Чистое озеро

Сегодня он сидел лицом к воде, молча, и улыбался.

Сэм спустился с крыльца и пошёл по берегу. Что-то в этой улыбке было не так. Не “не так”. А категорически, фундаментально неправильно. Миллер никогда не улыбался. Даже когда выигрывал в лотерею десять долларов. Даже когда его тёща сломала ногу и не могла приехать на Рождество - он хмурился и говорил: “Ну, хоть что-то хорошее”. А теперь он сидел и улыбался, как ребёнок, которому показали фокус.

- Миллер, - позвал Сэм.

Тот не ответил. Не обернулся. Его глаза, широко открытые, блестящие, как поверхность воды в полдень, смотрели на горизонт. Зрачки были огромными - чёрными дырами, в которых исчезала радужка. Сэм видел такие зрачки только однажды: у парня в пустыне, который сидел на какой-то местной дряни и не реагировал ни на что, кроме собственного пульса. Только Миллер не выглядел обдолбанным. Он выглядел... счастливым. И это было хуже.

- Миллер, ты меня слышишь?

- Тихо, - сказал сосед, не отрывая взгляда от горизонта. Голос у него был мягкий, почти ласковый - таким голосом он никогда не говорил. - Слышишь? Она поёт.

Сэм прислушался. Ветер шумел в соснах. Где-то далеко, на другом берегу, кричала чайка - резко, надрывно, как будто её что-то испугало. Собственное сердце бухало в ушах. Никакого пения не было.

- Кто поёт?

- Вода.

Миллер повернул голову. Медленно, очень медленно, как будто его шея была ржавым механизмом, который не смазывали годами. Его улыбка стала шире. Сэм увидел, что губы у него сухие, потрескавшиеся, а на зубах - какой-то серый налёт. Как будто он пил воду из лужи.

- Она поёт про покой, Сэм. Ты не слышишь? Ну ничего. Скоро услышишь. Все слышат. Просто надо перестать бояться. Когда перестанешь - она тебя примет. Она всех принимает. Даже таких, как ты. Даже таких, как я.

- Что ты несёшь?

- Я ничего не несу, - Миллер снова повернулся к озеру. - Я просто слушаю. Впервые за всю жизнь я не хочу, чтобы всё заткнулось. Впервые за всю жизнь я не злюсь. Ты понимаешь, что это значит - не злиться? Совсем? Вообще? Там, - он кивнул на озеро, - нет злости. Там только тишина. И покой. И она поёт. Она поёт для всех, кто устал.

Сэм отступил на шаг. Ему вдруг стало холодно, несмотря на духоту. Миллер говорил как человек, который принял решение. И это решение было не его. Или его - но внушённое чем-то извне. Как будто кто-то вскрыл его череп, нашёл там ненависть ко всему живому и заменил её на что-то другое. Что-то, что улыбалось и слушало песню, которую невозможно услышать.

- Ты пил воду из озера? - спросил Сэм.

- Вода - везде, - ответил Миллер. - Она в земле. Она в воздухе. Она во мне. Она в тебе. Ты просто ещё не понял.

Сэм развернулся и пошёл обратно. За спиной он слышал, как Миллер начал что-то напевать - тихо, без слов, одну и ту же мелодию. Простую. Как колыбельная. Мелодия была знакомой. Сэм не мог вспомнить, где её слышал. Но где-то в глубине души он знал: он слышал её во сне. В том самом сне, где песок превращался в тину, а из тумана выплывали лица мёртвых.

Дома он закрыл дверь на засов - чего не делал никогда - и сел у окна. Руки не дрожали. Это было плохим знаком.

… На следующее утро он поехал на заправку Бена Галлахера.

Заправка стояла на перекрёстке у выезда из города - старая, с ручной колонкой, которая щёлкала при каждом галлоне, и вывеской “GALLAHER'S GAS & BAIT”, на которой буква “G” висела на одном гвозде и раскачивалась при ветре. Это было единственное место в городе, где можно было купить кофе, бензин, наживку и местные сплетни в одном флаконе. Бен держал заправку тридцать лет, знал всех в округе и считал, что мир делится на две категории: то, что можно пощупать руками, и чушь. Ко всему, что попадало во вторую категорию, он относился с одинаковым презрением - будь то религия, политика или новости про НЛО.

