Год мертвой змеи

– Ты! Тебе нравится ходить в атаку?

– Сэр... Я не ходил еще ни разу, сэр. Я только недавно прибыл. Меньше месяца назад, сэр.

– Понятно. Еще одни мягкие лапки.[53] Садись, умник. Тебя еще рано о чем-то спрашивать. Но дело не в этом. Если не считать того, что мы не будем травить газом бедных рисоедов, а будем разве что жечь их напалмом, пирогелем, белым фосфором и термитом, а также забрасывать совершенно обычными фугасными бомбами из-за своей, как я уже сказал, высокой гуманности, – есть и вторая, и тоже важная причина, по которой мы не можем и не будем этого делать. Она, чтобы вам совсем уж не было скучно, состоит из двух частей. Первая – при любой попытке применить любой, хотя бы самый неэффективный отравляющий газ в реальных боевых условиях, половина вас, девочек, потравится им наравне с коммунистами. Почему? Да потому, что вы будете блевать в свои маски при виде того, что происходит вокруг вас. Исключений я не могу припомнить, а я, девочки, прибыл не из швейцарского пансиона. Признаюсь, когда я впервые увидал, как выглядит человечек, надышавшийся метилфосфонов, – и я вас еще заставлю снова повторить за мной это слово, – так вот, я блевал так, что все содержимое кишечника, до самого его низа, вышло из меня через рот. Пусть вас это утешает, если вам удастся дожить до возможности нажраться в ближайшем отпуске в Йокохаме, Кита-Кюсю или прямо на Гавайях. И вторая часть той же самой второй причины, про которую вы могли уже позабыть...

Капитан сделал паузу, разглядывая сидящих. «Какого черта?» – проорали в коридоре, где-то хлопнула дверь и застучали шаги. «Нет, объясни мне, ну какого черта?! Лейтенант! Эббот!» Потом снова последовали ругательства. У кого-то явно было плохое настроение. В дверь просунулось разъяренное лицо, мелькнули серебряные подполковничьи листики на петлицах, все дружно повскакивали с мест, и лицо исчезло. Мэтью, которого от произошедшей мелочи еще больше бросило в дрожь, мельком подумал, что это странно, но капитан не поднялся со стула и вообще не удостоил разъяренного подполковника даже инстинктивным жестом приветствия. Не вытянулся, принимая положенный в присутствии офицера полевого ранга[54] вид, не сказал ему ни слова. Между капитаном и подполковником – почти пропасть, больше, чем между рядовым первого класса и сержантом того же первого класса, и такого не должно было быть – по крайней мере сам Мэтью ни разу с подобным не сталкивался с момента своего прибытия на призывной пункт в Вильмингтоне. Непонятно это...

– Вторая часть этой причины, девочки, – снова повторил ту же фразу химик, когда ругательства и шаги в коридоре затихли. – Это то, что в таком случае коммунисты вполне могут применить газы и сами. Отравляющие газы – это оружие бедных, а производство полусотни летальных доз, которых хватит на половину вашего задрипанного взвода, будет стоить меньше пары противогазов или одной винтовки. Поняли?

– Сэр! – неожиданно для всех поднял руку Хорек. – Я не понял, сэр!

– Да, сынок?

Так же неожиданно для всех капитан, кажется, обрадовался. Возможно, ему польстило, что рядовой настолько буквально воспринимает каждое его слово, хотя сложно представить, как рядовой может польстить капитану.

– Почему полусотни на половину взвода, когда нас всего двадцать пять человек?

– А это потому, что химические соединения разлагаются быстро. Зарин, к примеру, запаха почти не имеет, а зоман не имеет его совсем – да и цвета тоже. Но те из вас, кто окажется достаточно догадливым и поймет, что происходит, а также будет достаточно быстро бежать, имеет шанс отделаться инвалидностью, парой лет в больнице с медсестрами и уходом, а также почетной пенсией и прочими дарами признательности благодарного народа. Но летальная доза – а это слово, кто не знает, означает «смертельная» – вещь достаточно условная. В воздухе она может присутствовать, по вам может повезти, и вы ее не получите. Ладно. Теперь вам, наверное, ясно, что слушать меня нужно внимательно, поэтому запоминайте основные понятия того, что делать и как выжить, когда коммунисты поймут, что терять им нечего. Итак...

