Сквозь цветное стекло

Корректор Анна Абрамова

Дизайнер обложки Мария Бангерт

Фото на обложке Александр Мишин

© Татьяна Владимирова, 2018

© Мария Бангерт, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4493-5187-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Сочинская филармония в лицах: искусствовед Татьяна Владимирова

В декабре в Сочи побывала Татьяна Анатольевна Владимирова. Сочинцы старшего поколения помнят это имя. До переезда в США Татьяна Владимирова почти 33 года проработала в Сочинской филармонии. Ее авторские программы, с успехом представляемые на концертных площадках города-курорта и на местном телевидении в 70-х, 80-х, 90-х годах, запомнились сочинцам оригинальной подачей, виртуозно переплетающей энергию музыкального звука с одухотворенностью поэтического слова. Во время интервью она поделилась своими воспоминаниями о Сочинской филармонии и своей деятельности в качестве сценариста и ведущей концертных программ филармонии.

– Татьяна Анатольевна, оглядываясь назад, мы часто задаемся вопросом, для чего это было нужно? И на каждом жизненном этапе находим новое объяснение…

Пожалуй, сейчас я отвечу Вам словами Иосифа Бродского: «Я хочу, чтобы вы полюбили то, что люблю я». Так он сказал своим студентам. Лучше, по-моему, не скажешь. В течение 33-х лет, с 1969 по 2001 годы, я делала все, чтобы мои слушатели полюбили то, что люблю я – поэзию и музыку.

Каким образом это воспринималось тогда, когда Вы еще совсем молоденькой приехали в Сочи?

– Наш (речь пойдет обо мне и моем муже) приезд в Сочи был напрямую связан с самыми первыми шагами Сочинской филармонии. После того, как концертно-эстрадное объединение было преобразовано в Сочинскую филармонию, ее первый художественный руководитель – народный артист Молдавии Давид Григорьевич Гершфельд – стал набирать специалистов. В числе приглашенных на прослушивание был и мой муж – Сергей Владимирович Владимиров. Он подошел по всем требованиям: солист-пианист филармонии, концертмейстер, при необходимости мог играть в эстрадном ансамбле. Это стало причиной нашего переезда в Сочи. К тому времени я окончила филологический факультет Саратовского государственного университета, защитив не совсем обычную для филолога дипломную работу «Тургенев и музыка». В Сочи сначала работала на телевидении редактором литературно-музыкальных передач, потом я приняла приглашение работать в филармонии, не отказавшись вовсе от телевидения.

С кем начинали и с чего начинали работу в Сочинской филармонии?

– Два выпускника Ленинградской консерватории: бас-баритон Александр Петрович Котенко и тенор Виталий Федосович Букатко одними из первых влились в творческую семью новой концертной организации. Вместе – Саша, Виталий, Сережа и я, все молодые и активные – мы составили творческую группу и стали выступать на сочинских площадках. Самая первая наша программа, подготовленная по просьбе работников музея имени Николая Островского, называлась «Сквозь бури». Она получилась очень душевной, потому что мы смягчили большевистскую правду, революционную борьбу и трагедию этой личности человеческой лирикой. В программе много внимания было уделено музыке, матушке Николая Островского, Ольге Осиповне, к которой он нежно относился, встречам писателя с музыкантами, в частности с пианистом Александром Гольденвейзером, игра которого очень растрогала его. Эта программа шла долго – вплоть до 90-ых годов, слушателями ее стали юные и взрослые сочинцы и гости курорта.

Основой для следующей программы стала моя дипломная работа. В ней исполнялась музыка, звучавшая некогда в доме Полины Виардо, а также удивительно мелодичная проза Ивана Сергеевича Тургенева. Я рассказывала, конечно, о любви Тургенева и Виардо, о вдохновении, источником которого она была, о том, как пели тургеневские рощи и звонко трепетал чуткий воздух… Артистка разговорного жанра Галина Куприянова читала отрывки из «Дворянского гнезда» и «Певцов». Пела солистка филармонии Изабелла Гаспарян, играли виолончелист Валентин Татаренко и пианист Сергей Владимиров. До сих пор звучат в душе строки из стихотворения в прозе «Стой!», отражающие самую суть той программы: «Стой! И дай мне быть участником твоего бессмертия, урони в душу мою отблеск твоей вечности!»

