После катастрофы
- -
- 100%
- +
Когда вернулись в гостиницу, было уже далеко за полдень. Казалось, за поездку Евдокимов совсем остыл, как вдруг у лифта нос к носу столкнулись с казачками. Они глянули с Таней друг другу в глаза, и всё в нём тотчас же возмутилось.
Спросив, почему не были на экскурсии, и выслушав ответ, Женя сказала:
– А у нас столько впечатлений! Вы вниз? Видели списки?
– Да.
– И что?
– Ничего. А у вас?
Женя ответила и спросила:
– Когда домой?
– После гала-концерта. А вы?
– Завтра.
– Значит, ещё увидимся?
Пока шёл этот разговор, Евдокимов несколько раз обменялся с Таней взглядом. Даже подумал, не взять ли адрес электронной почты, мол, выступление послать, и так, мало ли что, но всё-таки пересилил себя, вот если сами предложат. Но сёстры и не подумали, и Женя ни словом не обмолвилась о продолжении отношений.
После получения наград и гала-концерта ещё минут пять постояли с казачками в коридоре и, пожелав друг другу счастливого пути и дальнейших успехов, расстались.
Домой тоже ехали на «Сапсане». И даже не верилось, что появились такие скоростные поезда. Прежде дорога до Питера на фирменном поезде отнимала вечер и ночь, а тут всего семь часов пути.
Плавно покачиваясь, поезд мчался со скоростью винтового самолёта. За широким окном, пока не стемнело, проплывали ещё заснеженные, но уже с весенними проталинами поля и леса.
За дорогу Евдокимов не сразу, но всё-таки успокоился.
Но этим не кончилось.
И в очередной раз случилось на юбилее школы, в начале мая.
* * *Народу прибыло много, а вот из их класса – всего лишь один Калиничев. Они пожали друг другу руки, разделись, записались и поднялись в спортивный зал.
Началось с замечания Калиничева:
– Нет, всё-таки красивые у нас бабы!
– Не понял.
– Ездили тут наши мужики в Муром, говорят, не на кого посмотреть, а у нас, на какую ни глянь, все красавицы!
– Так уж и все?
– А ты сам посмотри.
И тогда из чистого любопытства Евдокимов стал поглядывать по сторонам, и, разумеется, ничего особенного не замечал, и, может быть, вскоре перестал, кабы случайно не задержал внимание на одном лице. А сидела неподалёку, в профиль, лет двадцати пяти, девушка. И впрямь, подумал Евдокимов, красавица. Невольно залюбовался. И так получилось, почувствовав его взгляд, девушка сама повернула голову. Буквально на мгновение их взгляды встретились, но и этого оказалось достаточно. Девушка тут же опустила глаза, Евдокимов – тоже, мельком глянул на Калиничева, тот ничего не заметил, и, однако же, в одно мгновение Евдокимов выпал из общего интереса. Всё его внимание, даже если не смотрел, сосредоточилось на ней. Он попытался себя усовестить («в чём, собственно, дело, дорогой товарищ, вы чего это опять?»), а сам продолжал исподтишка наблюдать. И как бывало когда-то в этой самой школе, девушка это заметила. Разумеется, поворачиваясь в очередной раз в его сторону, ни на кого конкретно она не смотрела, и так же было понятно, что время от времени поворачивала она голову совершенно невольно, движимая непреодолимым любопытством. Скользнёт мимо его глаз, задержит на пару секунд внимание в пространстве – а Евдокимова словно жаром обдаст. И так продолжалось до конца торжественной части.
После вручения подарков все разом поднялись и стали расходиться. И тут Евдокимов потерял её из виду.
В спортзале меж тем запустили танцы, и на них осталась одна молодёжь. Они с Калиничевым решили отметить встречу и спустились в столовую, в которой организовали что-то вроде буфета с закусками и вином.
– Чего будем?
Калиничев сказал:
– Я – сухое.
И они взяли по двести грамм сухого вина.
Чокнулись, пригубили.
И тут заглянули «они». «Они» – потому, что на торжественной части она сидела с подружкой. Контраст удивительный. Такое впечатление, что одну изваял художник, другую вытесал топором пьяный мужик. У первой зубки были ровненькими, у второй – какие-то ржавые осколки. Первая почти не улыбалась, вторая постоянно скалила гнилые зубы.
