыми жилами свекла. Картошка, та и городские клумбы украсить может, в качестве чего и была когда-то доставлена в Россию. А по осени, как копаешь, она вся светится на черной земле. Лук, тот уж золотыми куполами на солнце. Представляете, ворох золотых куполов! Крутиться вокруг красоты этой приходится по-хорошему. Можно, конечно, бросить все на божью милость, а по осени – бери что дают.
Наблюдал раз такого чудо-хозяина. В соседней деревне, куда ходили в магазин, крайний дом огородом выходил к дороге. Никогда не подозревал даже, что это есть огород. Веселый, видимо, человек хозяйствовал на этой земле. И вот под осень, проходя мимо; розовой лысиной по бурьяну, в человечий почти рост, мечется человек, в голос понося и небеса, и себя самого, разыскивая, что дал Бог за труды, а вернее, за отсутствие их. Впрочем, делал он это, сыпя налево, направо матюками с веселым азартом. «Помню, едрен-матрен, – кабачки были. Куда ж девались, собачьи души?.. А картошку разыскать и думать нечего». Заросли пижмы, лебеды и прочих великаньих трав сожрали, задавили картофельную ботву в зачатке. Оставался один выход – перекопать подряд все под корень, а уж там что попадется.
Коз в деревне хватает, а вот корова на всю деревню одна. Хозяйка, горластая баба, смотрит на всех свысока, понимая свою важность. А может, в силу своего характера иначе не может. Гоняет своего супруга, тихого молчаливого мужика, крупного, неповоротливого увальня. Непонятно, за что ведет постоянную конфронтацию с соседом – пчеловодом.
Как встанет не с той ноги, так начинает причитать, не обращаясь ни к кому конкретно, но так, чтоб слышно было на соседнем участке: «Мед он делает… сахар перегоняет!» Пчелы, видать, чувствуют это, и соседка периодически ходит покусанная.
Мужики же меж собой ведут дружбу. В основном на автомобильной почве. За огородом того, у которого сварливая хозяйка, давно уж не на ходу, ржавчиной уж пошла – старая «Нива». У пчеловода новенький «Вольксваген». Сойдутся и топчутся вокруг ржавой телеги.
Пришел я раз к нему за пустяковым советом. Он сразу потащил меня к своей железяке. Чего, думаю, он тащит туда, мне что, интересно смотреть на этот металлолом? Подошли, хозяин открыл капот. Внутри аккуратно, как в домашнем баре располагались напитки, порционные стопки, пара больших фужеров.
На днях на почту шел, навстречу Витек, из магазина.
– Куда это так несешься? – он мне. – Магазин еще не закрывают.
– На почту я.
– На почту не опоздаешь. Давай-ка вот, за встречу, – и полез в боковой карман.
Расположились тут же, у тропинки, на траве. Ни сумки, ни пакета у Витька нет – все по карманам. Даже в жару на нем просторный не по размеру пиджак, весь в карманах. На закуску оказалось: резаный помидор (у него и нож оказался, экипирован капитально), толстый пожелтевший с одного боку огурец и клеверный дух. Из самого маленького кармана он достал маленький граненый лафитник.
– А здорово мы тут живем в деревне, – радуется Витек. – Вот тебе и бар-ресторан. Во все стороны иди, везде простор вольный. В городе когда жил, там ходи по линейке. На завод приходишь.
– Ах ты тут, – из-за бугра вырастает Юрка, как за спиной появляется грозовая туча. Жестко-бескомпромиссный, как гвоздь в ботинке, и сам весь как скрученный канат, и говорит, как гвозди в дуб загоняет. – Чего на мою Валентину тянешь, я ж тебе.
– Ты, мил человек, – это я ему, – не шуми; коршуном прям налетел. Ты присядь, рюмочку вот возьми, нашуметься успеешь.
Через пять минут, глянул бы кто с высоты птичьего полета, увидел бы трех лучших друзей, расположившихся на траве у петлявшей тропинки. Среди полей, заросших оврагов, березовых перелесков, заваливающихся за синий горизонт, беззаботно-счастливые три маленькие точки, такие же, как и прочая копошащаяся в траве живность.
– Видал? Суки эти у дороги рекламный щит поставили. Предлагают участки по берегу нашего озера.
(Когда главный пахан с президентского кресла гаркнул своей братве, провозгласил: «Обогащайтесь КТО КАК МОЖЕТ», – тем самым определил вектор «развития» нового общества, занятие бизнесом было понято (как и предполагалось) как разрешение к тотальному воровству. И покатилась по стране вольница. Для облегчения процесса написаны были соответствующие законы и даже местами конституция. У нашей деревни бандюкам отошло колхозное поле, и теперь глаз запустили на берег озера – сладкий кусок.)
– Пусть только сунутся, стрелять буду.
У Юрки действительно пистолет и конечно же безо всякого разрешения. Откуда он у него, зачем?.. Скорее, такие, как Юрка, приобретают подобные штуки просто из принципа. Раз существует, значит должно быть и у него.
С чертями воевать, на них никаких сил не хватит. А силы и на счастье оставить нужно.
Скоро мои поднимутся, за ягодами пойдем.
По теплой распаренной земле, подпрыгивая, бежит впереди всех Андрюшка, Ванечка не успевает за ним, но изо всех сил старается не отставать. Сандалики держат в руках, в лесу наденут, там колко, кусается все в лесу.
До глубокого оврага тропинкой идем по гречишному полю. Гречишное, оно особенное. Волнами, из розовых стеблей пенится крошечными белыми цветами. И такой дух густой, медовый – хоть ложкой ешь. И гул пчелиный стоит.
– Каша растет, – говорит Николь детям.
Дети нагибаются, разглядывают в упор мелкие цветочки и не видят каши.
Овраг. Спускаемся. Там еще держится роса. Солнце едва цепляет ольховые макушки, прохладно. Выбираемся наверх, и пригорок обдает жаром луговых трав. Вот тут она и ягода. Весь пригорок в рубиновых каплях. А повыше, где трава, – там самая крупная, красивая самая. И рвать-то ее такую жаль. Так и любовался б, и только.
– И-и-и! – Ванечка не может безмолвно, как мы, на чудеса смотреть. Срывает ее, крупную, тянет двумя пальцами в рот и не успевает донести, она давится еще в руках, половина растекается по губам, половина по пальцам. Он удивленно разглядывает окрашенный палец, и осы, две, кружат рядом – глядят тоже. Но они не тронут, для них тут всего хватает.
Петляют бабочки, божья коровка садится на руку, мирно ползет, в момент расправляет оранжевые в пятнах крылья – и нет ее. Отовсюду кузнечиков скрип, и оводы страшные проносятся бывает, и пчелки мирные, своим заняты делом, жуки, всякие мушки крохотные: и все вместе как единый вздох. И я уж не пойму, чье это тут детство…
* * *Они появились еще в те времена, когда Зур, легендарная в деревне личность, построил под горой дом и, не имея привычки жить в одиночестве (периодически проявлялись какие-либо сожители, дамского обычно рода), из очередной поездки в Москву вернулся с новыми друзьями.
Намереваясь пожить в деревне недолго: подработать по строительству, – остались тут до конца своих дней, более двадцати лет. Оба шустрики, спортивные такие, носились по деревне, починяя крыши, печи, окна, электропроводку, кое-что из автомобильной техники, выкашивали криворуким или ленивым сады, и все за плату скромную, а порой и символическую. Рукастые и быстрые на любую работу, если не случалась некая запятая. Работа в таком случае тормозилась надолго, а то и забывалась вовсе.
Андрюха с годами, особенно после травмы ноги (сверзся с лестницы и наотрез отказался от медицинской помощи), заметно располнел, поубавил обороты. Лизавета, та, как и прежде, хоть округлилась местами, носилась пулей, особенно в магазин. И когда нападала на них лирическая нотка, на несколько дней исчезали, казалось, бесследно, и безуспешно тогда пытались отловить их заказчики. Переживали, бывало, и за само их существование… Выходило странно; на двери, снаружи, висел замок, собаки так же безразлично валялись возле двери, а хозяева не подавали никаких признаков жизни.
Секрет оказывался одновременно и прост и дерзок. Из коридора, дверь которого никогда не закрывалась и где на пороге всегда в свободное время сидел хозяин, курил, разглядывал облака, сделан был лаз – подкоп, выходивший в заросли бузины да крапивы, облепившие заднюю стену дома.
На дверь с улицы вешался замок, через лаз забирались они обратно в свое логово, и общение с миром прекращалось до конца веселых дней.
И когда, точно по поговорке – «И жили они долго и счастливо и умерли в один день», когда так это и случилось, деревня осиротела; исчезло что-то необъяснимо ценное и черт знает чем привлекательное – вроде диковинного украшения. Иной раз Лизавета ловила и сливу под глаз, но все ж видно было, что дороги они друг другу до жути. Однажды Андрюха отколотил здоровяка из строителей, который, как показалось ему, не совсем как-то правильно заглядывался на Лизку.
* * *Андрюха подвернулся случайно, но как раз в тот момент, когда я решал вопрос, где взять хорошего печника. Еще весной Юрке ставили новую печь, и я ходил смотреть на исполненную работу. Печь получилась выше всяких похвал. Сработана была из специального полированного, темно-красного кирпича. А над печным зевом кирпичи пошли затейливым орнаментом. И главное: в инженерном отношении – безупречна. Кособокая избенка, что приняла такую красоту, не знала теперь, куда себя деть, сгорбилась еще больше и потускнела.
А когда Юрка сказал, что это стоит, я подавился яблоком, которое грыз.