Что было в 70-е, какие программы напоминают об этом времени?

– «О Бахе, органе и величии души». Я тогда прочитала новеллу Владимира Одоевского «Себастьян Бах», она взбудоражила мою фантазию, на одном дыхании я написала литературно-музыкальную композицию. Сергей уже владел игрой на электрооргане, исполнял на нем Баха – это было его открытием. Получалось, что мы пропагандировали Баха, орган и творчество Одоевского. Мы обожали это наше творение! Но не могу сказать, что культработники здравниц разделяли наши чувства. Они предпочитали то, что попроще и повеселей. Однако неизменно, практически ежемесячно, эту программу заказывали руководители культмассовой работы санатория «Актер» и пансионата «Знание». Мой младший сын сделал хороший перевод новеллы, и по возвращении я подарю ее в знак благодарности органисту одной церкви, где каждую неделю слушаю в его исполнении получасовые программы музыки Баха.

В 70-ые годы телевидение совместно с филармонией задумало цикл творческих встреч, который назывался «Союз труда и искусства». Я как автор сценария и ведущая концерта ехала в какой-нибудь коллектив, где знакомилась с ветеранами, молодежью, людьми интересной судьбы, потом писала сценарий программы. Хорошо помню такой праздник в честь «Мацесты». В назначенный день сотрудники «Мацесты» заняли места в зрительном зале, а я и солисты филармонии вышли на сцену, чтобы чествовать их. Знаете, это были хорошие теплые встречи – у людей был праздник, они были рады, что артисты уделили им внимание. Резонанс был большой, слава о нас разнеслась по всему краю, и мы стали проводить такие встречи уже на Кубани. В Зимнем театре была оформлена выставка из фотографий под заголовком «Союз труда и искусства». В конце 70-ых годов колхозы края стали отмечать свои 50-летия. Юбилеи шли друг за другом, и мы почти каждый месяц выезжали в какой-нибудь колхоз. Сначала готовили программу, потом ее проводили, потом колхозники с благодарностью и радушием говорили нам теплые слова и вкусно нас угощали.

– Чем запомнились 80-ые?

– Артисты Сочинской филармонии продолжали выезжать на гастроли в различные города России. Особенно запомнился творческий отчет Сочинской филармонии в Москве, прошедший вскоре после Олимпиады-80 в Олимпийской деревне. Мы сделали программу из двух отделений, в которой выступали все ведущие солисты и коллективы нашей филармонии, а я была ее ведущей. Потом был творческий отчет в Краснодаре, который полностью, не изменив ни слова, записали на пленку – два дня этот концерт транслировали по радио.

– Несложно предположить, что 90-ые многое изменили в деятельности филармонии и ее сотрудников…

– Атмосфера 90-ых была просто ужасная: какая-то сумятица, бездуховность и безысходность… Мы начали внутренне сопротивляться всему происходящему, что-то придумывать. В этот период появился фестиваль «Его величество Рояль», который мы вместе с Татьяной Юрьевной Агафоновой, возглавлявшей фортепианное отделение музыкального училища, и ее учениками проводили в Татьянин день. В этом фестивале обязательно принимал участие какой-нибудь известный исполнитель, профессор консерватории, чтобы соединить молодых студентов с маститым музыкантом в совместном музицировании. Тогда же родился и фестиваль «Виолончельные дебюты», который проводился в преддверии международного женского дня. Так для сочинцев засверкали звездочки талантливого педагога Эммы Агасиевны Налбандян.

Плод раздумий и сложных переживаний – программа 1995-ого года об Альберте Швейцере. В глухие времена как никогда нужны светлые личности, светочи. Известный органист, профессор теологии сел на студенческую скамью, чтобы стать врачом и поехать в Африку лечить аборигенов! У него был идеал – его великий Бах! Он написал о нем дважды: на французском и на немецком – прекрасную книгу, он исполнял его сочинения, но ему казалось, что этого мало, чтобы быть достойным Баха, и он совершил свой подвиг врача в глухом поселке Ламбарене… Очень дорога мне и программа тех лет, посвященная 60-летию композитора Альфреда Шнитке. В то время он вместе с врачами и своей прекрасной женой мужественно боролся за свою жизнь. Во время командировки в Москву я познакомилась с его братом, – поэтом Виктором Шнитке, и пригласила его в Сочи. Он приехал и читал в концерте в честь брата свои замечательные стихи. А еще была программа, посвященная Александру Вертинскому. Она называлась «Над розовым морем». Это такой лучик света с дивными романсами, букетом цветов, длинными перчатками и легкой долей кокетства! С этой программой мы ездили и в Москву, и в Минводы, и по городам Кубани. Я не сказала еще о «Часе души», может быть, самой сокровенной моей исповеди на сцене: «Золото моих волос тихо переходит в седость, не жалейте – все сбылось, все в душе слилось и спелось»… С Мариной Цветаевой я пережила ликование, грусть и… свой юбилей!