Очевидно, спустившись сверху, оттуда, где гремела музыка, проходя мимо, они решили заглянуть – нет ли кого знакомых? – и так получилось, взгляды их сразу встретились, замерли, и в следующее мгновение закрылась дверь. Из-за дальности расстояния можно было подумать, вовсе не на Евдокимова она посмотрела, но что-то определённо говорило его сердцу, что посмотрела она именно на него. И ему уже не сиделось. И всё-таки он выдержал до той минуты, пока буфетчица не попросила всех освободить помещение.
Чего Евдокимов не ожидал, так это увидеть подружек на кушетке напротив раздевалки, к которой они с Калиничевым подошли. И тут они уже не просто встретились, а вперились друг другу в глаза. Она смотрела в каком-то ужасе, очевидно, понимая, что так нельзя, и в то же время не находя в себе силы оторваться от его взгляда, а он – от её.
Однако Калиничев всё это вовремя прекратил:
– Ну что, пошли?
И они направились к выходу.
На улице постояли ещё.
Во время ничего не значащего разговора Евдокимова всё подмывало вернуться в школу. Вот так вот просто войти и спросить: девчата, вы откуда будете, в смысле, из какого из четырёх посёлков, дети которых учились в их школе?
Но Калиничев и это прекратил:
– Ну что, по домам?
И Евдокимов его проводил. Благо, по пути было. На прощание пожали друг другу руки, дали совершенно необязательное обещание друг друга не забывать.
Калиничев спросил напоследок:
– Домой или к родителям?
– К родителям, – ответил Евдокимов, а сам повернул к школе.
Подойти в присутствии такого количества знающего его народа Евдокимов ни за что бы не решился, но притаиться где-нибудь в темноте, чтобы, если повезёт, навязаться в провожатые, был почти готов. Почти – потому что в нём, как и в Питере, шла борьба:
«Да, но что я ей скажу?»
… И вот они уже идут рядом – понятливая подружка тут же удалилась. Она смотрит перед собой, вся в напряжённом ожидании, что будет дальше. И это ожидание чего-то безумно влекущего и в нём. Он берёт её за руку. Она поворачивает голову. В её глазах покорность и страх…
И тогда усилием воли Евдокимов обрывает воображение:
«Нет, так дальше нельзя!»
А сам подходит к школе и располагается в темноте.
Народ потихоньку расходится. Очевидно, вот-вот свернут и дискотеку, хотя музыка ещё слышна.
«Интересно, тут они или уже ушли? Похоже, дискотека их совсем не интересует. А иначе зачем бы спускаться вниз и сидеть в одежде у раздевалки?»
И Евдокимов то порывается войти, а то останавливает себя тем рассуждением, что для этого у него теперь нет веских оснований.
Ему стыдно до невозможности, и в то же время он не находит в себе силы всё это прекратить.
«Ну стою и стою, мало ли кто и зачем тут стоит!» – пытается он обмануть себя, а стыд нестерпимо жжёт сердце.
Это продолжается до тех пор, пока Евдокимов не поднимает против себя бунт.
Но за всё время пути к станции захватывающая картина знакомства назойливо преследует сердце обманчивой жалостью по чему-то так и неосуществившемуся.
Глава вторая
На подъезде к Шереметьеву таксист осведомился, какой терминал, и через пять минут подкатил к остеклённому фасаду аэровокзала.
Такого размаха Евдокимов не ожидал.
На входе багаж пропустили через специальное устройство, сами прошли через магнитную рамку. Сразу пришло на память Домодедово. И всё-таки трудно было представить, что всё это великолепие в считанные секунды могло превратиться в руины, а мирно сидящие и гуляющие в ожидании рейса взрослые и дети в убитых и раненых.
На противоположной от входа стене висело большое табло с номерами рейсов, маршрутами и временем вылета. Внимание Евдокимова сразу же привлекло интенсивное перемещение списка. Неужели такая загруженность? Где-то в самом низу он отыскал номер своего рейса.
Когда расположились за столиком небольшого кафе, Евдокимов сказал:
– Надо бы юаней купить. Вдруг никто не встретит, а нам даже до места не на что будет добраться. Ты хотя бы спросила название отеля?
– Да они сами пока не знают. Завтра утром их поезд из Владивостока в Пекин прибывает, а нас должна встретить какая-то Ирина.
– А если не встретит?
– Должна.