Сэм вошёл под навес, где пахло бензином, маслом и старым кофе. Бен был за прилавком - крупный, краснолицый мужик с седыми усами, вечной зубочисткой в углу рта и руками, которыми он мог закрутить гайку без гаечного ключа. Перед ним лежала газета “Портленд Пресс Геральд”, раскрытая на странице с комиксами. Он доедал пончик, и сахарная пудра осыпалась на газету.

- Сэм, - кивнул он, не отрываясь от чтения. - Слышал про Нормана. Жалко старика. Хороший был. Странный, но хороший.

- Есть, - поправил Сэм. - Он есть. Тела не нашли.

Бен поднял глаза. Зубочистка в его рту замерла.

- Не нашли - значит, утонул. Озеро большое. Глубина - тридцать метров у плотины. В прошлом году туриста из Массачусетса три недели искали. Нашли у плотины, распухшего, как бочка. Рыбы поработали, сам понимаешь. Я говорил шерифу - надо нырять с аквалангами. Он сказал, нет бюджета. Нет бюджета - ищите сами. Вот и ищут.

- Норман не пил.

- Все пьют, Сэм. Кто-то виски, кто-то пиво, кто-то воду. Вода, кстати... - Бен отложил газету и посмотрел в окно, за которым блестело озеро. - Ты заметил? Я сорок лет тут живу. Никогда такой воды не видел. Прозрачная, как водка. Честное слово, я вчера вышел на берег и увидел дно. Дно! Ты понимаешь? Я помню это озеро ещё с семидесятых, когда мой отец держал лодочную станцию. Тогда вода была как чай. А теперь - как слеза. Может, экологи постарались. Или ChemTrust наконец перестала гадить из могилы.

Сэм напрягся. Услышать это название второй раз за неделю - это не могло быть совпадением. Совпадений вообще не бывает, так говорил его сержант в учебке. Бывает только нежелание замечать закономерности.

- При чём тут ChemTrust? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Бен пожал плечами, вытащил зубочистку изо рта и почесал ею за ухом.

- Да так. Старые байки. В шестидесятых у них был завод в Милфорде. Химикаты, консерванты, что-то для военных - никто толком не знал. Они сливали отходы в старые угольные шахты выше по течению. Шахты эти соединяются с подземными водами, а те питают озеро. Когда фермеры подняли шум - у них коровы дохли, а у детей волосы выпадали, - ChemTrust прикрыли. Но то, что они слили, осталось в земле. Может, химия за столько лет разложилась. Может, вымылась. Может, осела на дно. Я не химик, Сэм. Я бензином торгую. Но туристы довольны. Уже четверо звонили, спрашивали про домики на берегу. Четверо за неделю! Для августа это аншлаг. Обычно в это время тут ни души, все едут на побережье. А теперь, - он развёл руками, - чистое озеро, тёплая вода, красота. Если озеро решило стать чистым - я только “за”. Меньше ряски - больше денег.

Сэм посмотрел в окно. Озеро лежало в утреннем свете - гладкое, блестящее, как натёртое стекло. Оно выглядело приглашающе. Слишком приглашающе. Как ловушка.

- Бен, - сказал он медленно, - ты помнишь что-нибудь конкретное про ChemTrust? Что именно они сливали? Были какие-то статьи, расследования?

Бен задумался, почесал усы, стряхнул с них сахарную пудру.

- Ну, была одна история. Её мало кто помнит. В семьдесят первом у них что-то прорвало - трубу или цистерну, не знаю. Вонь стояла на весь округ. Моя жена тогда сказала: “Если это продлится ещё день, я уезжаю к матери”. Говорили, что в шахты попало что-то экспериментальное. Какой-то консервант для биологических образцов. Военная разработка. Его вроде как даже не испытывали толком - сразу в производство запустили, потому что контракт с Пентагоном висел. А потом - бах, скандал, завод закрыли. Бумаги изъяли. Даже в местной газете только пара заметок вышла, и те - на последней полосе, между объявлениями о продаже тракторов и некрологами. Всё замяли быстро. Оно и понятно: кому нужны проблемы с военными?

Сэм почувствовал, как внутри что-то сжалось. Консервант для биологических образцов. Военная разработка. Не испытан. Слит в землю. И теперь - чистое озеро, резиновая трава, исчезающая жидкость и люди, которые слышат пение воды.