– Расскажите, о чем грустите в Нью-Йорке? Часто ли вспоминаете Сочи? Чему посвящаете свою жизнь?

– Я не вспоминаю Сочи, я его частица, просто переехала на другую улицу, так сложилось… Перерождения не произошло – вспоминать мне никого не надо, все и так со мной. Я не могу сказать, что мы страдали от ностальгии, но что-то с нами происходило… Мы ревели, когда в концерте черная певица исполняла «Вокализ» Рахманинова. Муж сопровождал занятия в хореографической студии, а я помогала хореографу сделать отчетный концерт в форме спектакля о Сергее Есенине и Айседоре Дункан. Для постановки обязательно был нужен русский элемент. Им стала песня «Тонкая рябина» в исполнении солистки нашей филармонии Людмилы Шашиной – несравненном меццо-сопрано. Когда мы поставили запись и включили ее, сцена повторилась: этот голос – такой теплый, одинокий и далекий теперь – сразил нас. Пока последним моим опусом является этюд «Судьбы скрещенья» – долина Коннектикут, русская деревенька в Америке, первым поселенцем которой был Илья Львович Толстой, мои внуки, прах мужа в подворье церкви, где играет на органе мой старший сын, и все это поразительным образом переплелось в моей судьбе с музыкой великого Рахманинова и поэзией тревожного и устремленного к небесной выси поэта Иосифа Бродского.

Я выступала с этой работой на конференции пушкинского общества в Нью-Йорке, я шла к ней всю жизнь…

– Если подвести итог нашей беседы…

– Мне повезло заниматься тем, что для меня бесценно, за это я благодарна городу, признавшему меня, и моим талантливым спутникам на сцене и в жизни.

Филармония

XII 1966 — IX 2001

Мы смотрим на солнце

сквозь закопченное стекло;

на прошлое нужно смотреть

сквозь цветное.

Первое впечатление – колонны на сине-голубом фоне неба, впадающего в море, пальмы в каплях солнечных бликов, разлитое всюду тепло… Непривычно легкомысленный декабрь… Безмятежный прохожий не кутается в воротник, а, разморившись, нежится в лучах! Все зелено… кое-где на газонах даже пробиваются мелкие желтые цветочки…

К вечеру картина становится таинственней…

Вдоль колонн прохаживаются какие-то экзотические существа. Вот полноватый, в непривычно свободных одеждах, длинноволосый, седой, подчеркнуто горделивый «барин» с жестами фокусника, явно желающий обратить на себя внимание. Вот худенькая девушка, прехорошенькая, гибкая, как лоза, с огромными черными глазами-маслинами, словно балерина из сказки о стойком оловянном солдатике, на локте – пакет, а из него – вязальные спицы… Вот со своей молоденькой напарницей – стареющий щеголь в оранжевом, с дрессированной птицей на плече… А вот очень колоритная, крупная, но легкая в движениях игривая дама яркой армянской наружности, запыхавшись, подлетает к намеченной цели и, достигнув ее, вдруг начинает хохотать сочным раскатистым меццо-сопрано! А это сбегает по ступенькам юркий колобок со скрипкой под мышкой, отмахиваясь от оклика, – торопится! Все ярко, броско, неожиданно, дерзко и выглядит дягилевским спектаклем в костюмах и декорациях Бакста, разыгранным на подмостках под открытым небом. На самом же деле – это происходит в реальной жизни у подножия Зимнего театра, в декабре 1966-го. Действующие лица – артисты концертно-эстрадного объединения, они собираются «на выезд» у служебного входа, т. е. ждут автобус, который повезет их выступать в какой-нибудь санаторий, а пока они просто общаются друг с другом. Каждый – подчеркнуто индивидуален, ярко выражен и почти каждый безмерно самолюбив – АРТИСТ! Совсем скоро это объединение будет преобразовано в филармонию, состав творческого коллектива постепенно поменяется, пополнится молодыми исполнителями классического репертуара, но фундамент этого будущего уже заложен, и можно строить дальше.

