Год мертвой змеи

Ему было страшно. Он слишком давно, более трех недель, не ходил в настоящие боевые вылеты и еще дольше не вступал в воздушный бой, не ждал каждую секунду, что на него спикирует из неба ощетинившийся сполохами ведущих огонь скорострельных авиапулеметов «Сейбр». Но он был слишком горд, чтобы признаться в этом кому-либо, кроме себя самого. Более того, пока майор был моложе, он отлично умел заставлять себя делать то, что было нужно. Великая Отечественная, в которой, не щадя себя, воевали все, кто имел право называть себя мужчинами, а с ними значительная доля женщин, научила его многому. В частности, тому, что твой собственный страх не имеет никакого значения, если ты понимаешь, что делаешь и ради чего борешься с собой.

Майор искренне завидовал бесстрашным людям, понятия не имеющим, что они ощущают. А таких вокруг него было много и тогда, и теперь. Достаточно успешно копируя их поведение, бесстрашию он на самом деле завидовал даже больше, чем собственно летному таланту. Но даже осознавая, что ему никогда не записать в свою летную книжку ту впечатляющую цепочку побед, которая имелась у Лисицына из его собственного полка, Михина из 518-го, Уткина из 535-го[97], самого старого из всех них, – даже понимая это, майор продолжал делать то, что позволяло ему жить в относительном ладу с собственной совестью. Изредка подниматься в небо и вести за собой полк тогда, когда это было особенно нужно, отдавая себе отчет в том, что с каждым разом это становится все тяжелее.

В 8 часов 52 минуты шестерка ударной группы совершила посадку. Два звена группы прикрытия, подойдя к аэродрому с некоторым отставанием, продолжали кружить над Аньдуном еще около десяти минут, после чего также благополучно приземлились. К этому времени севшие первыми машины были уже рассредоточены по капонирам. Когда последняя машина 1-й эскадрильи чиркнула колесами шасси по шероховатой бетонке взлетно-посадочной полосы, техники и вооруженны из состава экипажей и «эскадрильских групп» вовсю работали над уже севшими. Дозаправка топливом, пополнение боекомплектов к пушкам – все необходимое, чтобы истребители могли подняться в воздух снова.

Командир полка каждые десять—двадцать секунд поглядывал на часы и одновременно носком ботинка рисовал на земле схему захода на цель для находящихся «у машин» пилотов 3-й эскадрильи, еще не поднимавшихся сегодня в воздух. Он понимал, что нервничает, но не мог с собой ничего поделать. Подбежал с докладом начальник штаба: машины полка ушли в заслон на восток к Йончхону и к Додуну-Чон-годону, но обещанное непосредственное прикрытие Аньдуна в виде китайских «МиГов» не появилось.

Что это могло означать, комполка пока не знал. Лишь после того, как сначала последняя автоцистерна покинула край аэродромного поля, где находились капониры с вернувшимися истребителями, ему немного полегчало.

– Тихо! – скомандовал он, и переговаривающаяся между собой молодежь замолчала. С секунду комполка прислушивался, потом помотал головой.

– Показалось, – объяснил он глядящим на него летчикам. – Будто рокочет далеко на юге или юго-востоке, как артиллерия. Но просто показалось: все-таки слишком далеко.

– Это триста километров... Думаете, корейцы перешли в наступление? – неуверенно спросил кто-то.

– Вряд ли, – отмахнулся майор. Из того, что сказал ему инженер—старший лейтенант, как он выразился; «обеспечивающий операцию разведгруппы», можно было сделать не так много далеко идущих выводов. Но на действительно крупное наступление, артподготовку к которому можно услышать из располагающегося за 350-400 километров от линии фронта Аньдуна, это не походило. Да и то... Услышать отголоски взрыва атомной бомбы – еще куда ни шло. Скорее всего, корейцы действительно производили какой-то особо важный разведпоиск, и если еще раз «скорее всего», то им действительно требовалось не прикрытие, а отвлечение внимания на себя. Конечно, исключая морскую составляющую этого сумасшедшего плана... Если американцы будут знать, что где-то здесь крутятся «МиГи», то они уже не смогут с такой безнаказанностью утюжить все то, что поднимает голову на линии фронта. Тем не менее, задействование авиаполка таким извращенным образом было весьма необычным. Оставалось лишь гадать, что за задача стоит перед разведгруппой, если для ее выполнения совершается перегон десятков боевых самолетов, причем такого типа, который достаточно редко встречается в Союзе[98] и до последней недели ни разу не появлялся в Китае и Корее. И вдобавок – переброшенные к Мукдену дополнительные зенитки вместе с многочисленными обеспечивающими их службами, от автотранспорта до медиков.

