Год мертвой змеи

Узел 6.0

27 февраля-1 марта 1953 года

Мы уничтожим все порты или города для того, чтобы достичь наших мирных целей.

Генерал как раз заканчивал разговаривать с подполковником медицинской службы, фамилия которого оказалась не Гдынский и не Гдынковский, как записал он себе еще в летящем из Москвы самолете, а просто Гдынов. Звали его Сергеем Сергеевичем, но русским он все же явно не был: больно выдающиеся имел нос и глаза. И того и другого на лице химика было удивительно много, но прочие детали его фигуры – от «сорок пятого растоптанного» размера ступни до мускулов, распирающих швы пошитого в Поднебесной френча – совершенно отбивали желание над этим шутить. В том случае, если такое желание не исчезало само собой от факта наличия на подполковнике пусть только подразумевавшихся (при китайской военной форме) узких, но все же двухпросветных погон[65].

Теперь, хотя сам разговор уже закончился, Разуваев не торопился отпускать вызванного им офицера, стараясь припомнить, что еще хотел у него спросить, – уверенный, что не забудет, но все равно забывший это. Записной книжкой генералу приходилось пользоваться все чаще: верный признак того, что несмотря на нестарый по военным меркам возраст, он все же не молодеет.

– Удивили вы меня, Сергей Сергеевич, – медленно и раздельно произнес Разуваев. – Не то чтобы я вам не доверял, но это противоречит тому, чему меня учили примерно в вашем возрасте.

Подполковник смолчал. Он продолжал бы молчать и дальше, держа руки по швам, но генерал поднял на него внимательный взгляд:

– Еще раз, пусть в третий. Повторите мне.

– Пара зарин—зоман, – повторил подполковник тоном, в котором только полный параноик мог выловить мельчайшие нотки раздражения. – По английской классификации «GB» и «GD» – это действительно в какой-то мере исключения. Это наиболее перспективные на сегодняшний момент ОВ[66] в арсеналах врага... из всех, пригодных к фактическому применению. Из числа известных нам, разумеется. Поэтому я сравнительно хорошо о них осведомлен. В частности, о них известно, что их стойкость зимой значительно выше, чем летом. В разы. Летом, в теплую погоду, она составляет несколько часов, зимой – несколько суток. Причем у зомана стойкость несколько выше, чем у зарина, – пропорционально в обоих случаях, то есть и летом, и зимой.

Химик говорил уверенно, делая после каждого предложения короткие паузы, дающие возможность генералу продумать отдельные куски информации. Он понимал, что едва ли не впервые в жизни может повлиять на решения, которые будут приниматься через недели и месяцы, и старался формулировать мысли наиболее четко.

– Значит, то, что сейчас зима, не является в отношении применения химоружия таким уж недостатком...

– Не является, товарищ генерал-лейтенант, – подтвердил Гдынов. – Это вопрос баланса. Иностранные противогазы, в отличие от отечественных, не обеспечивают зимой защиту от аэрозолей. Да и иприт даже в зимней рецептуре дешевле фосфорорганических ОВ. Но если решение о применении ОВ будет принято, то на нас кинут все: общеядовитые, фосфорорганические, «синий крест» и так далее.

Заметив то, что генерал его вроде бы не понял, подполковник поторопился объяснить подробнее. Говорил он еще минут пять, уже не останавливаясь. Затем последовало еще несколько вопросов, но генерал Разуваев поглядел на часы и возникший из доклада разговор, снова перешедший было в доклад, угас как-то сам собой.

«Ну-ну, – сказал генерал себе, когда адъютант закрыл за химиком дверь. – Век живи, век учись». Хорошо, что он, не доверяя себе, догадался вызвать того, кто неплохо понимает хотя бы что-то, происходящее здесь. И может строить предположения, расходящиеся с его собственными.

Странно и неожиданно, но в скорую химическую войну подполковник медицинской службы Гдынов, являвшийся несомненным энтузиастом ОВ, не верил. По его мнению, те случаи применения американцами «Кларка I» и «Кларка II», которые главвоенсоветник видел собственными глазами, не означали ничего. «Дифенилцианарсин и хлорарсин, – сказал по этому поводу медик, – это, конечно, ОВ, говоря официальным языком. Но сами по себе слабоватые. Именно что «синий крест», вредители противогазов. Ни одного случая применения в комбинации с ними действительно серьезных ядов, например фосгена и дифосгена, которые, собственно, отлично ложатся в эту комбинацию, я... не припомню».