Первые директор Семен Георгиевич Инкин и художественный руководитель Давид Григорьевич Гершфельд – близнецы-братья: оба одного росточка, невысокие, оба демократичные, общительные, шустрые, инициативные, но каждый – себе на уме! Придя как-то с мужем к выезду на концерт, сама еще безработная, я стояла в толпе артистов в служебном фойе, когда откуда ни возьмись к ней подошел веселый разбитной мужичок в клетчатой ковбойке. Заметив новое лицо, рубаха-парень спросил, кто это. Меня представили, и он тут же, не раздумывая, душа нараспашку, предложил: к нам, к нам! Подняв бровь, я ответствовала, что мое место – на телевидении! Когда он распрощался и ушел, я в свою очередь спросила, кто это.

– Директор! – отвечали мне с хохотом.

С худруком мое знакомство произошло позже, хотя именно по его инициативе мы оказались в Сочи: муж был приглашен на прослушивание и по результату принят солистом-пианистом и концертмейстером. Уже в качестве редактора студии телевидения я пришла к Давиду Григорьевичу, чтобы расспросить его о формировании филармонии, творческом составе и задачах, которые он ставит, и информировать об этом важном событии наших телезрителей. Многие годы мы будем связаны творчеством, оба родоначальника станут нам близкими людьми, ведь наши биографии будут складываться с их участием. А они относились к артистам с уважением и пониманием, хотя обладали опытом далеко не однозначным, часто не созвучным: один – административный работник, заведовавший отделом пропаганды Горкома КПСС, другой – совсем не кабинетный, не привыкший к подчинению кому бы то ни было, творчески непредсказуемый композитор – народный артист Молдавской ССР. Но именно их совместными стараниями формировалась филармония, приглашались в коллектив выпускники лучших консерваторий страны, благодаря им в город на гастроли приезжали выдающиеся исполнители, дирижеры, симфонические оркестры, театры.

С уважением вспоминаю первое поколение исполнителей. Это были уже состоявшиеся, уверенные, знающие себе цену артисты со своими пристрастиями, вкусами, пониманием жизни. Некоторые из них дружили со столичными звездами, поддерживая тем свое реноме, и интересно было в том, довольно замкнутом мире, где мы тогда жили, узнавать от них подробности «олимпа». Они преданно служили искусству. Словом, молодым было чему у них поучиться. Но было и от чего отказаться – артистический мир субъективен, противоречив, порой беспощаден и несправедлив, нам открывался он прежде всего в поступках «опытных». Очень важно было для каждого из нас не потеряться в этом сложном мире.

Мысленно возвращаясь в те шестидесятые годы, вспоминаю евсе в сценах и событиях, деталях, репликах и лицах. Живо представляю музыковеда Иосифа Марковича Маевского! Вот он чинно подходит к театру, выставляя вперед трость, в помощи которой вовсе не нуждался, но она придавала значительности его невысокой фигурке с воздетой вверх головой! Он очень «держал себя»!

Никогда не выходил из образа! А что пряталось за образом? Кто знает. Он был сам – , один, не помню, чтоб он с кем-то горячо дружил, но и не ссорился. Был очень самолюбив, не терпел никаких шуток в свой адрес. Однажды его изобразили в капустнике. О! Он испепелил пародиста и взглядом, и презрительным словом об отсутствии у того таланта, причем произнес он это слово походя, не удостоив своего обидчика чести предстать пред его, мэтра, очами! Артистический люд слагал о нем притчи: когда выпрямляли дорогу Сочи – Адлер, по которой мы ездили в санатории, появился тоннель, въездом в него служила (и служит!) арка с огромной «М» наверху. Кто-нибудь из артистов, завидев ее первым, непременно с явным удовольствием поставленным голосом отчетливо читал:

– Маевский!

Повторялся и анекдот, неизвестно кем придуманный, но прижившийся в устной летописи, о том, что знаменитый музыковед, друг Шостаковича, Иван Иванович Соллертинский, заболел манией величия – – он ходит по кабинету и повторяет:

– Я – Маевский! Я – Маевский!

У Иосифа Марковича как авторитетного члена художественного совета было всегда строгое бескомпромиссное требование к исполнителю, он играл роль камертона, по которому безошибочно проверялось качество принимаемой программы. Порой его оценка, если это касалось коллеги, была не беспристрастной, со временем я научилась относиться к этому вполне, по-моему, разумно: не обижаться, а улавливать суть и благодарно принимать замечание, а к остальному относиться снисходительно. Снисхождению к другим надо было учиться, это очень полезное свойство, особенно «в зоне повышенной опасности», то есть – зоне повышенных амбиций.

Однажды (мы жили тогда в Летнем театре, Зимний был на ремонте), я сдавала худсовету программу «Русская народная песня». По-видимому, решила «опроститься», т. е. выглядеть попроще, поближе к «народу», соответствовать, так сказать, теме, и предстала с распущенными волосами. Все прошло хорошо, я вышла из театра. Светило солнышко, воздух был какой-то мягкий, ласковый, море внизу искрилось и играло – блаженство! Появился Иосиф Маркович, он подошел ко мне и повелительным жестом пригласил присесть на скамью. Он говорил со мной очень дружелюбно, даже с какой-то отеческой заботой, вставляя, однако, для порядка время от времени, как бы между делом, язвительные междометия, а под конец вдруг сказал:

– И пожалуйста, причесывайтесь, как прежде, зачем Вам это?

С тех пор никто никогда не видел меня на сцене «лохматой». Иосиф Маркович – личность для нашего города уникальная, и то, что он оказался в Сочи, было большой удачей. Его знания послужили городу в полную мощь. Не одно поколение выпускников музыкальной школы, где он преподавал много лет, пользовалось полученными от него сведениями и навыками, я не встречала ни одного, кто бы не отозвался с уважением о его уроках. Иосиф Маркович имел склонность к жанру монографии, его концертные программы часто таковыми и становились. Если уж Чайковский, то – обзор всего творчества, если оперные достижения Верди, то будет последовательно изложена вся хронология. Помню, довелось мне слушать его беседу о советской песне – не очень его тема, не слишком уютно он в ней себя чувствовал, не его размах! И все же нашел, чем зацепить курортного зрителя! «Опера, – объяснял он, – длится три часа, а песня – всего три минуты, но сколько в ней можно сказать!» Иосиф Маркович написал научную работу о том, как соединились музыка и живопись в жизни художника-сказочника Ивана Билибина, мало кто знал об этом. А в девяностые, когда все вокруг разоряли, был безжалостно и недальновидно уничтожен и наш музей в Зимнем театре, который с большой любовью собирала Валентина Ивановна Хрящева – главный администратор (ее заботой была директорская ложа) и одно время, по-моему, заместитель директора театра. Мне позвонила Елена Вячеславовна Коломийцева, наш звукорежиссер и активистка, и сообщила, что на полу комнаты теперь уже бывшего музея валяется много фотографий, в том числе мои и Маевского. Я побежала, забрала кое-что, в том числе портрет Иосифа Марковича, и теперь прилагаю его к этим воспоминаниям. Он был в свое время напечатан в газете «Черноморская здравница» вместе с моей статьей-некрологом памяти артиста. Жаль, что не раньше…

Яркая глава в историю филармонии вписана четой Заслуженных артистов России певицы (сопрано) Людмилы Александровны Бровкиной и пианиста Сергея Аркадьевича Бабова. В упомянутом уже интервью, ради которого я впервые появилась в филармонии официально, в кабинет художественного руководителя вошла во время нашей беседы Людмила Александровна, «молода, стройна, бела, и умом, и всем взяла». Она только что возвратилась с победой из Москвы, и художественный руководитель познакомил меня с лауреатом Всесоюзного конкурса исполнителей советской песни. Очень состоятельным был этот творческий семейный тандем: создаваемые артистами программы всегда готовились с особой тщательностью, отличались хорошим вкусом, исполнителям удавалось, учитывая разношерстные пристрастия публики, не делать ей реверансов. Эффектно исполненная фортепианная партия великолепно поддерживала голос, ансамбль был согласным и в музыкальном, и в эмоциональном отношениях, что производило впечатление на слушателей, всегда успешные выступления доставляли радость. Весь уклад семьи был подчинен творческим целям и мог служить примером. Никто не удивился, что дети пошли по стопам родителей: дочь и сын унаследовали профессию отца, оба – пианисты. Аркадий переехал в Москву, а Елена работает в филармонии, она обладает всеми творческими достоинствами своей семьи: всегда подготовлена, разыграна, ответственна, точно следует нотному тексту, указаниям композитора, слушает исполнителя, работать с ней в качестве солиста, будь ты инструменталист или вокалист, надежно и удобно. Людмила Александровна на своем продолжительном творческом пути несколько лет проработала художественным руководителем, и несомненной заслугой ее на этом поприще было появление в филармонии струнного квартета, что стало ступенькой вверх в ее развитии. Последние годы она отдала еще одному важному делу – привела в идеальный порядок библиотеку филармонии. Не знаю, как распорядились с этим богатством в период так называемых преобразований, может быть ее постигла участь музея, если так, не хочу об этом знать и спешно перехожу к следующей странице…