Наверху загудело, затем завыло и через десяток секунд небо наискосок перечеркнуло ракетой, пущенной от домика, из которого управляли полетами – сигнал зенитчикам, что подходят свои. По времени было пора: 2-я эскадрилья, даже с подвесными баками, имела не такой уж большой резерв топлива. И вот сейчас она возвращалась от Йонгдьжина. Командир полка опять с неудовольствием подумал, что вылет полной эскадрильи, пусть даже из восьми машин, – это слишком много для таких хлипких результатов. А ведь это всего лишь утро. Если так будет продолжаться, то к середине дня они не только сожгут пол-эшелона топлива, но и устанут, как ездовые собаки.

– Молодцы, – с чувством сказали за спиной майора, когда последний «МиГ» сел. – Все дома.

Не выдержав, он обернулся. Это был Скребо, ВСС их дивизии. Майор происходил из той же «весовой» и даже возрастной категории, что и сам комполка, и только это удержало Марченко и не дало ему сорваться. Потом он вспомнил, как два дня назад майор сам ругался на его оговорку, и решил не сдерживаться.

– Неплохо, Владимир Андреевич, – признал Скребо, когда Марченко замолчал, ощутив заметное облегчение.

– Лучше не скажешь. Но все равно молодцы. Ну и что, что даром, зато моряков никто не тронул. Прикрытие есть прикрытие – задача считается выполненной. Нам в ПВО за сколько-то десятков таких «безрезультатных» вылетов ордена давали. Пойдем встречать?

Еще раз поглядев на часы, комполка кивнул, обвел суровым взглядом тех, кто мог решиться пойти за ними, и зашагал вслед за майором. Ему опять показалось, что воздух на юге шевелится, отражая рокот работающей артиллерии, но и в этот раз, остановившись на секунду и прислушиваясь изо всех сил, он решил, что ему почудилось. Уши после посадки восьмерки «МиГов» в паре сотен метров от него еще не «отложило», и ничего странного в том не было, но он просто не любил быть настолько неуверенным в мелочах.

Идти пришлось минут десять, и это доставило командиру полка неожиданное удовольствие. Ветер унес удививший его утром туман, теперь воздух был чистым и почти хрустящим от прозрачности. Скрип снега под ногами создавал смутное впечатление чего-то приятного: то ли оставшееся с детства, то ли уже с тридцатых годов, когда командование его училища вдруг полюбило устраивать курсантам многокилометровые, на три-четыре часа бега, лыжные марш-броски со ждущей на финише горячей едой и несложными призами для показавших лучший результат рот. В итоге к отведенной 2-й эскадрилье зоне рассредоточения майор подошел с настроением, радикально отличавшимся от того, какое у пего было час назад.

– Товарищ командир полка...

– Ладно-ладно, Олег, – отмахнулся он от жеста нового комэска, едва дав подполковнику показать намерение отдать приветствие. – Что боя не было, я знаю. Как вообще?

– Вообще – ничего, – пожал плечам Лисицын. – Поначалу мне Владлен не понравился, нервничал, водило его здорово. Лишние шестьсот литров под брюхом – строгий самолет в управлении стал, ручкой мя-ягенько так работать приходилось... Но потом ничего, справился с собой и шел без нареканий. Барражирование без событий, единственная польза – что получше освоились с районом. Я бы предложил первую или третью эскадрилью в тот район отправить на следующую тревогу или в плановый вылет на шестнадцать часов. Лучше первую, она там не была еще... Но это вам решать, товарищ командир. Как вы сходили?

– Хорошо, – с удовольствием сказал майор то, что думал. – Сожгли командный сортир или что-то другое, столь же ценное. Облили огнем окопы, может, и попали в кого.