Не припомнит он... Рассказ подполковника о том, как хлебнувшие одного из способных пройти через противогазный фильтр «кларков» люди срывают с себя резиновые маски, был слишком красочным и доходчивым, чтобы его можно было легко забыть. «В принципе, человека можно и простой ключевой водой так накачать, что он умрет в корчах, – добавил медик. – Так что если бы американцы дошли до адамсита, я бы первый забил тревогу. Но пока... Но пока они на краю остановились. И не думаю, что пойдут дальше. Не стоит того Корея».

С некоторыми рассуждениями подполковника, явно весьма неглупого человека, можно было согласиться, особенно если этого так хотелось. Генералу не понравилось, что американцы переформируют и перевооружают свои батальоны химических минометов, он доложил об этом товарищу Сталину, и в результате корейцам и китайским добровольцам стали поставлять современные приборы химической разведки: «ПХР-46» вместо устаревших «ПХР-40». А война здесь идет страшная: драка за впаянную в проклятую 38-ю параллель линию фронта ведется насмерть обеими сторонами, а через нейтральную полосу разведчики обеих сторон то и дело тащат захваченных во вражеских траншеях пленных – со всем, что у тех нашлось.

Можно догадаться, какие мысли придут в голову американским и британским генералам, когда им положат на стол этот самый «ПХР-46» – с теми индикаторами, которых в нем не было раньше: на табун, хлорацетофенон, бромбензилцанид, на тот же адамсит, который Гдынов так любит, что поминает его каждые пять минут... Почти наверняка они воспримут такое как сигнал «мы все делаем правильно». И еще – «вовремя». И в этом их вполне можно понять: всего за два десятка лет Советский Союз превратился из большой далекой страны, где много людей в буденовках и с винтовками, в одно из мощнейших государств мира, способное выставить на поле боя армады лучших в мире танков, сегодня практически не имеющих себе равных, поднять в небо сотни отличных современных истребителей и так далее. Такого противника, даже потенциального, следует бояться – если не понимать нутром того, как русские люди устали от ужасной войны на истребление. Уже ушедшей в прошлое, но еще не забытой, и вряд ли способной забыться хоть когда-либо.

Может, этот страх и удержит врагов от новой войны – и тогда на него надо работать, культивировать его. А может, и наоборот – со страхом и уважением, внушаемым десятками строящихся крейсеров и новыми типами вводимых в строй боевых реактивных самолетов можно слегка перестараться, и тогда любая мелочь заставит врагов сорваться. Скажем, когда – и если – они узнают о появлении в Корее новой армейской лаборатории AJI-3, предназначенной для химической, санитарно-химической и ветеринарно-химической разведки, то этот рядовой в общем-то факт отлично ляжет в канву усиленно формируемой теории «Русские вот-вот на нас нападут!». А раз так, то они как раз могут «пойти дальше» – просто чтобы упредить. Глупый пример, но как пример вполне сойдет. А найти другие будет слишком уж просто...

Вздохнув, генерал обвел взглядом объемистые папки с документами, лежащие на столе. В них были сотни самых разнообразных деталей, каждая из которых могла иметь самое прямое отношение к развитию военной и политической ситуации в регионе. К тому, разрастется эта война дальше, или нет. Возьмем, например, все большее увеличение доли истребителя «F2H Бэньши» в общем объеме палубной авиации США, работающей по целям на территории КНДР. И даже не только собственно палубной, но и авиации морской пехоты. В основном – варианты «F2H-2P», плюс некоторое количество «2N/2B», отличных высотных разведчиков с панорамными камерами. Пару таких удалось сбить. «И что?» – скажет по этому поводу любой случайно встреченный на улице Москвы или даже Пхеньяна человек. А вот то... «Бэньши», при том, что он выглядит как выкидыш нормального истребителя, в варианте «2В» способен нести 750-килограммовую атомную бомбу «Тип 7» или 1470-килограммовую бомбу «Тип 8». А таких бомб у американцев уже почти хватит на все, что расположено восточнее Урала и представляет собой хоть какое-то военное значение.

Для удара по Корее, а также прибрежным городам и авиабазам советского и китайского Дальнего Востока «Бэньши» подойдут лучше всего: перехватить их будет значительно труднее, чем «Сверхкрепости», а малый боевой радиус в Корее не важен – тут вся линия фронта – 225 километров но прямой. Значит, при малейшем подозрении на начало надо сразу бить по авианосцам, топить их, прежде чем палубники успеют подняться в воздух. Топить все.

И уже не говоря о том, что это само по себе практически невозможно, топить авианосцы придется бомбардировщиками «Ил-28», на которые, по докладам разведки, и делают основную ставку китайцы. Больше пока нечем. Или заставить Москаленко с его эскадрой умереть, разменяв себя и свои корабли на одну оперативную группу американцев из одного-двух тяжелых флотских авианосцев. Ту, что окажется рядом... Но в любом случае для этого нужно решение Москвы, а для его принятия и донесения до исполнителей может уже не хватить времени. И вот это не изменить уже ничем.