– А если?.. И как нарочно, ни по-китайски, ни по-английски ни ты, ни я – ни слова.
– Ну почему? Я знаю несколько английских.
– Да-а? Ну-ка, ну-ка?..
– Сори. Плиз. Сеньк ю. Ай лав ю. И это ещё, как его… сейчас вспомню…
– Не трудись, и этого вполне достаточно, чтобы свободно передвигаться и даже комфортно чувствовать себя в чужой стране. Держи «керенки», на две тысячи юаней, думаю, хватит. Ступай. Там, кажется, обменный пункт.
Когда в руках Евдокимова оказалось два десятка юаней сотенного достоинства, почему-то пришли на память советские рубли с «Ильичом», только в отличие от отечественного китайский был изображён, как на американских долларах. Обыкновенное, подумал Евдокимов, как, впрочем, и у отечественного, лицо самого обыкновенного человека, а каких почестей при жизни и особенно после смерти оба удостоились! И хотя первого с денег убрали («Уберите Ленина с денег», с праведной дрожью в голосе когда-то взывал Андрей Вознесенский), тела обоих до сих пор покоились в мавзолеях. «У них – понятно, у нас – для чего?» Когда-то Евдокимов неоднократно задавался этим вопросом, натыкаясь на самые невероятные версии, типа «не принимает земля», «никто не станет отпевать», даже набрёл на соображение, что «идола может вынести только идол, а его ещё не родила мнимая дева». Потом стали доходить слухи, что родила, и даже голливудский фильм на эту тему показали. Но фильм – ладно (чего только не покажут америкосы?), с горящими глазами заговорщиков передавали из уст в уста, что «ему» уже двадцать, двадцать пять и даже вот-вот стукнет тридцать. Короче, песня ещё та, поскольку уже в прошлом веке не то в США, не то в Англии, не то в Италии, под боком Понтифика, рождался и тайно воспитывался этот «последний друг человечества».
О перемене отношения к «живому всех живых» и говорить нечего.
А ведь когда-то!..
Кто-кто, а Евдокимов хорошо помнил, с каким задором чуть ли не каждый день по радио пели: «День за днем идут года – / Зори новых поколений, / Но никто и никогда / Не забудет имя Ленин. / Ленин всегда живой, / Ленин всегда с тобой – / В горе, в надежде и радости. / Ленин в твоей весне, / В каждом счастливом дне, / Ленин в тебе и во мне!»
И – ничегошеньки!
Что относительно Мао, продолжал развивать свою мысль далее Евдокимов, тому в этом отношении больше повезло, как, впрочем, и последнему китайскому императору. И если отечественного вместе с семьей при том же Ильиче безжалостно расстреляли, а останки уничтожили, Мао своему жизнь сохранил. После девятилетнего заключения бывший узурпатор трудился простым садовником, а его брат – бухгалтером. И тем не менее отношение к Ленину в Китае уважительное. И не только как к вдохновителю, но и за НЭП, которую у нас свернули, а у них, начиная с Дэн Сяопина, интенсивно развивают. И хотя прекрасно понимают, что Мао такого курса никогда бы не поддержал, считают, что именно дух «Великого кормчего» покровительствует их таким же великим делам.
Да что там! Даже несмотря на то что «культурная революция» отбросила страну в эпоху феодализма и унесла десятки миллионов жизней, нет у них споров – гений Мао или злодей. Они к этому вопросу подходят прагматично, не убиваются, например, по поводу «слезинки замученного ребёнка», а берут и считают: столько процентов пользы, столько – вреда. И это не к одному Мао относится, но и к большинству китайских императоров. В отличие от нас, в очередной раз вздыхал Евдокимов, они свою историю грязью не заливают. Сто тридцать миллионов пионеров у них по-прежнему поют о «красном солнце наших сердец», и практически каждый студент, достав айфон, процитирует вам из Мао: «Шаг за шагом идём мы к великой цели». А подавляющее большинство китайцев рассуждает примерно так: император или Мао, плохие они или хорошие, но это наша история, и если мы начнём её вытаптывать, государство будет ввергнуто в пучину смут и несчастий.
Более того! Во многих храмах портреты и статуи Мао находятся рядом со статуями Будды. Перед обоими возлагают приношения, возжигают благовония.
А как начиналось?