Дальнейшую пару часов рядовой Спрюс запомнил с трудом. Он находился в каком-то оглушении, не понимая, что происходит и зачем им это все говорят. У них не было тетрадей или блокнотов, чтобы попытаться хотя бы записать сказанное, да и авторучек или карандашей было тоже всего три или четыре штуки на весь взвод. У самого Мэтью карандаш был, но многие считали, что если не надо писать письмо, то он ни к чему. В памяти отложились разве что отдельные куски из произносимого капитаном непрекращающегося монолога – иногда достаточно большие, иногда маленькие, на две-три фразы.

– Импровизированный противоипритный костюм сделать сравнительно просто: мелко строгаешь ножом несколько кусков дешевого мыла в растительное масло, перемешиваешь и пропитываешь этой дрянью самую плотную и не-продуваемую куртку или робу, какая найдется. Такая может держать иприт минут двадцать, если повезет... Когда течет снаряженная ипритом авиационная пятисотфунтовая бомба, ее скатывают в траншею и выжигают керосином. Сто двадцать пять галлонов керосина на пятисотфунтовую бомбу—и это при том, что иприта в ней вовсе не пятьсот фунтов по весу, а втрое меньше...

Ни один из произносимых капитаном терминов Мэтью не запомнил. У него создалось такое впечатление, что и говорил капитан вовсе не с ними. Сам с собой. Он перестал задавать вопросы, почти перестал менять интонации голоса и совсем перестал интересоваться, все ли они поняли. Сумев осторожно поглядеть по сторонам, Мэтью убедился, что и остальные тоже почти ничего не понимают, а просто сидят, изображая на лицах внимание и ровно глядя в пространство перед собой, иногда слегка кивая. Демонстрируя, будто стараются глубже воспринять очередное сказанное сумасшедшим капитаном слово. То, что это сумасшедший, Мэтью понял часу к третьему непрерывной лекции. Ему не было страшно – рядом находились два с половиной десятка знакомых солдат, у каждого из которых между колен или прислоненным к стулу стояло оружие. У большинства это были автоматические винтовки, у него самого – старая, тяжелая, но надежная снайперка. Но в то же время дышать в одной комнате с этим человеком неожиданно оказалось тяжело.

В итоге взвод освободил от психа их же собственный командир, вдруг осознавший, что никто так и не позаботился о том, что солдат надо кормить. При его появлении капитан прервал так и не прекращающийся рассказ о боевых отравляющих веществах, особенностях их индивидуального и комбинированного применения и методах защиты и дезактивации. Он посмотрел на вошедшего и поприветствовавшего его олуха[55] с отсутствующим выражением на лице и просто замолчал, оборвав себя на полуслове и ничем не проявив, что видит лейтенанта. Тот, вытянувшись, простоял еще с полминуты, прежде чем нашел в себе силы объяснить, что ему надо.

– Если вы не закончили, то я зайду позже, – немедленно присовокупил он к своей фразе, но капитан неторопливо покачал головой и, все так же не меняя позы и глядя куда-то вперед, пробормотал:

– Нет... Хватит с них.

– Взвод! – скомандовал лейтенант. Уже стоящие с оружием «к ноге» солдаты сделали равнение на командира. Явно пришедший в себя капитан – блеск из его глаз вдруг исчез – за считанные секунды снова превратился в нормального, уверенного в себе офицера. Попрощавшись с солдатами какой-то простой шуткой, напомнив им, что успех войны зависит от стойкости и подготовки каждого из них, и простыми словами выразив уверенность в победном исходе, он кивнул лейтенанту и ушел, ступая тяжело и твердо – как любой человек, долго сидевший или стоявший в одной и той же позе.

Командир взвода посторонился, приоткрыв ему дверь, и тут же занялся делом. То ли на него благотворно повлияло нахождение в штабе, то ли он просто очень торопился поразвлечься, пока его не услали обратно, но обед взводу был организован очень быстро. Правда, кормежка в итоге оказалась почти такой же гнусной, как и «дома», на обжитых позициях – разве что порошковое картофельное пюре оказалось не пересоленным, а неожиданно и необъяснимо переперченным, но на это никто уже не обратил внимания. Говорить никому почему-то не хотелось, и ели солдаты молча, только изредка обмениваясь равнодушными малозначащими замечаниями по поводу еды.