– Разведка... – произнес генерал вслух, с яростью, тоской и злобой глядя на плохо оштукатуренную стену своего кабинета. – Мне нужна разведка... Как?

Вопрос не был обращен ни к кому. У него имелось достаточно мощностей инструментальной разведки, плюс доступ к результатам разведки силовой, чтобы получить такое количество фактов, которое он не сможет переварить, даже обходясь совсем без сна. Химическое оружие, атомное оружие, замеченные у противника типы боевых и военно-транспортных самолетов и вертолетов, количество отмеченных пересечений ими линии фронта, обнаруженные вражеские корабли и транспорты – то ли с десантом, то ли нет... Все это было или здесь, на его столе в посольском кабинете, или в сейфах советской военной миссии, или уже на пути в Москву. Или уже там, в Дальневосточном управлении Генерального Штаба, либо же на столе у Самого. «Сталин наверняка сможет разобраться со всем этим, – с надеждой подумал генерал Разуваев. – Раньше это ему удавалось всегда. Ну, может быть, кроме одного-единственного раза...»

И тут же, не давая себе почувствовать облегчение, он подумал о том, как сильно товарищ Сталин сдал за последнее время. Его фотографии в газетах не изменились ни на черточку, но они ничего не значили – улыбающийся строгий генералиссимус на портретах, один из которых висел прямо над его головой (генерал не удержался и посмотрел), не имели абсолютно ничего общего со старым, усталым человеком, один взгляд которого заставлял боевого, много чего прошедшего генерал-лейтенанта вытягиваться по стойке «смирно». В военной ситуации, в том, что из происходящего важно, а что шелуха, мог бы разобраться опальный ныне Жуков. Но и его нет. Помощи просить не у кого, как обычно и случается.

– Разведка... – снова сказал генерал. – Капитан!

Ничего не произошло, и это разозлило его еще больше.

Только после второго его окрика дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели появилась голова адъютанта.

– Что – перевод? – потребовал от него главвоенсоветник.

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант, не знаю.

– Почему?

Выражение на лице капитана появилось такое, что генерал чуть не взорвался от злости и только с очень большим трудом подавил в себе желание заорать.

– Узнать, – приказал он, и капитан исчез, даже не ответив «Есть». Пора менять его, пора. Засиделся он в подручных, ему бы роту, он бы был на своем месте. Или учиться, как он собирался поступить раньше. Если оба до этого доживут.

Через минуту адъютант появился снова, догадавшись сначала стукнуть в дверь. Переводчики еще работали, как работали они непрерывно, посменно, круглые сутки, оглашая комнаты стуканьем пишущих машинок и невнятным бормотанием на местных языках и диалектах. Но часть документа была уже готова, и они предложили на выбор: взять несколько готовых страниц или подождать всего целиком – что может занять еще до получаса.

Переводили офицеры его личной бригады военпереводчиков, «с листа», но независимая проверка перевода была обязательна всегда. Плюс их сдерживала машинопись. Если бы выписать из Союза с десяток девчонок-стенографисток или машинисток, это ускорило бы работу чуть ли не вдвое, но представить здесь женщину из дома было невозможно, а взять местных, пусть даже знающих русский язык и машинопись, было так же невозможно – хотя и по совершенно другим причинам.

– Давай, – приказал генерал, решив, что к тому времени, как он переварит начало документа, переводчики вполне могут успеть. Еще через две минуты в руки ему легло несколько едва ли не теплых желтоватых листков. Он выругался было, увидев синий шрифт, поскольку ненавидел пачкать руки копирочными копиями, но сразу же понял, что ошибся – просто это была синяя лента.

О существовании этого документа ему доложили с утра. Это был выкраденный или захваченный какой-то удачливой разведгруппой корейских коммунистов приказ командира одного из саперных батальонов лисынмановцев кому-то из своих подчиненных. Приказ был длинный – страниц на пять или шесть. Даже не приказ – инструкция с упоминанием сразу нескольких видов инженерной техники: колейных понтонно-мостовых парков, плавающих транспортеров и так далее.

И что? Проглотив текст одним махом, генерал почувствовал разочарование. Тьфу-ты... Лейтенант-разведчик, посаженный им работать с корейскими товарищами, докладывая утром информацию за предшествующий день, особо отметил этот документ – как, возможно, имеющий отношение к наступательным планам интервентов. И поскольку генерал только об этом сейчас и думал, то ждал перевода уже не первый час. И вот такая ерунда... Дурак-лейтенант или не знал о чем говорить, или просто недопонял. Сам посол Союза Советских Социалистических Республик в КНДР говорил на корейском еще хуже лейтенанта, но ему было простительно. В этом же случае предстояло разбираться... будто у него есть на это слишком много времени.

И ведь главное – так бывает почти всегда. Если заранее высоко оцениваешь что-то неизвестное, то получаешь в итоге или разочарование, или прямой щелчок судьбы по носу. Какой-нибудь майор или подполковник в Москве, работающий на Главное инженерное управление армии, уписался бы от радости при виде такого документа, а здесь он бесполезен. Ни сведений о том, сколько этих понтонов и транспортеров у корейцев есть, ни подробностей, как американцы производят передачу техники их частям. Только некоторое количество характеристик и многочисленные призывы беречь технику. Бред.

Генерал быстро проглядел остальные листы, принесенные вновь появившимся капитаном. Да, невозможность обработать и интерпретировать быстро разрастающийся ком в основном малополезной информации – это как раз то, что, в конце концов, губит любого прогнозиста... Разуваев поднял голову и обнаружил перед собой так и не ушедшего адъютанта.

– Что? – спросил он, стараясь не раздражаться хотя бы в том случае, когда для этого нет прямого повода.

Капитан замялся, и генерал заставил себя потерпеть еще мгновение. Это оказалось правильным, верным решением, потому что капитан произнес невероятные, невозможные в его устах слова: „Pon rep“[67]

– Повтори, – потребовал главвоенсоветник.

– Pon rep.

Повисла секундная пауза. Генерал Разуваев переваривал известие о том, что московская спецгруппа наконец-то выходит с ним на связь, одновременно пытаясь понять, имеет ли его адъютант непосредственное отношение к ней, или просто ретранслирует условный сигнал, определенный заранее, еще в Москве.

– Товарищ генерал-лейтенант, там двое старших лейтенантов у входа. Они потребовали передать вам эти слова – сказали, что вы поймете.

– Да, я понял, – генерал нервно передернул плечами. Ожидавший его возвращения в Пхеньян документ не содержал почти ничего конкретного, и за последнюю неделю Разуваев несколькими разными путями пытался выяснить, что это за спецгруппа, о которой ему сообщили, и кто может входить в ее состав. Излишним любопытством, выходящим за рамки обеспечения собственной разумной безопасности, генерал не страдал, поэтому не слишком разочаровался неудачей. Но вот, кажется, все и определилось само. Хорошо это или плохо, покажет время. А пока следует делать то, что ему приказали люди, имеющие на это право по рангу и должности. Причем делать на совесть – что бы от него ни потребовалось. Иначе он жить не привык.

– Зови, – приказал он ждущему капитану и повернулся к столу, начав быстро завязывать папки тесемками и перекладывать лежащие россыпью бумаги лицевой стороной вниз. Сформировавшаяся в годы войны привычка профессионального штабиста никогда не давала сбоев: штабные документы генерал хранил как зеницу ока, поскольку хорошо представлял, сколько и чего они будут стоить, если на этот раз везучим окажется разведчик не Ким Ир Сена или Мао, а лисынмановец. А по лицу их, между прочим, не различишь.

– Разрешите? – стукнули в дверь. От входа в здание посольства (неприметное, но вмещающее столько советских офицеров, что их хватило бы укомплектовать штаты стрелкового батальона) до кабинета была всего минута ходьбы: этаж здесь имелся только один.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

И второй тоже: «Здравия желаю, товарищ...»

Да, не близнецы, конечно. Один русак, второй азиат, – кажется, узбек. Представились: «старший лейтенант Зая и инженер—старший лейтенант Петров». Наверняка сперва корейцы, а потом и охрана проверили офицеров сверху донизу, но генерал потребовал подтверждающий их полномочия документ. Документ старшие лейтенанты предъявили. Он был серьезным, причем настолько серьезным, что нетрудно было усомниться в том, точно ли они указали свои звания. На «малиновые петлицы» непохожи – скорее всего действительно армейцы. Но в Москве было сказано, что через сигнал «Pon rep» связываться с ним будет собственно командир группы, коему потребуется оказывать содействие. И что, это будет один из старших лейтенантов? То есть это действительно просто разведвзвод?

В проходной комнате за открытой настежь дверью было человек восемь – капитан уже успел поднять «в ружье» весь «внутренний» штат его личной охраны. Любое событие, выходящее за привычные уже рамки налета вражеской авиации на расположенные в их секторе ПВО заводы и плотины, вызывало у капитана паранойю. Осуждать его за такое не стоило – вражеские диверсанты работали так, что у них можно было кое-чему поучиться даже нашим.