После победы китайской революции Мао часами высиживал в приёмной Сталина. Последний считал Мао крестьянским вождём, поскольку восстание в Китае подняли крестьяне. Они и теперь время от времени бунтуют, большинство из них по-прежнему живёт в условиях средневековья, обрабатывая землю мотыгами, без пенсионного обеспечения, и только совсем недавно им разрешили уезжать в города.
И всё-таки Мао считал себя выше Сталина. С китайской точки зрения он был достаточно образован, а вот «Капитал» Маркса, как признался однажды Молотову, не читал и, судя по всему, читать не собирался, поскольку считал его ниже конфуцианства, которое знал назубок и полагал куда полезнее очередной западной утопии. Не пренебрегал он и традициями китайских императоров, считавших, что для достижения бессмертия необходимо вступить в связь с тысячью девственниц. Для этой цели отбирали девиц из артистических бригад. Однако от товарищей по партии Мао требовал иных отношений. Супружеские пары намеренно разлучали, направляя на работу в разные концы страны («дан приказ ему на запад, ей – в другую сторону»). Им позволялось бывать вместе не более двенадцати дней в году.
После разрыва с СССР Мао заявил, что Советский Союз не следует делу Ленина-Сталина, и объявил «Большой скачок»: догнать и перегнать, в том числе и США. Но буквально за два года голод уносит сорок миллионов жизней. Однако Мао всю вину сваливает на бюрократов. Он надевает военную форму. На его левой руке алая повязка с тремя иероглифами: хун-вэй-бин (красный страж революции). По мановению ока такие же повязки появляются у миллионов подростков, которые становятся пушечным мясом «культурной революции».
«Уничтожим монстров – ревизионистов хрущёвского толка! Заставим весь мир следовать идеям Кормчего. Будем бить врагов, как перебегающих дорогу крыс».
После того как хунвэйбины выполнили роль чистильщиков, их уничтожила армия.
Мао долгое время был уверен в её преданности, пока министр обороны, главный идеолог культа личности «Великого кормчего», второй человек в государстве, Линь Бяо, бывший наркоман и коротышка с плешивой головой, чем-то напоминающий наркома НКВД Ежова, не возглавил при помощи сына группу, которая планировала заложить бомбу под личный поезд вождя или железнодорожный мост. Однако заговор был раскрыт. Линь Бяо попытался бежать с семьёй в СССР, но его самолёт потерпел крушение (по другой версии, был сбит ракетой) на территории Монголии. Это дало Мао повод заявить, что Советский Союз – даже большая угроза, чем США, что война с Советским Союзом неизбежна, что СССР сам намеревается напасть на Китай. К началу семидесятых экономика Китая, как теперь выражаются, достигла дна. И тогда Мао решился пойти на контакт с Америкой, но визит Никсона ограничился одними рукопожатиями.
За четыре года до смерти Мао сошёлся с проводницей своего поезда, которая была моложе его на 50 лет и допускала к нему лишь того, кого считала нужным.
9 сентября 1976 года «Кормчий» отошел в мир иной, оставив после себя руины. И тем не менее почти каждый китаец с гордостью скажет, что из колониальной аграрной страны, тысячелетия управляемой императорами, Мао сделал Китай ядерной державой, а девяносто три процента населения – грамотными.
«И если случится вам быть в Китае, – прочитал где-то Евдокимов, – и произнести: «Мао чжу-си Вань-суй», что означает «Да здравствует председатель Мао», вы тут же почувствуете к себе расположение, но стоит вам выразить сомнение по поводу его «великих дел», и доверия вам уже никогда не вернуть».
И всё-таки справедливости ради надо заметить, оговаривался Евдокимов, далеко не во всех слоях населения отношение к Мао однозначное. В том числе и на самых верхах, о чем свидетельствует история с одним из «наследных принцев» Бо Силаем. В отличие от партийной верхушки времён Союза, в Китае власть в партии в значительной степени унаследовали дети сподвижников Мао, хотя немало среди них и комсомольских выдвиженцев. К «наследным принцам» относился и секретарь горкома Чунцина Бо Силай, которого, как ни странно, обвинили за отход от маоизма несмотря на то, что именно маоистски окрашенные дела Бо, сопровождаемые массовым пением «революционных песен», спровоцировали волну ностальгии по «справедливому прошлому», как во времена ельцинского бардака да и теперь относительно социалки советского периода в России. Однако партийному руководству такая деятельность показалась опасной. Вопреки существующему курсу предпочтения инвестиций и экспорта уровню жизни народа, деятельность Бо Силая была направлена на решение социальных проблем и смягчение конфликта между городом и деревней. Казалось бы, что в этом плохого, сотни миллионов китайцев готовы были носить за это Бо на руках? Но именно это «ношение на руках» и показалось руководству страны опасным. Формально Бо арестовали по обвинению в коррупции. В поддержку его прошли массовые демонстрации в Шанхае, Чунцине, Цзинане, других городах. Фигура Бо как радетеля о маленьком человеке сделалась популярной.