После обеда лейтенант куда-то пропал, и солдаты болтались без дела минут сорок, пока он наконец не появился. Демонстрируя заботу, командир взвода попытался порадовать их тем, что больше никаких занятий не предвидится, предложил подождать его еще немного и снова исчез. Переглянувшись, человек десять из взвода почти синхронно потянулись в карманы за сигаретами. Джексон, пожав плечами, достал из-за надорванного сверху наплечного шеврона (голова индейца на фоне белой звезды, вписанной в черный щит) единственную на весь взвод зажигалку – дорогую «Зиппо», украшенную эмалевой ленточкой «Бронзовой Звезды».

– Удивительно, да? – сказан он Мэтью, когда тот наклонился над его сложенными «домиком» ладонями со своей сигаретой.

– Да, – сразу ответил снайпер, даже не удивившись, что Хорек заговорил именно с ним. Почему-то сегодня это показалось ему совершенно нормальным.

– Не снял нормативы по одеванию противогаза на себя и раненого. Не показал ни одного плаката по теме. Не заставил сдавать никакого зачета или хоть ответить на пару вопросов по сказанному. Чтобы проверить – действительно мы слушали или балду валяли?

– Заметил, как он говорил? – спросил Мэтью вместо ответа на эти все равно не обращенные ни к кому вопросы.

– Еще бы.

Несколько человек, прислушивающихся к их разговору, молча кивнули: все без исключения сверху-вниз. Догадливым был не один он – произошедшее действительно запомнили почти все.

Остаток этого дня прошел без каких-либо новых происшествий; во всяком случае, без чего-то, что не укладывалось бы в местное понятие нормы. Лейтенант появился еще минут через тридцать, очень довольный. Бездельничанье солдат уже начало обращать на себя неодобрительное внимание проходящих мимо офицеров – в штабе полка их неожиданно оказалось больше, чем имелось в паре находившихся на позиции батальонов, поэтому нехорошее оценивающее внимание, повисшее в воздухе, было взаимным. Построив своих солдат, лейтенант приказал двигаться. Взвод вернулся назад той же дорогой, причем последние две мили командир заставил их бежать, и даже побежал рядом. Возможно, лейтенант просто замерз и пытался таким образом согреться, но некоторые пришли к выводу, что он выслуживается перед командиром батальона и командиром своей роты, могущими увидеть их бегущий в полном порядке и в отличном темпе взвод со своих холмов.

«Дома» солдаты взвода не слишком распространялись о произошедшем. У всех осталось ощущение, будто их обманули, а ведь еще Марк Твен отлично описал, что чувствует человек, когда у него есть возможность быть обманутым не одному.

– Еда хреновая, стоило столько о ней разговаривать, а занятия... Ну, сами увидите, – буркнул Мэтью подошедшему к нему уже от кого-то другого солдату из 2-го взвода, располагавшегося в блиндаже всего ярдах в двухстах от их собственного. – Дай поспать, будь человеком, ладно?

На следующий день, пользуясь относительной свободой, которую ему давала должность снайпера роты, а вдобавок заручившись разрешением ее командира и прилагающимся к этому документом, Мэтью в одиночку снова проделал весь путь до штаба полка. Там он провел четыре с лишним часа в оружейной мастерской, отлаживая механику винтовки вдвоем с замасленным оружейным мастером. Мастер отличался удивительно тихим для его профессии голосом и огромными пышными усами, вызывавшими воспоминания о портретах времен Американо-испанской и Американо-мексиканской войн прошлого века. Поразмышляв, Мэтью решил ни о чем не спрашивать у людей, находящихся близко к штабу, а вместо этого понаблюдать самому – не слишком напряженная работа, которой утруждал себя оружейник, вполне такое позволяла.

К его удивлению, 2-й взвод их роты вышел с занятий где-то уже в час после полудня, и в весьма хорошем настроении. Комвзвода быстро обеспечил им обед, потом солдаты провели около двух часов в клубе, где им организовали внеочередной киносеанс, а потом построились, собираясь возвращаться обратно. К этому моменту Мэтью, козырнув лейтенанту, пристроился сюда же. Бежал взвод всю дорогу, но груза на солдатах имелось немного, и они преодолели дистанцию, ни разу не замедлив темпа, а остатка сил после финиша хватило бы, чтобы немедленно вступить в бой. Именно так и полагалось бегать пехотинцам.