Корейцы сработали на редкость качественно – обозначили цель хорошо, как требовалось. И точно по времени. Насколько такое бывает часто, можешь догадаться сам. Более того, даже их штурмовики отработали без проблем – вот это меня окончательно сразило. Штаб ОВА сработал как часы, единственная «ложка дегтя» – это так и не подошедшее прикрытие китайцев на посадку нашей собственной «группы прикрытия». Так мы его и не дождались, и ничего вразумительного по этому поводу не услышали. Но идеально ведь никогда не бывает, и обошлось все же. А корейские ребята – молодцы, всегда бы так.

Они помолчали, а потом почти одновременно расправили плечи и развели локти в упражнениях, разминающих затекшие мышцы спины. Это совпадение насмешило всех троих.

– Вообще у меня такое ощущение, – сказал Марченко, когда все отсмеялись, – что мы воевать научились. Я имею в виду, «мы», коммунисты.

– Научили, – пожал плечами майор Скребо. – Если человека так бить, как нас били в сороковых, то или научишься, или тебе конец. И всей стране вместе с тобой. Естественный отбор – слышали про такое?

– И слышали, и видели, – буркнул Олег. Скребо, не задумавшись ни на мгновение, кивнул – настолько точно это было сказано. Он тоже видел подобное больше, чем хотелось бы.

– Товарищ командир полка, – решил попросить он, воспользовавшись удачным вроде бы моментом. – Я снова ходил разговаривать в штаб дивизии, и мне было сказано, что боевые вылеты в составе 913-го – на ваше усмотрение. Разрешите в следующий вылет вместе с подполковником Лисицыным?

– Хм...

Комполка посмотрел на него, прищурившись: с демонстративным превосходством, смешанным с изрядной долей юмора. В 1920-е годы было такое выражение: «смотреть, как царь на еврея». Получилось похоже.

– Тебе так понравилось драться с ним рядом? – полюбопытствовал он, глядя поверх головы майора Скребо и с интересом ожидая ответа.

– Понравилось, – признался тот. – Не нужно было симулировать плохую радиослышимость, чтобы претендующего на команды бреда не слышать, – а бывает, между прочим.

– Бывает... – протянул командир полка. – Ишь ты... Ты майор, значит, «команды» – это тебе или подполковник, или полковник отдает. Или даже генерал-майор. Хм, кто это у нас из старшего командного состава в родимой 32-й ИАД способен выдавать такой, как ты выразился, «командноподобный» или «претендующий на команды» бред, а? Ну ладно, не обижайся, – добавил он, увидав, что майор нахмурился. – Я тебя на слове не ловлю. Но с Олегом...

Он повернулся к и. о. комэска и смерил его взглядом.

– Что скажешь, ас? Ты вроде бы говорил, твой узбекский герой что-то нервничает, так? После вчерашнего – это неудивительно, разумеется, но я бы предложил взять Николая Ильича, если он вызывается.

– Не ведомым, – быстро отозвался Олег. – Иметь ведомым майора, тем более такого летуна, как Ильич, – это как если водкой цветы поливать: эстетично, но вредно. Владлен не подведет, я в нем уверен. Просто машина у него новая, да и ночью взлетели опять же. Мне и самому не стыдно признаться, знаете ли: после такого перерыва это здорово давит на нервы. Мне так было страшновато. Владлен уже давно не пионер, а усталость не с бухты-барахты накопилась, который бой парень проводит. Когда мы в последний раз Улумбейский «Дом отдыха» организовывали?

– Давно, – признался комполка. – Да только ты сам все знаешь, так что не надо на меня... А-а-а... – он махнул рукой. – Делай, как считаешь нужным, ты офицер и комэска. «Не пущать», когда боевой летчик в бой рвется, – это опозориться на весь корпус. Так что считайте, что я с признательностью согласился.

– Тогда пусть берет третье звено. У него командир послабее.

– Муковкина, что ли? Старшего лейтенанта? Да. Давайте, в общем. Сколько сейчас времени? И какого черта мне все время кажется, что с юга как будто вспухает что-то? Это артиллерия, или я недоспал сегодня?

Все трое прислушались, глядя куда-то в горизонт.

– Кажется, нет... – неуверенно произнес Олег после нескольких секунд молчания. – Не похоже. Да и далековато, чтобы услышать, будь это даже действительно артиллерия.

– Артподготовка, – предположил Скребо. – Сто семь и сто двадцать два миллиметра. Или американские стопятидесятимиллиметровки. Когда много, их и у нас, пожалуй, слышно должно быть. Или...

Командир полка и его штурман одновременно уставились майору в лицо, настолько неожиданно он осекся.

– Или это морские пушки, – и не с юга, а с юго-востока. С моря. Тяжелый крейсер бывает слышно километров за двадцать точно, а то и больше...

– Похоже на то, – настороженно признал Олег. – Я такие пушки слышал «вживую», и больше, чем один раз, – была у меня такая возможность.

Он нехорошо, мрачно усмехнулся и сплюнул себе под ноги.

– В Ленинграде, я слышал, когда линкорную пушку испытывали, так тогда даже объявления в газетах давали, что бы выкидышей не было от неожиданности, такой был звук.

А там тоже были десятки километров. Наших кораблей в Корейском заливе нет, – значит... Но сейчас тихо, верно? Снова тихо? Показалось? Да?

Полк снова был готов к бою уже в 10 утра, но самолеты оставались на земле: радиолокационные посты и выносные посты наблюдения, стянутые линиями проводной и радиосвязи в один узел, завязанный на аэродром Аньдун, молчали. Не было никаких указаний и «сверху», хотя управление дивизии держало своего офицера в полку непрерывно, до самого вечера. Все это время находящиеся в полной готовности летчики ждали команды на взлет. Но она так и не пришла.

О том же, что ни Марченко, ни остальным все же ничего не показалось, стало известно лишь тогда, когда Гроховецкий и его начштаба обсуждали с командиром 913-го ИАПа результаты вылетов и задачи на следующий день. Более полная информация о произошедшем появилась, когда сведения об «инциденте Тынготтон» дошли до Москвы, прошли весь путь, требовавшийся для того, чтобы попасть на вторую полосу «Правды», и вернулись обратно в Китай и Корею – с очередным транспортным самолетом из Иркутска.

О многом не было сказано и там – или было погребено под слоями словесного мусора и обвинений в «целенаправленной провокации». Обстрел американскими крейсерами корейских городков Тынготтон и Юксондон, находящихся в 30 километрах от границы с КНР, обычное уже событие. Таких обстрелов проводилось по нескольку в месяц, и если они не сопровождались попытками артиллерии береговой обороны КНА ответить, о них обычно упоминали только в контексте «обстрелам подвергались столько-то населенных пунктов», с приблизительным (хотя и редко завышенным) числом жертв среди гражданского населения.

Обстрел велся с большой дистанции – глубины в Западно-Корейском заливе не позволяли крупным кораблям подходить к берегу слишком близко. Немногочисленные батареи корейцев молчали – для них подобная дистанция была недостижима, но огонь крейсеров все равно велся не слишком прицельно: корректировать его с воздуха не рискнули. А потом интервенты вдруг оказались не одни...

«Вдруг» – слишком сильное слово, советскую эскадру в любом случае ни на секунду не выпускали из визиров «приписанные» к ней корабли 95-го оперативного соединения. Но сначала линейный крейсер с эскортом появился на экранах радаров завесы эсминцев, прикрывающих крейсера от возможных катерных атак и обнаруживших его еще за десятки миль. А затем подходящую «Москву» опознали и экипажи висящих в воздухе самолетов противолодочной обороны, и пилоты заслона истребителей. Для этого, наверное, все и делалось – обстрел не имеющего никакого военного значения городка в нескольких минутах подлетного времени от маньчжурских аэродромов напрашивался хотя бы на попытку проявления активности, за чем последовала бы схватка истребительных эскадрилий. Это было смело, у одного только 64-го истребительного авиакорпуса имелось около 300 «МиГов». Но корпус не имел права атаковать корабли в море, и даже единственному его полку, имевшему разрешение пересекать береговую черту, было строго определено: где и с какой целью это можно делать. Да и не могли «МиГи» ничего сделать крейсерам...

На аэродроме Далянь бежали к взлетной полосе экипажи поднятого по тревоге полка «Ил-28» – первого боеготового во всех ВВС НOAK; глубоко в тылу войск ООН лихорадочно стучал ключом радист, известный нескольким десяткам советских офицеров как «Первый четырехпалый»; на аэродроме Поханг спешно заправляли топливом скоростные авиаразведчики «F2H-2H Бэньши» Корпуса морской пехоты США, выглядевшие совершенно так же, как выглядят «F2H-2B», способные нести атомные заряды под правым крылом... Это было испытание нервов. Как в штыковом бою, когда люди бегут друг на друга, заранее выбирая – кого. В такой момент, кто первый сочтет себя уже проигравшим, представит себя пробитым вражеским штыком – тот и...

Подошедшая на десяток миль «Москва» развернула на противника башни, и точно так же поступили оба «26-бис», выстроившиеся за ней в короткий кильватер. Дивизион эсминцев 95-го ОС лег на параллельный курс, но крейсера американцев продолжали неторопливо вести огонь по окутавшемуся дымом пожаров городку, двигаясь короткими галсами в узости между песчаными банками. Можно было только представить, как было страшно людям на их мостиках... Два «Флетчера» и три «Гиринга» просчитывали торпедные треугольники, упирающиеся своими вершинами в курсы советских кораблей; тем же самым, но «с противоположным знаком», если так можно выразиться, занимались советские «Встречный», «Верткий», «Вспыльчивый» и «Видный». Москаленко мог приказать дать залп прогревающими зарядами – выжечь орудийную смазку в стволах, но и вспышки холостого выстрела хватило бы, чтобы у кого-то могли не выдержать нервы.

Минуты шли медленно и болезненно, пока «Москва» сокращала дистанцию до такой, когда решающим фактором первых минут возможного боя, до подхода выпущенных торпед, могли стать уже не ее 305-миллиметровые пушки, как было бы на 120-140 кабельтовых, а 180-миллиметровки «Калинина» и «Лазаря Кагановича» – по 9 орудий на каждом. В воздух с развернувшихся за горизонтом авианосцев уже поднялись прикрываемые «Пантерами» «Скайрейдеры», вооруженные бронебойными бомбами, но все могло решиться еще до того, как они доберутся до сцены возможного боя. Первого в разрастающейся, как лесной пожар, цепи схваток за право владеть Дальним Востоком, а за ним – и всем миром. Схваток уже прямых, без посредников в лице Китая и обеих Корей, но с ними вместе, да и со всеми остальными тоже. В стороне от такого пожара не остался бы никто.

Именно это остановило готовые сорваться команды. Так и не развернув орудийные башни в сторону советских кораблей, так и не увеличив хода, два американских крейсера прекратили стрельбу, развернулись и неторопливо двинулись прочь. Пилоты кружащихся в 30 тысячах футов над ними «Сейбров» и подошедших палубных машин, обмирая от напряжения, провожали разошедшиеся с ними контркурсами советские корабли выжидающими взглядами. 1944-й был хорошим уроком: со Сталиным, с русскими нельзя было играть в игры слишком резко – они могли не понять тонкостей.

Долгое время этот эпизод оставался неизвестным, заслоненный последующими событиями. Но похоже, что случившееся было как раз тем моментом, когда мир впервые после 1951 года встал на грань прямого военного столкновения между Советским Союзом и США. Сбиваемые над Курилами и Балтикой «Сверхкрепости», «Нептуны» и «МиГи» – это было другое. В небе, кто сильнее в данную секунду, тот и прав, а дипломаты будут разбираться позже, и то не всегда. Но международное морское право гораздо старше, и оно определяет слишком многое, чтобы потом удалось отделаться извинениями либо встречными обвинениями. То, что выстрелы «Москвы» так и не прозвучали, сыграло немалую роль в том, что мир, каким мы его знаем, не рухнул в пропасть в этот ничем не отличавшийся от других день.

Словосочетание «едва не...» было повторено в «Правде» более десяти раз. И в других газетах, по всему миру – еще сотни раз. «Almost», «Nearly», «Beinahe», «Bijna», «Nassten»...

Потом человечество забыло и об этом тоже.