И одни считали, от того это, что китайская революция ещё не завершена, другие – что в стране с низов нарастает протест против катастрофического разделения на бедных и богатых и ностальгия по социальной справедливости времен Мао, третьи – что при Ху Цзиньтао, предыдущем генсеке, был утрачен контроль над региональными руководителями.
И то, и другое, и третье, по мнению Евдокимова, имело место в жизни Китая, однако существует ещё одна, куда менее известная и популярная точка зрения.
«Если вы не перемените направление движения, то окажетесь там, куда вас гонят», – утверждает Конфуций. Иначе чем бессмысленнее революция разрушения, тем скорее настанет время мирного созидания. Мао хорошо знал Конфуция и, вполне возможно, сознательно довёл китайскую революцию до абсурда. Что всему миру представлялось безумием («Возле города Пекина / Ходят-бродят хунвэйбины… – пел в те времена Высоцкий. – Вот придумал им забаву / Ихний вождь товарищ Мао: / Не ходите, дети, в школу – / Приходите бить крамолу! / И не то чтоб эти детки / Были вовсе малолетки, – / Изрубили эти детки / Очень многих на котлетки!»), на самом деле было предпринято для того, чтобы как можно скорее завершить революцию разрушения «до основанья, а затем» перейти к мирному созиданию. И в этом смысле Дэн Сяопин действительно является продолжателем дела Мао. В настоящее время Китай объединился, поднялся. Иначе говоря, Мао на практике показал китайцам, что такое революция, а точнее – марксизм, а ещё точнее – троцкизм или упомянутый выше ревизионизм хрущёвского толка.
Поскольку троцкизм обыкновенно противопоставляют сталинизму, у многих создаётся впечатление, что в первом было нечто позитивное. На деле это далеко не так. Когда с подачи Сталина крестьянам было разрешено вести приусадебное хозяйство, Троцкий с негодованием писал, что главное дело революции предано, что это отход от марксизма, что, мол, и так крестьяне – аристократия, а тут ещё им позволили иметь собственных коров и свиней. А теперь давайте вспомним, при ком произошло обобществление домашнего скота и ограничение приусадебных участков до шести соток, и подумаем, кто есть кто и что из себя представляет.
Что относительно Евдокимова, сам он был склонен к китайскому подходу к прошлому. У нас же, в очередной раз вздыхал он, до сих пор из чувства мести или партийной солидарности не желают видеть ничего положительного в прошлом или видят одно хорошее, и если бы это стало возможным, тут же потащили бы друг друга на виселицы. Этим и пользуются наши недруги, а народ по-прежнему бедствует и… безмолвствует.
* * *Всё это опять же пришло Евдокимову в голову, когда в его руках оказались юани.
Он убрал их в один из застёгивающихся молнией карманов хлопкового жилета и вот о чём подумал:
«Какое отношение ко всему этому имеет китайский мультфильм?»
В отличие от мультипликации советского периода, окрашенной в розовые тона безоблачного детства, китайский мультфильм имел не только идеологическую, но и политическую подоплёку. И хотя многие считали его обращенным к России, Евдокимов такого взгляда не разделял.
Начинается мультфильм с вида северной китайской деревни.
Над одной из лежащей в сугробах ветхой лачужке невидимым фломастером изображается игрушечный дом и слышится голос девочки:
– Это мой дом. Нет, не эта ветхая избушка. Мой дом высокий-превысокий! – Меняется план, появляется строящая из кубиков дом пионерка. – На первом этаже живёт товарищ Владимир, – говорит она, устанавливая кубик с изображением кота, и тут же на экране появляется большой жирный кот. – Неугомонный Феликс и его друзья живут на втором. Третий этаж отведён Берии. А вот и он сам, – демонстрируется утка с синим кубиком в клюве. – Ну конечно, на самом верху живу я.