– Ну... Сначала минут сорок какой-то придурок брызгался слюной, уговаривая нас лучше защищать вынесенные за море рубежи обороны родной Америки от коммунистической угрозы, – рассказал ему знакомый рядовой, с удовольствием затягиваясь дармовой сигаретой. – А потом еще часа полтора такой худой высокий химик рассказывал всякие тонкости про противогазы и про то, как узнать, зарин по тебе применяют или зоман. Ну и так далее. Мне показалось – интересно. Еда, это вы верно рассказали, – такая же паршивая, как и здесь. Зато кино было, и я такую медсестру у штаба видел – едва ходил потом, согнувшись. Вот и все. А что, у вас разве что-то иначе было?

– Ну, не то чтобы иначе... – пожал плечами Мэтью. – Если медсестру не считать.

– Да, это мне повезло, – засмеялся солдат. – Блондинка! Я и говорю – все лучше, чем сидеть в блиндаже и учить «кэтьюс» английскому языку: будто им делать больше нечего.

Обменявшись еще несколькими фразами с разговорчивым и веселым от пережитого впечатления рядовым, Мэтью ушел к себе и остаток дня провел, пытаясь уснуть. С четырех часов утра следующего дня, то есть 25 февраля, он вместе со своим новым «вторым номером» был уже на передовых позициях хорошо к этому времени знакомого ему батальона корейской 3-й дивизии. С помощью четверых корейских солдат, по крайней мере один из которых мог довольно сносно объясняться на английском языке, они подобрали подходящее место на нейтральной полосе, ярдах в 60 перед передовой траншеей, и обустроили там подходящую лежку.

Корейцы уползли всего минут за 20 или 25 до рассвета, когда Мэтью уже начал нервничать от того шума, который они производили. У коммунистов тоже есть уши, а в морозном воздухе звук разносится как в тумане. Саданут из миномета на источник подозрительного шороха или подползут тихонько и забросают гранатами – вот и вся засада будет.

По словам корейского капитана, тот «кочующий пулемет», на который он малоуспешно охотился в прошлый раз, переместился левее и работал сейчас по стыку двух батальонов их полка, так что это перестало быть его прямой заботой. Как Мэтью уже понимал, корейцы тогда использовали их с Заком «втемную». Нравиться это не могло, но делать нечего – война, как известно, это вообще сплошное огорчение, а уж рядовому на ней от заката до рассвета и наоборот приходится делать почти исключительно то, что ему приказывают.

Поглаживая покрытую инеем винтовку, Мэтью пролежал в выстланной старыми тряпками яме около пяти часов, дожидаясь того китайского или северокорейского командира, который, по словам вытребовавшего его из роты капитана, уже два рассвета подряд блестел стеклами бинокля или стереотрубы как раз на этом участке располагавшихся перед ними траншей коммунистов. Отрывался от новенького, с боем добытого у оружейника монокуляра он только для того, чтобы оглянуться на нового «второго», прикрывающего его спину и также ведущего наблюдение.

Мак-Найт, уговоривший земляка забрать его к себе новым «вторым номером» на замену убитого где-то здесь же Зака, занимался делом, глядя вокруг и нервно сжимая свой автомат. Офицер коммунистов так и не появился, но, как и было договорено, к 11 часам, с опозданием всего на десять минут против оговоренного, корейцы приданного капитану Куми полувзвода минометов положили серию из десятка 81-мм мин на их передовую траншею, напугав наблюдателей и заставив их нырнуть поглубже. Американцы заранее запрятали свои тряпки подальше от чужого соблазна в выкопанную ножами ямку. Теперь, воспользовавшись моментом, они одним рывком достигли обратного ската маленького холмика ярдах в тридцати сзади, как раз на полдороги между лежкой и позициями их роты. Под прикрытием тени бугорка они пару минут передохнули и, поскольку вражеские огневые средства так и не заработали, то после еще одного рывка уже оказались в безопасности.

Пять часов почти на голой земле в такое время года в Корее – это почти гарантированная пневмония, если вовремя не принять соответствующие меры. Поэтому корейский капитан, лично подошедший их встретить (то ли из благодарности за старое, то ли в надежде на будущие плоды «боевого братства»), отвел обоих в свой жарко натопленный блиндаж и накачал сначала горячим чаем, а потом и кисловатым, резко пахнущим вином, какое делали в этих краях. Таким образом, хотя полсуток было потеряно бездарно, снайперская пара внакладе не осталась. Прожит еще один день. Ни одного врага не убито, но зато живы сами – а такому любой нормальный солдат радуется искренне и всерьез.