- У тебя есть те заметки? - спросил он.

- У меня? Нет. Я газеты не храню - у меня от них пыль и мыши. Но у Нормана были. Он вообще собирал всё, что касалось ChemTrust. Говорил, что это “историческая несправедливость” и что он хочет написать статью в какой-нибудь исторический журнал. Я смеялся: кому это интересно через двадцать лет? А он говорил: “Тем, кто пьёт воду из озера, Бен. Тем, кто пьёт воду”.

Сэм купил пачку сигарет, хотя не курил уже два года, и вышел. Бен смотрел ему вслед, постукивая зубочисткой по зубам. У двери он окликнул его:

- Эй, Сэм.

Сэм обернулся.

- Ты это... не бери в голову. Норман был старый. Со стариками всякое случается. Может, у него сердце прихватило, когда он рыбачил. Может, просто поскользнулся. Не выдумывай себе лишнего. А то знаю я вас, ветеранов. Вы во всём ищете заговор.

Сэм ничего не ответил и вышел. В машине он закурил - с непривычки дым обжёг горло, заставил закашляться. Он опустил стекло и глубоко вдохнул горячий августовский воздух, в котором теперь ему чудился сладковатый, химический запах. Или уже не чудился.

Он думал о словах Бена. “У Нормана были”. Папка с вырезками. Норман упоминал её в одном из разговоров - говорил, что собирал материалы годами, что это единственное в своём роде досье, которое могло бы пролить свет на то, что случилось с городом в семидесятых. Сэм тогда не проявил интереса. Теперь он готов был отдать что угодно, чтобы заглянуть в эту папку.

Но дом Нормана был заперт. Или не заперт? Он не проверял в ту ночь, когда нашёл цилиндр. Его тянуло к иве, к клумбе, а дом стоял в стороне - тёмный, молчаливый, с пустыми окнами. Как будто ждал.

Вечером он снова сел за дневник. Открыл страницу за 19 августа, чтобы дописать разговор с Беном. И замер.

Внизу, под его утренней записью, появились ещё две строки. Тем же почерком. Его собственной шариковой ручкой, которая лежала тут же, на столе, и которой он не касался с тех пор, как захлопнул тетрадь утром.

“Вода зовёт. Я слышу её ночью. Она поёт про покой. Про песок, который не засасывает. Там, на дне, нет вины. Там только тишина”.

Сэм отшатнулся от стола. Стул заскрежетал по полу. Он посмотрел на свою правую руку - чернил на пальцах не было. Он не помнил, чтобы писал это. Он вообще не помнил, чтобы садился за стол после утра.

Он схватил тетрадь и перелистнул назад. Запись за 12 августа. Та, первая. Он перечитал её трижды. Слово “вода” встречалось на странице шесть раз. Он не писал его шесть раз. Он писал: “Озеро странное. Вода чистая”. Один раз. Теперь слово “вода” расползлось по странице, как плесень - в середине предложений, на полях, между строк. Будто кто-то вписывал его снова и снова, одержимый одной мыслью.

Он перелистнул дальше. Запись за 15 августа —-короткая, на полстраницы, он помнил её дословно: “Звонил Бейкеру. Ничего нового. Спал плохо. Снился канал”. Теперь под этой записью было ещё полстраницы. Мелким, убористым почерком - его почерком, но каким-то... более аккуратным, что ли. Как будто он писал это в трансе, стараясь выводить каждую букву.

“Цилиндр был просто контейнером. То, что внутри, - это не жидкость. Это среда. Она не умирает. Она ждала двадцать лет. Теперь она проснулась. Она в земле. Она в траве. Она в воде. Она во мне. Я чувствую её, когда просыпаюсь. Она не враг. Она не друг. Она просто есть. Она хочет, чтобы я перестал бояться. Она говорит, что автобус - это не моя вина. Она говорит, что розовая туфелька - это не моя вина. Она говорит, что на дне нет песка. Только покой”.

Сэм выронил тетрадь. Она шлёпнулась на пол и раскрылась на странице, где слово “вода” было подчёркнуто двенадцать раз подряд, как будто кто-то учился писать. Или как будто кто-то пытался достучаться до него через это слово. Через одну-единственную мысль.