«Кирпич, – размышлял я, – может быть обыкновенный, и без орнамента тоже переживем, но будут ли они делать по моей указке, там, поди, свой стиль, марку держать надо. Андрюха предлагал сработать печку на любой каприз».
– А ты делал печки-то?
– Да я их знаешь сколько сложил, и не упомнишь. Говори масштаб действия, за остальное не беспокойся. Я тебе, знаешь, четырехходовую сооружу.
– Думаю, и трех достаточно будет.
– Нет, нет, я уж из четырех ходов выведу, чтоб уж жарила во всю страсть.
Договорились, что через неделю, как вернусь из Москвы, печь стоять будет.
Вернувшись из Москвы, я застал настежь распахнутую дверь, разбросанные инструменты, корыто с засохшей потрескавшейся глиной с вросшим в ней мастерком. Часть кирпичной кладки осталась голой (в данной технологии кирпич затирается глиной, далее красится в белый цвет). Исполнителей работ не было. Печь, правда, стояла. Но вместо четырехходового нутра – печь была прямая, как палка. Такой удобно улицу топить.
Что ж тут сделаешь, не хватило духу мастерам, та сама запятая… Это уж я потом взглянул под таким углом, а тогда, придя в ярость, чуть не задохнулся от гнева и при встрече выпалил на них полную обойму.
До сих пор помню: он сжался весь, собачьи глаза просили: «Не бейте только». Как же я был себе противен. Господин заплатил три копейки и требует безукоризненного исполнения, распекает никчемного работника. А надо-то было нанимать профессиональных рабочих и соответственно платить. Какие претензии мог я предъявлять такому человеку? Мы жили в неравных условиях. Не от хорошей жизни оказался он в чужих краях. Живет в кривобокой развалюхе (Бога благодарит, что какая-никакая крыша над головой). Не имеет никаких социальных ни прав, ни гарантий. А в не очень далеком прошлом война, Афганистан. Когда я, хоть и на чердаке, пил привезенное из Парижа Bordeaux Supérieur, он носом в землю, ползал по афганским горам (под пулями). И как бы пафосно это ни звучало, но черт возьми – это так. Тяжелая контузия, последствия которой не изгладились до сих пор.
Однажды к его «курятнику» подкатил черный джип. Зеваки повыскакивали… Из джипа вылез здоровяк в генеральской форме. Неизвестно, как бывший командир разыскал своего однополчанина (рядового подчиненного, стало быть, было за что), только они закрылись в его каморке и гудели до следующего вечера.
А с другой стороны, положение сытого праздного мечтателя, у которого ну разве только черта нет.
Бывает, что и так начинается дружба.
* * *По левую руку громоздился самый большой, самый роскошный в деревне дом. На просторе, несколько в отдалении, т. к. был разделен от общего ряда деревенской улицы небольшим оврагом. Хозяева дома, люди были малообщительны, известно лишь, что из начальственного сословия. А на другой конец деревни, к человеку как раз очень общительному наезжала в гости молодая эффектная дама, московская художница. И можно было часто видеть ее сидящей у плотины, рисующей заросший пруд, то на маленьком холсте кудрявились березки, то куст какой-нибудь рябиновый, полыхающий закат и ромашковое поле. Всегда рядом черная сумка, видимо, со всякими профессиональными премудростями.
Жору, друга, к которому она приезжала, удивляла она постоянно, а была она для него безусловно загадкой: и величавым спокойствием, взглядами, намекавшими на некую тайну, резкими движениями; сорваться, бросив все, в Москву и так же неожиданно, как снег на голову, явиться, когда казалось бы, и добраться не на чем. Скромность тоже удивляла: «Ну до того скромна, стеснительна. Я ей рюмочку за обедом наполню (Жора этим не увлекался, но за обедом-ужином уважал) – а она глаза потупит и ручкой так, отведет, – не надо, мол, это не для меня».
– Пошел я раз в магазин, – рассказывает Жора, – в соседнюю деревню, пошел и опоздал, закрыли. Где взять теперь?..
Бутылки, что собирался он приобрести, хватало ему на неделю, да и не так чтоб нужна позарез, но раз уж пришел… У магазина местный мужичок подсказал, направил по нужному адресу, где недорого всегда можно было разжиться.
– Сколь возьмешь-то? – спросила вышедшая к нему бабка.
– Да одну, хватит.
– Это ж откуда такие будете?
– Из Матюшино.
– Эко, за одной-то в такую даль идти. Из Матюшино барышня одна обычно ходит, так меньше трех никогда не берет.
– Барышня… – Жора напрягся. – Это кто ж такая?
Бабка выдала точный портрет его подруги.
Любаша его – так ее звали – в силу своей загадочной природы пристрастия свои демонстрировать не любила. Действовала так.
Брала у бабки три-четыре бутылки, отливала в четвертинную бутылочку «рабочую» дозу, таким образом всегда находящуюся при себе в черной ее сумочке, и отправлялась беседовать с природой: с кудрявыми березками, с лягушками у пруда, с пахучими травами.