Пронизывающий ветер легко выдул тот алкоголь, который имелся в слабом вине, и в расположение роты «Д» они вернулись уже снова совершенно трезвыми. Позавтракав готовым рационом и отправив новоиспеченного «второго номера» отдыхать, Мэтью забросил на всякий случай заново вычищенную винтовку на плечо и отправился в тот блиндаж, где должен был бы находиться личный состав 3-го взвода – не уйди он утром в полк за тем же, за чем туда два предшествовавших дня ходили 1-й и 2-й. Взвод еще не вернулся, и в блиндаже снайпер обнаружил только скучающего стафф-сержанта с перебинтованной по колено ногой без ботинка, лениво разглядывающего толстый, ярко иллюстрированный журнал. На развороте журнала одетый в черное эсэсовец с «люгером» в руке срывал остатки нижнего белья с отбивающейся и пытающейся прикрываться руками пышной блондинки. Впрочем, в углу этого же разворота была нарисована распахивающаяся дверь, в которую врывался не замеченный еще нацистом мускулистый атлет с тянущимися поперек груди в нескольких направлениях кровавыми полосами. Судя по всему, блондинку сейчас должны были спасти.

– Нет, позже зайди, – посоветовал ему, зевая, то ли выздоравливающий после легкого ранения, то ли мучающийся с неудачно вскочившим чирьем сержант. Мэтью кивнул и вышел, честно собираясь отдохнуть – на что имел полное право.

Вечером ему снова предстояло идти в снайперскую засаду, но он так и не смог уснуть, с полтора часа просто проворочавшись в своей койке. Недостаток воображения приводил к тому, что если уж ему западала в голову какая-нибудь важная или кажущаяся важной мысль, выбить ее оттуда или просто забыть удавалось с очень большим трудом.

Еще через полчаса он вернулся в тот же блиндаж. Во избежание лишних вопросов от могущих повстречаться офицеров, на этот раз Мэтью взял с собой Мак-Найта, теоретически тренируемого им в качестве «второго». В блиндаже было так же безлюдно, но все тот же скучающий сержант сообщил, что вернувшийся взвод не задержался «дома» ни на минуту. Журнал он разглядывал уже другой, хотя и похожий: на этот раз на его открытой странице одежду с девушки (тоже блондинки) срывали сверкающие зубами мексиканцы: история, наверное, была об обороне Техаса.

– На стрельбище ушли, – сообщил сержант, с интересом глядя на ротного снайпера, о котором ходили разные слухи. В частности, поговаривали, что этот рядовой гораздо умнее, чем кажется с первого взгляда, поэтому в разговоре с ним нужно держать ухо востро.

– Ладно, – махнул Мэтью рукой. – Я так, пару вопросов хотел задать. Завтра, может быть...

Сказав это, он тут же о сказанном пожалел. Плохая примета – так легкомысленно строить планы. Если в очередной лежке в сотне ярдов от помощи он получит пулю из пулемета вовремя обнаружившего его опытного расчета коммунистов, то его тело успеет окоченеть еще до того, как первый добравшийся до него корейский республиканец сумеет вбить ему шейный жетон между передними зубами. И тут же, словно в насмешку над собой, Мэтью подумал и о том, что и просто думать так вечером перед «этим» – тоже примета определенно плохая.

Злой, огрызающийся на любое слово «второго номера», так, что тот скоро замолчал совсем, он вернулся в блиндаж 1-го взвода. Половина взвода находилась в караулах, но в блиндаже было уже людно, солдаты переговаривались и занимались своими безобидными делами: играли или штопали. Не обратив на себя никакого внимания, Мэтью забрался в свою койку и, проворочавшись еще минут сорок, все же умудрился заставить себя заснуть.

Проснувшись, он так не понял, стоило ли столько стараться, потому что чувствовал себя точно таким же усталым и злым. С трудом растирая ладонями не желающие открываться до конца веки, он снял с прибитого над койкой крюка висящую на ремне винтовку и пару подсумков с откалиброванными и проверенными патронами. Личное оружие солдат взвода стояло в пирамиде у входа, но «Спрингфилд» он старался туда не ставить – риск, что, пока он спит, кто-то возьмет его винтовку на пару часов пострелять по консервным банкам, не перевешивал того неудобства, которое испытываешь, ощущая сколько-то там фунтов железа над головой. Растолкав напарника и дождавшись, пока тот проснется как следует, Мэтью внимательно его осмотрел, после чего они направились к офицеру, исполняющему обязанности командира роты. Тому самому, который сколько-то дней назад не пожалел времени лично проверить, как новобранец стреляет.

