Слово атамана Арапова

Казак молчал. Он лишь угрюмо шел вперед, раздвигая сильными руками ветви и густой дикорастущий кустарник. Нюра постоянно видела перед собой его широкую спину, слышала тяжелое дыхание и вспоминала, что случилось с ней после похищения.

Часто перед глазами вставала картина той грозовой ночи, когда зарубивший собственного брата Никифор привез ее на заимку. Все последующие события словно изгладились из памяти. Вот уже много дней и ночей бредут они по лесу берегом реки, а куда? Коня Хана пришлось застрелить: дикий кабан выпустил внутренности бедному животному. А коня покойного Тимофея…

Впереди показалось озеро. Никифор ускорил шаг, как будто озеро могло исчезнуть, если не поспешишь. А оно словно дожидалось их в своих тенистых, заросших деревьями берегах. Идти вдоль берега становилось все труднее. Ноги утопали в тине, но Никифор упрямо шагал вперед, подыскивая место для стоянки. Наконец они дошли до заросшей густой травой полянки, которую казак сначала придирчиво осмотрел, после чего сбросил с плеч на землю котомку и сел. Нюре ничего не оставалось, как присесть на ствол поваленного дерева и ждать.

Солнце поднялось уже высоко, наступил жаркий летний день. Нюра покосилась на Никифора, который продолжал молча сидеть, поджав под себя ноги и уставившись на водную гладь озера. У нее сжалось сердце. Гнетущее отчаяние все больше наполняло душу. Будучи не в силах терпеть больше эти мучения, Нюра встала, сделала шаг в сторону Никифора, но тут же остановилась, встретившись с его жестким взглядом.

– Ну, чево бельмы пялишь? Икона я тебе? – Он сузил глаза и растянул губы в язвительной улыбке. – И че я в те сыскал, не пойму! Кабы не ты, язва, и брат был бы цел, и я бы щас не бродил лешаком по лесам здешним.

– Себя за то кори, Никифор. – Нюра потупила взгляд, но продолжила: – Кабы ты, окаящий, я бы…

– А ну замолчь, лярва!

Никифора лихорадит. Он задыхается и хрипит:

– Колдовка треклятая! Чертова сука. Ешо што брякнешь, нагайкой буду драть. Убью, так твою перетак. Как вшу прихлопну, даж пикнуть не успешь.

Он замолк, словно поперхнулся, и с тоскою посмотрел на девушку. И она поняла его. За месяц скитаний она научилась понимать Никифора и всегда мирилась с приступами его злобы. Кому, как не ей, знать о грехе, который гложет душу убийцы. Обычно при всплесках ярости казака Нюра отмалчивалась: «Пущай мучится, злыдень!» Но сегодня Никифор был особенно не в духе, судя по его подрагивающим губам и побелевшему лицу.

Вместо того чтобы уйти в себя и смолчать, Нюра неожиданно упала на колени перед своим мучителем и со слезами на глазах запричитала:

– Да-а! Убей меня! Заруби мя, Никифор! Христом Богом прошу, убей.

– Че энто ты? Аль ополоумила? – Никифор напрягся. На лбу у него выступили капельки пота. – Че боронишь-то? Ну?

– Убивец ты, душегуб! – Нюра сжала кулачки и что было сил ткнула их в землю. – Все одно не жилец я. Так не мучь меня, удави! Все легше одному-то от кары в лесах хорониться.

Никифор взревел. Глаза его стали стеклянными.

– У, пропадина! Вот безгляд окаящий… И все на башку мою! Ах, одрало б тя, зараза! Ты… ты брата мово сгубила, лярва, колдовка! Вот я щас тя…

Он вскочил, но выхватил нагайку из-за голенища сапога, а не саблю из ножен, как хотела Нюра. В неистовстве он разодрал на себе ворот рубахи, подошел вплотную к девушке и замахнулся. А она напряглась и спокойно смотрела на него. Своим видом Нюра сознательно провоцировала казака на решительные действия.

– Будь ты проклята, тварь подколодная. – Никифор опустил руку, бросил нагайку и сел на траву, обхватив голову руками.

Удивительным было влияние брошенного им проклятия на Нюру. Кровь ее закипела, в душе проснулись мысли и стремления, каких она, женщина беспечного и мирного нрава, никогда раньше не знала. Глаза ее воодушевленно засверкали. Поднявшись с колен, девушка гордо расправила плечи и воскликнула:

– Спужался, нехристь? Ты горазд только сабелькой махать! Ты ровно пес бездомный, и взять с тя нече. Будь я не бабой, а казаком, по-иному поговорила б с тобой за… – Глаза Нюры, разгораясь, уперлись в лицо Никифора. – Душегуб ты и убивец!

Она замолчала, ожидая реакции казака, которая обещала быть бурной. Но Никифор не кинулся на нее с перекошенным яростью лицом и саблей наголо. Он лишь бросил на нее затравленный взгляд, полный муки, и тихо, словно оправдываясь, сказал:

– Отчыпысь. Рубать Тимоху не мыслил я. Сам не ведаю, как случилось зло тако. Верно, бес меня тады попутал.

Нюра с изумлением смотрела на Никифора, не понимая, перед ней он оправдывается или перед самим собой. Она не ответила ему. Неожиданно послышался приближающийся конский топот. Вскоре из леса выехал небольшой отряд всадников. Впереди на приземистой лошадке ехал огромный мужик с густой бородой. За ним следовали мужички возрастом помладше. Пики и обнаженные сабли сверкали на солнце.

Никифор и Нюра, побледнев, переглянулись. По лицу казака скользнула тень. Он выхватил из ножен саблю, из-за пояса пистолет и приготовился к бою.

Отвыкшая видеть людей за время блуждания по лесам, Нюра испугалась. Она со страхом наблюдала за приближающимися всадниками, поглядывая в сторону спасительной лесной чащи. Но не решилась бежать и искать в ней спасения.

Между тем всадники на полном скаку приблизились к полянке и окружили их со всех сторон. Тот, который ехал впереди, почтенного вида мужик, натянул уздечку и, непривычно окая, спросил:

– Гей, хто вы?

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Никифор.

Прежде чем ответить, мужик нахмурил густые с проседью брови и слегка пригнул голову:

– Сказывай, кому грю. А не то… – Он многозначительно коснулся пристегнутой к широкому ремню сабли.

– Не пужай, не на того нарвался. – Никифор смело взглянул в глаза незнакомцу и слегка подался грудью вперед.

Мужик неожиданно громко расхохотался и, убрав руку, погладил гриву коня. Захохотали и все остальные сопровождавшие его бородачи. Вдоволь насмеявшись, вожак погладил свою окладистую бороду и уже менее требовательным тоном спросил:

– Беглые или как?

– Иш ты, никак вора во мне выглядел? – оскалился Никифор, явно нарываясь на неприятности.

– Рожа у тя разбойная, а глазищи… Поди свычен головы с плеч сечь?

– Слазь с коня, опробуй. – Никифор угрожающе описал саблей дугу над головой и недоверчиво покосился на спрыгивающих с коней мужиков. – Токмо не все разом, а то…

Он грозно повел вокруг стволом пистолета.

– Не пужай, и мы пуганы! – Предводитель на удивление легко спрыгнул с коня и обнажил саблю. – А силушкой померяться завсегда рад! Шире круг, браты. Встревать не дозволяю, а ежели што…

Как только Петр Кочегуров появился в лагере, жизнь поселенцев закипела с удвоенной энергией. Крепкий, веселый, активный есаул умудрился расшевелить всех. Казакам и казачкам, которые с осторожностью относились ко всему происходящему, затея со строительством крепости показалась вдруг желанной и заманчивой. Никакая тяжесть не была непосильной, и все делалось едва ли не бегом. Нравилось все – и простая, грубая, тяжелая работа, а особенно то, что рядом шумит сделавшаяся уже родной река Сакмара.

Степняки все еще не напоминали о себе, но атаман Арапов был уверен, что они внимательно наблюдают за казаками и, возможно, готовятся к нападению. Где бы мужики ни находились: в лесу, на берегу реки или трапезничали в тесном кругу в лагере, – имеющееся оружие всегда держали при себе. Мало ли чего. Огородившись широким рвом, поселенцы почувствовали себя увереннее.

Работали всегда слаженно, дружно. Со свистом продираясь сквозь кусты, деревья одно за другим падали на землю. С них тут же обрубали сучья, стесывали кору и несли на поляну, где выкладывали в ряд для просушки. Затем, чтобы расширить поляну, приходилось корчевать пни на вырубках.

Когда ранним утром казаки в очередной раз вошли в лес, Степка подбежал к большому пню, пнул его ногой, попробовал расшатать руками, потом вскочил на него и звонко крикнул, озорно подмигивая:

– Атаман, а оно не корчуется!

– Я вот те, – погрозил ему пальцем, широко улыбнувшись, Арапов. – Неча тут паясничать.

– Дай-ка топор. – Гурьян Куракин вразвалку приблизился к пню и отстранил могучей рукой Степку. Мощными ударами он стал обрубать вросшие в землю корни.

– Навалитесь-ка! Раз-два! – включился в работу есаул.

Пень ни с места.

– Ах ты, чертяка! – Кочегуров, вспотев, вместе с Куракиным, Степкой и Плотниковым Аверьяном попытался перевернуть пень.

Слегка стонали корни. Пень стоял.

Есаул со всей силы нажал на подведенный под пень рычаг, потом сплюнул и беззлобно выругался:

– Во прирос, ядрена вошь! Сразу так вот и не сдюжишь!

– Пущай стоит, бес с ним, – злорадно ухмыляясь, высказался Крыгин. – Мы казаки, а не дровосеки.

– А ну погодь. – Данила Осипов подошел к рычагу, поплевал на руки и взялся за его конец. – А ну подсоби!

– Зараз. – Гурьян ухватился рядом и встряхнул головой. – Че, валим?

– Ешо одно бревнышко под корни засуньте, – поучал, скрестив на груди руки, Крыгин. – Ан апосля и жми.

– Мож, и мне подсобить? – шутки ради вскочил на пень Степка. – А то я зараз.

– Слазь, – свирепо рыкнул на него Плотников и с силой всадил под корни еще один рычаг. Жердь вошел плотно. Аверьян примерился к нему руками, поплевал, как и Осипов, на ладони и нажал с такой силой, что заскорузлые корни со стоном лопнули и освобожденный пень тяжело повалился на бок.

Оглянувшись, Аверьян увидел благодарный взгляд атамана и крикнул, задыхаясь от внезапного чувства радости:

– Во как значится! По три-четыре казака – пойдет!

Скоро все казаки включились в работу. А через час, наловчившись, они с помощью рычагов выдирали пни, словно грибы. В полдень уставшие, но довольные проделанной работой мужики вернулись в лагерь, где их поджидали казачки, накрывшие под раскидистыми ветвями осины стол.

После трапезы, как было заведено, расположились на отдых. Кочегуров присел рядом с прилегшим в теньке атаманом и, жуя стебель травинки, как бы нехотя сказал:

– Все бы хорошо, кабы вот знать доподлинно, што не зазря все энто!

– Об чем ты энто? – посмотрел на есаула Арапов.

– Об крепостице, об чем же ешо. Вот мы здеся пупы рвем, а придут киргизы, все порушат, спалят и нас изведут.

– Опять ты за свое. – Атаман недовольно поморщился. – Не знал бы тя, подумал бы, што боишся. А щас не ведаю, что и подумать. Угомонись-ка ты, Петро, и спрячь зенки свои.

Увидев по изменившемуся лицу Кочегурова, что произнесенные слова глубоко тронули его, Арапов потянулся и, желая смягчить возникшее напряжение, примирительным тоном сказал:

– Поостерегутся степняки к нам соваться, помяни мое слово.

– Рисковый ты, Василий, дюже рисковый. Нас же здеся всего ничего. Ежели кыргызы задумат, то голыми руками…

– Знаш что, Петро. – Арапов вновь прикрыл глаза и ухмыльнулся. – Вот сметлива у тя башка, а жизни все одно не разумеешь! Нам бы токо начать, а будущей весной народу, как слепней, поналетит.

Кочегуров недоверчиво покачал головой и нахмурил лоб:

– Эх, думай про меня, как хош, но все одно сумлеваюсь я! Я ужо весь Яицк в мыслях перебрал, но так и не надумал, хто захотит насиженные места покинуть даже ради рая, в коем мы твердынь возводим. На кыргызов сходить да сабелькой помахать – дело одно, а вот курени ставить на чужой землице – другое.

– И где энто ты чужую землицу узрел, злыдень? – горячо возразил Арапов. – А Яицк на чьей землице ставили? Аль запамятовал? А старуха Гугниха[12] откель взялась? Казаки мы – о сем завсегда помни, Петро. Мы Хосподом призваны сабелькой земли кайсацкие к россейским присоединять. Коль пришли на Сакмару, знать, наша энто земля, а не кыргызская. Да кочевники на нее особливо не зарятся. Не любят оне лесов и рек. Им все степь подавай! А ешо как проведают про грамоту государыни, и вовсе хвосты подожмут. Несподручно им с Россейским государством силами мериться!

– Все одно у меня на душе неспокойно, – признался есаул. – Кажный день нападения жду. Ты же сам мне про стрелы сказывал, да и про кыргыза на коне. Че энто значить могло?

– Черт его знат, што значит, – резко ответил атаман. – Сам ниче понять не могу. Да уж и денечков сколь прошло. Кабы степняки решили на нас походом идтить, давно бы ужо здеся были.

Кочегуров рванул ворот рубахи, посмотрел в небо и вздохнул:

– Марит-то как!

На самом деле день был прохладный и ласковый, просто душу тяготила неопределенность. Сейчас бы он согласился оседлать резвого коня, взмахнуть саблей и вперед хоть на тысячу степняков разом. А вот так сидеть и ждать он не мог, с души воротило ожидание такое. Может быть, подкрадется косорылый киргиз ночью, свяжет и уведет за собою в плен на гибель бесславную.

– В Яицк весточку править не думаш, Василий? – спросил Кочегуров, желая услышать утвердительный ответ и то, что в Яицк атаман отправит именно его.

– Вестимо дело, кумекал, – ответил Арапов. – Вот токмо отрядить ково, ня знаю. Ужо всех не единожды перебрал, а так и не надумал.

– Туды надо б кого толкового слать, – осторожно посоветовал Петр. – Хто смог бы не на пальцах обсказать на круге потуги наши на Сакмаре. Вот я бы мог.

– Обожди, не скочи блохой-то, – резко отрезал атаман. – Таки, как ты, и здеся сгодятся. Крыгина, мыслю, сплавить, Гаврюху. Делов от него никаких, а напасти вешней рекой катятся. Да и случись што, положиться на нево нельзя. Он токмо промеж своих остер да задирист, а кыргызов узрит – от трясучки околевает.

– А мож, я все ж сплаваю? – нахмурился есаул. – Туды-сюды скоренько обернусь!

– Нужон ты мне здеся, и весь ляд! – Начиная сердиться, Арапов сжал кулаки и уколол недобрым взглядом есаула. – Вот што, Петро, не легай мя под сердце копытом. Не сидячий ты на месте, ведаю о том. Но счас нужон ты мне здеся. Пошто, апосля обскажу.

Они помолчали, думая каждый о своем. О чем думал атаман, Кочегуров не знал, ну а сам… Отказ Арапова отпустить его в Яицк лишь раззадорил есаула. Ему страсть как захотелось сплавать в родной городок. И он напряженно ломал голову, пытаясь придумать, как убедить в этом атамана.

Спасительная мысль вновь вернула Кочегурову хорошее настроение. Решив действовать хитро, он, чтобы привлечь внимание атамана, озабоченно размышлявшего о чем-то, хохотнул, а когда тот скосил в его сторону глаза, хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Што ж, пущай Гаврила, согласен! Токмо вот как подумаю, как он на круге наше бытие обскажет, смех разбират, ей-богу.

– Думаш, не смогет? – после непродолжительной паузы спросил Арапов.

– Да он туг умишкой аль запамятовал, Василий? Гавря так обскажет об нашем бытие, што не токмо казакам, чертям тошно станет. Про хорошее он и словечком не обмолвится. Знать, будет сетовать об трудностях и че доброго приврет, чем отвратит возжелавших ехать на поселение. Разумешь?

– Дык послать боле некого, – озабоченно вздохнул атаман. – Хоть самому садись в будару – и айда.

– А што, поезжай, – хитро прищурившись, согласился Кочегуров. – Тебе казаки завсегда поверят, а вот Крыгину нет.

– Так ково ж послать?

– Коль меня при себе оставляшь, Степку пошли, – с готовностью посоветовал есаул. – Казачок он смышленый, а заодно и про Нюрку все проведат.

– Нет, так не пойдет, – как и ожидал Кочегуров, решительно отказался Арапов. – Мал он ешо, да и неопытен. Придется те до Яицка плыть, Петро. Ты знашь, как на круге казать и привлечь людей к переселению.

– Знамо дело, – как бы нехотя согласился есаул, радуясь своей находчивости и умению обвести любого вокруг пальца. – Казаки с нетерпением ждут отсюда вестей. Все будет зависеть от того, хто энти вести доставит и каким боком преподнесет.

– Дело говоришь. – Атаман оживился и слегка подался вперед, что говорило о его нетерпении. – Поезжай, Петро, скатертью дорожка. Токо ты смогешь убедить казаков!

– Могу прям с утра и отчалить, – внутренне ликуя, а внешне скромно согласился Кочегуров.

– И то верно, неча тянуть. – Арапов резво вскочил и зорко оглядел дремлющий лагерь. – Токмо Демьяна и Евдокима здеся оставишь. Вниз по течению сподручно и одному бударой править.

Решение атамана не очень-то обрадовало есаула, но и не огорчило. В конце концов, не так уж и далек путь до Яицка, а при желании он сможет преодолеть его вдвое быстрее, если только не будет лениться.

Сабли со звоном скрестились. Поединок начался.

Никифор смел, ловок и горяч, а его противник храбр, силен и хладнокровен. Вначале бородатому гиганту стоило немалых усилий защитить себя от многочисленных ударов и атак казака, следовавших с молниеносной быстротой. Сабли сверкали так, что с клинков сыпался огненный дождь искр.

Окружающие молча следили за происходящим. Нюра прижимала к груди пистолет, который дал ей перед поединком Никифор, и напряженно смотрела на бойцов. На поляне царила зловещая тишина. Слышался только раздражающий звон оружия.

Но вскоре Никифор, чересчур рьяно вступивший в бой, стал ослабевать, удары его делались все реже, и, наконец, он вынужден был только обороняться.

Вдруг Нюра заметила юношу, который, подняв с земли увесистую дубину, незаметно заходил в тыл к Никифору. Его никто не остановил, так как все были поглощены поединком.

Но предательское поведение юноши не осталось без внимания опытного казака, и это разъярило его. Вложив остаток сил в удар, который он намеревался обрушить на голову противника, Никифор сжал рукоятку сабли обеими руками и… Он, словно сухую ветку, перерубил саблю бородача, который пытался парировать удар, и, стремительно развернувшись, бросился на оторопевшего юнца, явно не ожидавшего такого поворота событий.

Чтобы спасти юношу от верной смерти, мужики с ревом бросились вперед, но сделали это слишком поздно, так как сабля Никифора уже зависла над головой выронившего дубину и присевшего от страха паренька.

– Стой! – взревел раненым медведем его противник, отбросив в сторону обломок сабли. – Христом Богом молю, не губи отрока.

Занесенная для удара рука Никифора повисла в воздухе, и он, обернувшись, с недоумением уставился на грозного гиганта, который в считаные секунды превратился в жалкого и слабого старика.

– Сына пощади, прошу.

Не опуская сабли, Никифор хмуро осмотрел лица окруживших его плотным кольцом мужиков, но, не увидев в их взглядах враждебности, опустил руку.

Вздох облегчения пронесся над поляной, а предводитель отряда в мгновение ока оказался рядом и заключил казака в медвежьи объятия:

– О Хосподи, ежели слышь мя, отмерь энтому воину многие лета.

– Полно тебе, дедко, – смутился Никифор, явно не ожидавший такого бурного проявления благодарности.

– Погодь, помолчи. – Старик прижал его к груди и воскликнул: – Позволь вознести молитву Хосподу, што остановил твою разящую руку.

Так и не убрав саблю в ножны, казак бестолково наблюдал за незнакомым ему обрядом. Он ничего не понимал, видя, как старик и прибывшие с ним люди, стоя на коленях, довольно долго возносили хвалу Богу, отводя сделавшиеся стеклянными глаза от небес лишь для того, чтобы прикрыть их, когда, отвешивая поклоны, касались лбами земли. Никифор даже не заметил, как подошедшая Нюра вложила ему в руки пистолет.

А когда обряд был завершен, старик поднялся с колен, провел по лицу широкими ладонями, после чего протянул руку и представился:

– Гавриил Дубов.

– Никифор Погадаев, – ответил казак, пожав протянутую руку.

– Спаси тя Христос, Никифор.

Казак увидел, как на глаза старика навернулись слезы.

– Ты спас чадо маво! Маво последнего и единственного сына спас ты, Никифор.

– Да я… я…

– Милости просим к нам в гости. – Бывший противник дружески положил тяжелую руку ему на плечо. – Мы здеся недалече квартируем.

Казак так и не нашелся что ответить. Его противник из врага в друга превратился так быстро, что он никак не мог понять этого.

Впрочем, вряд ли найдется на земле человек, который, находясь в отчаянном положении, отказался бы от подобного приглашения. Конечно же, казак принял его, что тут же было скреплено дружеским рукопожатием. Нюра, заинтригованная происходящим, напрочь забыла о всех своих горестях и снова, хоть и ненадолго, обрела радость жизни и какую-то надежду.

Усадив Никифора на коня одного из мужиков, а девушку сзади чудом избежавшего смерти сына, Гавриил отдал команду «в путь», и отряд покинул поляну.

Петр Кочегуров проснулся рано. Наскоро одевшись, он вышел из шалаша. И сразу ахнул: так чист и свеж воздух, так хорош лес в эту утреннюю пору.

Сквозь густую листву пробивались оранжевые солнечные лучи. Легкий ветерок со стороны Сакмары нежно колыхал листву. Хруст, шелест, таинственный шепот шел из пробуждающегося леса…

Есаул потянулся и полной грудью вдохнул кристально чистый воздух. Осторожно обходя сухие ветки, чтобы не разбудить спящих казаков, Петр пошел в направлении вырубки. Для чего? Да он и сам не знал. Просто захотелось прогуляться. Шаг за шагом он отходил от лагеря, и вскоре лес замкнулся вокруг него.

Прохаживаясь от пенька к пеньку, есаул подолгу разглядывал гигантские стволы деревьев, поваленные казаками, которые пока еще не успели перенести в лагерь.

Отломив ветку осины, Кочегуров поднес ее к лицу и с удовольствием вдохнул влажный, немного острый запах. Голова закружилась, и ему было приятно это. Окружавший его лес был каким-то вдумчивым, послушным и чутким. Он…

Есаул застыл на месте. Откуда-то послышался треск, словно сквозь лесную чащу пробиралось огромное животное. Лось? Медведь? Нет, он не испугался. Казаку часто приходилось охотиться на зверей, и встреча с любым из них не пугала его. Он знал, что, если будет стоять не шевелясь, даже самый агрессивный зверь не рискнет приблизиться.

Кочегуров прислонился к стволу березы и ждал. А треск сучьев и шелест раздвигаемых ветвей приближались. «Лось али медведь? – заработала мысль. – А может…»

Сердце екнуло и застучало так громко, что заломило в висках, когда из-за поваленного дерева показался не зверь, а древний старец, своим обликом точь-в-точь похожий на того, какого ему описывали поочередно атаман и Степка. Мгновение, и вот уже он показался весь. Ошибки быть не могло: седая борода до земли, шапка спутанных белых волос, маленького роста, сухое, жидкое тельце… Он действительно напоминал старого обтрепанного лешака, а не человека.

Вопреки своему убогому виду, старец довольно бодро шагал в направлении лагеря. Он был бос, но словно не замечал этого, наступая на острые сучья, которые с треском ломались, как под сапогами. Заметив казака, старец остановился, нелепо вытянул руки по швам и замер. Рубаха и штаны висели на нем, как на вешалке, но есаул не обратил на это внимания, будучи загипнотизированным глазами невероятной голубизны.

– Ты откель взялся, хрыч старый? – пробормотал Кочегуров, едва слыша собственный голос. – Ты…

Старец лишь приподнял брови и продолжал разглядывать есаула. В его чистых, как безоблачное небо, глазах мелькнули огоньки. Но его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Кочегуров почувствовал дрожь в теле и нервно улыбнулся. Страх постепенно обволакивал душу, а сердце билось с неистовой силой.

Но старец не сделал ему ничего плохого. Постояв еще немного, он повернулся и пошел в направлении лагеря. Несмотря на сильный испуг, есаул заставил себя идти за ним следом. Но плохо слушающиеся ноги передвигались с трудом. Он видел старца впереди себя, но не мог догнать его. Моргая вдруг ослепшими глазами, Кочегуров не узнавал ни неба, ни земли. «Лешак, черт, сатана», – прохрипел он, едва пошевелив губами, и сам испугался своего зловещего шепота. Ему мерещилось, что кто-то чужой идет сзади, едва не наступая ему на пятки, и этот кто-то…

Есаул фыркнул по-звериному, освобождаясь от наваждения. Затем повел вокруг носом и отрывисто вздохнул. Он чувствовал, что страх все еще сжимает его стальным обручем. Кругом все было так ненадежно и страшно. Казалось, качалась под ногами сама земля. От страха Петру почудилось, что тепло оставляет его тело. Он судорожно ощупал себя. Нет, с телом все было в порядке. Лишь сердце стучало сильнее обычного.

Все было на месте. И земля не перевернулась. Впереди уже виднелся лагерь. Кочегуров увидел, как из шалаша вышел атаман, потягиваясь и подпрыгивая на месте. И еще он увидел околдовавшего его старца, который наблюдал за лагерем, укрывшись за чилигой.

Кочегуров ценил в жизни ясность, и до сих пор в его жизни все было понятно. Он привык поступать так, как должен поступать настоящий казак, и это давалось ему без труда – сказывалось усвоенное с пеленок правило казацкого бытия. Походы, защита границ – тут не могло быть ни сомнений, ни разногласий. Когда он с атаманом Араповым ездил в Петербург, чтобы заручиться высочайшим позволением на строительство сакмарского городка, тоже все было ясно. Они создавали новое поселение и тем самым расширяли границы России и проявляли заботу об их охране. И вдруг впервые он столкнулся с непонятным явлением, касавшимся его жизни. Ему не очень-то нравилось выбранное атаманом место, а особенно этот странный старик. Имеет ли он право плыть в Яицк, оставив горстку казаков в этом гиблом месте, когда неизвестно откуда может прийти беда? Вдруг кочевники нагрянут в любой час или чего доброго этот лешак бородатый наведет на людей порчу? Кому, как не ему, можно судить о колдовской силе старца, который…