Он сел на пол. Прямо на линолеум, привалившись спиной к холодильнику. Холодильник гудел - ровно, монотонно. Этот звук был единственным доказательством того, что мир ещё не сошёл с ума окончательно. Или сошёл, но холодильник об этом не знает.

Он сидел и думал о том, чего не могло быть: о том, что кто-то - или что-то - пишет ему послания его собственной рукой. О том, что слова на бумаге меняются задним числом. О том, что он не помнит, как садился за стол. О том, что во рту у него пересохло, а пить воду из-под крана он больше не хотел.

Ночью он проснулся от жажды. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык прилипал к нёбу. Он встал, пошёл на кухню в темноте, по памяти добрался до раковины, открыл кран. Вода хлынула - холодная, чистая. Он подставил стакан, наполнил его до краёв и поднёс к губам.

И остановился.

В нос ударил запах. Тот же, что шёл от травы у ивы Нормана. Только слабее. Едва уловимый. Как будто кто-то растворил в воде одну-единственную каплю того, что было в цилиндре.

Сэм вылил воду обратно в раковину. Потом посмотрел на мусорное ведро в углу кухни. Он помнил, как вырвал страницу с подчёркнутым словом “вода”, смял её и бросил туда. Ведро было пустым. Ни смятой бумаги, ни расправленной. Просто пустое пластиковое ведро, которое он забыл вынести.

Он поставил стакан на стол и сел на стул. Посидел минуту. Потом встал, подошёл к холодильнику и достал бутылку пива. Тёплого. Того самого, дешёвого, которое он купил неделю назад и так и не допил. Открыл, сделал глоток. Пиво отдавало жестью, но хотя бы пахло пивом, а не химией.

Он пил его и смотрел в окно. Озеро лежало в лунном свете - гладкое, чёрное, с серебряной дорожкой. И где-то там, на глубине, лежал Норман. Или не лежал. Или стоял. Или сидел на дне, опутанный корнями, и улыбался. И слушал, как вода поёт ему колыбельную.

Сэм допил пиво, поставил бутылку на стол и закрыл глаза. Утром он поедет к дому Нормана. За папкой. За вырезками. За правдой, какой бы она ни была.

А пока - нужно просто дожить до утра.

ГЛАВА 3

Майкл Салливан жил через дорогу от Сэма - в аккуратном жёлтом доме с белыми ставнями, который его мать, вдова, содержала в таком порядке, что соседи шутили: там можно делать операцию на мозге прямо на кухонном столе. Газон перед домом был подстрижен ровно, без единого одуванчика, а на крыльце стояли два глиняных горшка с геранью - красной и розовой, - которые миссис Салливан поливала каждое утро, ровно в семь, до того, как уйти на смену в окружную библиотеку. Сэм видел это из своего окна много раз: худая женщина в сером халате, с лейкой в одной руке и чашкой кофе в другой, методично обходит свои владения, как капитан обходит палубу перед штормом.

Майклу было шестнадцать. Он носил очки с толстыми стёклами в дешёвой металлической оправе, которые постоянно сползали на кончик носа, футболки с логотипами компьютерных фирм – “Compaq”, “Intel”, “Microsoft”, - и имел репутацию “странного парня”, потому что предпочитал возню с электроникой общению со сверстниками. В школе его не травили - просто не замечали, что, по мнению Сэма, было даже хуже. Он помнил, каково это - быть невидимым. В армии невидимость была преимуществом. В школе она была приговором.

Отец Майкла, инженер-электронщик, погиб два года назад в автомобильной аварии на шоссе I-95 под Бостоном. Грузовик с прицепом выехал на встречную полосу в дождь. Газеты написали: “Водитель грузовика уснул за рулём”. Майкл говорил: “Он не уснул. У него отказали тормоза. Я читал отчёт”. Он всегда читал отчёты. Ему нужно было знать, как всё работает. Даже если это “всё” было смертью его отца.

С тех пор Майкл снимал всё подряд на камкордер “Panasonic”, который отец привёз из последней командировки в Японию. Камера была громоздкой, тяжёлой - почти три килограмма с аккумулятором и кассетой, - писала на маленькие кассеты VHS-C и требовала отдельного адаптера для просмотра на обычном видаке. Адаптер был пластиковой коробкой размером с саму кассету, с хрупким зубчатым механизмом внутри, который вечно зажёвывал плёнку, если вставлять его неправильно. Майкл знал, как вставлять правильно. Он вообще многое знал о вещах, которые другие люди считали бесполезным хламом.

Он таскал камеру повсюду. Белки на заднем дворе, закаты над озером, утки у камышей, соседская кошка, которая охотилась на мышей в кустах, мусоровоз по четвергам - всё попадало в объектив. Мать говорила, что это его способ справляться с потерей. “Он пытается сохранить мир, - сказала она однажды Саре, когда та ещё жила с Сэмом и они вместе ходили на воскресную проповедь - Потому что мир отнял у него отца, и он боится, что отнимет ещё что-нибудь”. Сара потом пересказала это Сэму, и он запомнил. Не потому, что его интересовали чужие дети. А потому, что он понимал этот страх лучше, чем хотел признавать.

Узнав о чистом озере, Майкл, разумеется, побежал туда с камерой. Это было событие. Местная легенда: озеро Тихой Бухты, которое старожилы называли “Зелёной лужей” за вечную муть и ряску, вдруг стало прозрачным, как горный ручей в рекламе “Эвиан”. Майкл хотел заснять дно, камни, может быть, рыбу - и показать на уроке биологии, чтобы миссис Харпер, их учительница, наконец заткнулась про “современных детей, которые не интересуются природой”. Майкл хотел доказать, что интересуются. Просто природа должна быть достойной интереса.

Он пошёл к озеру в понедельник утром, сразу после того, как мать уехала в библиотеку. День был солнечным, жарким, и вода блестела так, что приходилось щуриться. Майкл зашёл по колено в воду у старой ивы Нормана - той самой, где корни уходили в глубину, образуя подводную пещеру, - включил камеру и начал снимать.

Он снимал примерно час. Записал три кассеты: одну - общие планы озера, вторую - макросъёмку водорослей и камней на мелководье, третью - свои ноги, песчаное дно и то, как солнечные блики играют на поверхности. Последняя кассета была его любимой. Он называл это “субъективной съёмкой” - когда камера становится глазами оператора. Его отец говорил, что лучшие документалисты всегда снимают так, будто камера - это часть тела. “Ты не смотришь в видоискатель, Майкл. Ты смотришь через него. Разница огромная”.

Через два дня после съёмки он постучал в дверь Сэма.

Было семь вечера. Солнце ещё висело над соснами, но тени уже стали длинными, неестественно вытянутыми, как будто предметы пытались дотянуться до озера раньше, чем наступит темнота. Сэм открыл дверь и увидел Майкла на крыльце - бледного, с красными глазами, в мятой футболке с надписью “Intel Inside”, которая была ему велика на размер. Он прижимал к груди кассету VHS-C в прозрачном пластиковом футляре. Пальцы у него дрожали.

- Мистер Тернер, - сказал Майкл. Голос был не подростковый, ломкий, как обычно, а какой-то придавленный, будто он говорил сквозь подушку. - Можно посмотреть запись на вашем телевизоре? У нас видак сломался. Зажёвывает плёнку. А у вас есть.

Сэм посмотрел на кассету. Потом на Майкла. Потом снова на кассету. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые увидели что-то, чего не должно быть, и теперь не могут решить - рассказать кому-то или забыть, как страшный сон. Но забыть не получается. Никогда не получается.

- Что там? - спросил Сэм.

- Озеро. Я снимал озеро. И там... - Майкл сглотнул. Кадык дёрнулся. - Я не знаю, что там. Мне кажется, я сошёл с ума. Или камера сошла с ума. Или и то, и другое.

Сэм вспомнил страницу дневника, которую не писал. Вспомнил Миллера с его влажными глазами и словами про пение. Вспомнил траву у ивы Нормана - изумрудную, резиновую, пахнущую химией. Вспомнил, как жидкость из цилиндра исчезла в земле, будто её и не было.

- Заходи, - сказал он.

В доме пахло старым кофе. Сэм не убирался уже неделю - всё было некогда, да и не хотелось. На журнальном столике валялись пустые банки из-под пива, старая газета и кружка с засохшим кофейным осадком на дне. Майкл оглядел комнату с любопытством, но без осуждения. В его взгляде было что-то ещё - узнавание. Как будто он видел похожий беспорядок у себя дома. Или у своего отца, когда тот возвращался из долгих командировок и не мог найти себе места в собственном доме.