И. о. командира, которому только неповоротливость военной бюрократии не давала наконец-то стать капитаном, размещался с комфортом – в отлично выстроенном блиндаже с уложенным на совесть перекрытием. Примерно за месяц до того, как рядовой Спрюс и его соседи по тренировочному лагерю прибыли в это отвратительное место, один из упавших в расположение роты снарядов 122-миллиметровой китайской гаубицы угодил точно в этот самый командирский блиндаж. Невероятно, но сложенный из нескольких рядов толстых еловых бревен и слоев мерзлого щебня накат выдержал. Посмотреть на такое чудо приходили со всего батальона, и, хотя трехфутовую дыру в венчающем блиндаж холме зарыли, кое-какие следы было видно до сих пор.

Представившись и объяснив причину прихода и без того все понявшему часовому, они после окрика вошли внутрь. В блиндаже действительно было здорово: стены обшиты брезентом, в углу стоял крупный трофейный радиоприемник, к которому первый лейтенант все мечтал достать где-нибудь питание, а на столе находился недоеденный ужин – тоже явно получше того, чем питались они.

– А, снайперы... – констатировал он. – Рядовой Спрюс и рядовой... Как тебя там...

Он даже не стал имитировать вопрос – просто произнес все предложение ровным голосом, уверенный, что солдат поймет и так.

– Мак-Найт, сэр!

– Очень хорошо, Мак-Найт. Тебя Спрюс учит?

– Да, сэр!

Голос у Мак-Найта был какой-то странный, и Мэтью поймал себя на том, что не удосужился спросить, откуда родом его родители – не прямо ли из Шотландии или хотя бы из Канады. Понятно, что во всем 38-м полку восемь человек из десяти назовут штат Вашингтон, а то, что этот парень из крупнейшего города его родного штата, он знал прекрасно, но все равно – следует, наверное, быть внимательнее к тому, от кого может зависеть целостность твоей задницы. Причем в самом прямом смысле этого избитого выражения: большую часть времени «второй номер» снайперской пары занимался именно тем, что прикрывал своего «первого номера» – ведением наблюдения, а если требуется, то и огнем «Гаранда».

Лейтенант достал из планшета карту и вместе с Мэтью уточнил, где именно они собираются работать на сегодняшнем закате. Закат во многом был даже лучше, чем рассвет. Низко стоящее солнце могло выдать вражеского наблюдателя или даже офицера бликом оптики, но, описав за день полукруг, оно высвечивало слишком много теней для того, чтобы обнаружить снайпера. Кроме того, в удивительно быстро наступавшей здесь ночной тьме можно было без особых помех переместиться туда, куда это требовалось. Лучше всего – назад или в сторону, к своим. Но если боевой задачей на вечер стояло наблюдение, то иногда лучше было двигаться вперед – куда-нибудь на удобную фланкирующую позицию, с которой появлялся шанс произвести качественный прицельный выстрел следующим утром.

Все было, в общем, как обычно. Окончательно убедившись, что задачу рядовые поняли, и. о. командира роты отпустил их с богом и вернулся к своему ужину. Спрюс и Мак-Найт откозыряли («Не козыряйте мне, – здесь вокруг полно чертовых снайперов!» – ухмыляясь, произнес лейтенант классическую в американской армии шутку), вышли из блиндажа и вскоре уже топали за своей вечерней порцией консервированной говядины с вонючим от излишка соуса горохом или приторно-противным ямсом – на выбор.

Чашка того, что в армии почему-то приказывают считать кофе, – и в животах у них хотя бы немного потеплело. До того времени, когда следовало покинуть расположение части, оставалось еще немного, и Мэтью, поборовшись с собой, вынужден был признать, что нервы у него слишком уж расшалились, как у какого-нибудь городского «резинового носка»[56] Поэтому он не смог удержаться и зашел в блиндаж 3-го взвода в третий раз за день. Взвод уже вернулся, и только это помогло ему не обратить на себя слишком много внимания. Найдя подходящего по рангу и внешности солдата, снайпер заговорил с ним о проведенном дне. К его удовлетворению, уже через пару фраз выяснилось, что никакого впечатления на этого конкретного рядового занятие про противохимической обороне не произвело.