Веселый жанр куплета, фельетона, скетча – дело опасное: все время на грани пошлости! Публика – в восторге! По нынешним разгульным временам, когда можно все, то, что я цитирую – сама невинность. Ну что там, право:

Но тогда! Не знаю, как мог пережить это строгий Иосиф Маркович и другие члены худсовета, которому только волю дай – не поскупится на метафоры! Но все дело в том, что исполняла сей курортный шедевр талантливая, очень музыкальная, обаятельная артистка разговорного жанра Вера Михайловна Плесцова! И на сцене, и в жизни она обладала отличным вкусом, просто бог сотворил ее веселой, легкой, подвижной, игривой и бесконечно музыкальной, потому она и выбрала этот жанр. В своих фельетонах, разыгрывая нехитрую бытовую сценку, она как бы приподнимала ее, делала удобоваримой, и всегда скрашивала музыкальным сопровождением, в подборе которого была очень капризна, требовательна, но за хорошее предложение могла и расцеловать, что однажды и произошло на моих глазах. Она сразу заприметила появление нового молодого пианиста, который был переполнен всякими музыкальными фантазиями, музицировал смачно, без затруднений, рассчитывая на несомненный успех. Стали работать вместе, и однажды она пришла на репетицию к нам домой. Исполнили… Сергей финишировал сверкающей импровизацией, от которой она пришла в восторг, чмокнула его в затылок при молодой жене и тут же была отмщена: начинающая лысеть макушка была натерта перцовой настойкой! Когда я переходила на работу с телевидения в филармонию и меня прослушивало жюри, Вера Михайловна очень серьезно, доказательно меня поддержала. Позже предложила:

– Хочешь я с тобой позанимаюсь?

– Конечно, спасибо!

Начались уроки, и я сразу поняла, что ее методы мне не подходят: она старалась сделать из меня что-то похожее на нее, требовала повторять ее интонации, жесты. Но я не собиралась и не могла исполнять фельетоны, и мне совсем не хотелось, казалось неестественным произносить мои собственные тексты в ее манере, профессии у нас были разговорные, но разные. Она не обиделась, приняла мои доводы, и все пошло своим чередом… Спрос на ее выступления был велик, она постоянно пребывала в творческом тонусе, не отказывала себе в сладости уязвить кого-нибудь за серость в искусстве, иногда попадала в цель, иногда неосторожно обижала. Нет, она не была интриганкой, просто любила себя лишний раз показать, а в общем – открытая, общительная и вполне дружелюбная симпатичная особа, подарившая нам шедевр, который был мгновенно подхвачен артистами разных видов и жанров и зазвучал «на всех дорогах, которые мы выбирали». Однажды во время летнего отпуска я шла по Невскому проспекту, вижу – навстречу Вера Михайловна в какой-то немыслимой панаме, с эффектной сумкой, в ярких сандалиях! Кинулись навстречу друг другу, как Кол и Сэм у Флатерона – знаменитого «Утюга» в Нью-Йорке на углу пятой авеню и двадцать третьей стрит. Только в новелле О’Генри герои кинулись друг к другу будучи врагами, и это нежданное объятье было братанием одиночеств в круговороте чужих людей. А в нас играл восторг от случайной встречи в ленинградском великолепии, и мы радостно обнялись: родные! Мы ж из одной филармонии!