Домик из кубиков увенчивается красной крышей.
Меняется план, отсылающий к воображению ребёнка. На заднике плакат: «Строительство великих достижений». Девочка в военной форме, в пилотке с красной звездой, стоя за домиком, на фоне сцены, украшенной, как в дни партийных съездов, держит в руках развёрнутую красную книжечку и говорит: «Здравствуйте, товарищи».
Но в этот момент мимо проходит взрослая женщина, лица которой не видать, задевает краем юбки дом, он разваливается и возвращает пионерку к действительности. Слышится голос женщины: «Пора в школу».
Девочка говорит: «Это моя мама. Она учитель в нашей школе. – И, по-военному прикладывая руку к голове, произносит: – До свидания… товарищ… – И, когда слышится стук закрываемой двери, добавляет: – Мама говорит, что не всем нравится то, что мы делаем, но мы не можем отрицать величие наших дел. Наши солдаты – наши священные убеждения никогда не потускнеют».
Куклы увозят собранные кубики, и только красная крыша остаётся лежать на полу. К ней подкрадывается Берия и, крякнув, хватает клювом. Девочка пускается за уткой в погоню. Утка забирается на первую полку шкафа, девочка за нею следом, утка поднимается выше, а затем, незаметно юркнув вниз, прячет крышу домика в банке из-под цитрусового сока. Девочка настигает похитителя у банки со словами: «Попался!»
Снова меняется план. Все куклы выстроены в ряд. Слышатся слова девочки:
«Берия наказан за кражу кубиков, принадлежащих государству и всему народу. Это для всех послужит уроком. Мы должны быть верны нашим убеждениям. Феликс, это самый важный приказ для последней и решающей битвы. Ты должен всегда его помнить и быть начеку».
Пионерка вручает Феликсу написанный на маленькой книжечке приказ, который упаковывает в красный шарик, и говорит: «За победу!»
Но в это время мимо опять проходит мама, лица которой по-прежнему не видать.
«Мама, ты вернулась домой так рано?» – спрашивает удивлённая пионерка.
Вместо ответа слышится невнятно транслирующий телевизор. Видимо, что-то происходит, и рано вернувшаяся из школы мама смотрит новости. Девочка резюмирует: «Все наши почему-то какие-то грустные. И я гадаю, почему».
А вот уже и кот Владимир лежит на полу в ногах у девочки. Он умер. Девочка гладит его: «Старый мурлыка». Затем ставит красную печать на листе, к которому приклеена фотография Владимира. То же самое происходит с Феликсом. Далее видна коробка со старыми книгами на весах для приёма макулатуры.
Девочка сообщает:
«Мама сказала, что мы переезжаем из нашей избушки и поселимся в высоком-превысоком доме».
Игрушки собраны в коробки. Берия с остальными утками в железной клетке. Девочка говорит жалобно:
«Бе-ерия».
И вот уже они в лифте нового дома. Девочка спрашивает:
«Мама, американцы будут бомбить наш дом?»
Затем она вносит в новую квартиру свою коробку, открывает, но коробка оказывается почти пустой.
«А где мои кубики?»
Доносится голос мамы из другой комнаты:
«Посмотри, там для тебя новые игрушки на кровати. Новый дом – новые игрушки. – На кровати Микки Маус, кукла Барби. – Не хуже, чем у других. Тебя же засмеют с твоими старыми кубиками».
Девочка достаёт из коробки чудом уцелевший синий шарик и вспоминает, что в такой же, только красный, она совсем недавно вложила «самый важный приказ для последней и решающей битвы».
Далее на экране появляется телевизор с выключенным звуком, перечеркнутым в левом верхнем углу динамиком, в телевизоре Горбачёв.
Девочка говорит обиженно:
«Я всем скажу: мама предала нас. Они все предали нас».
И вот уже она идёт по улице, оставляя за собой следы в снегу. Её движение сопровождают слова Горбачёва:
«Ввиду создания независимых государств я прекращаю свою деятельность на посту президента СССР».
Раздаются взрывы снарядов, кадр озаряется вспышкой. Стоит танк. Стоят самолёты. Старые игрушки вместе с уткой Берией с оружием в руках пробегают мимо девочки и выстраиваются возле машины. Феликс протягивает девочке красный шарик с приказом. Девочка достаёт его, открывает. Во весь разворот написано прописью по-русски: