Слово атамана Арапова

Кто-то тронул его за плечо. Вздрогнув, Гаврила поднял голову и увидел строгое лицо Арапова, который, как всегда, проснулся раньше всех и пришел к реке помыться.

Атаман присел около Крыгина на песок:

– Ты пошто у воды отираешься, а не ходишь дозором округ лагеря?

– Да вот Демьяна ишшу, – поспешно солгал Гаврила. – Казал, околя бережка пройдусь и приду, а сам эвон как сквозь землю провалился.

– И давно ль исчез он?

Арапов напрягся, почувствовав что-то неладное, и внимательно посмотрел Крыгину в глаза:

– Ты пошто мне о том сразу не доложил?

– Дык он энто не так давно отлучился, бляшечки. А мож, кабанца встренул? Их вона поди цела стадо в дубняке ночью похрюкивало, а у Демьяна руки чесались по охоте.

Неподдельный испуг, отразившийся на лице Гаврилы, заставил атамана поверить в «искренность» высказанной им легенды. Он встал, несколькими пригоршнями речной воды освежил лицо и, видимо, передумав купаться, пошагал в сторону лагеря.

– Василь Евдокимыч, дык мне што дееть, Демьянку здеся дожидаться? – прокричал ему вслед Крыгин.

– Иды спи, – не оборачиваясь, бросил атаман. – Без тя его сыщем.

Наступившее утро казаки встретили на корчевке. Работалось тяжело. Пни, мокрые от обильной росы, были неподатливы и скользки. Ругань неслась над лесом. Но иной казак, бросив крепкое словцо, выпрямит заболевшую спину, посмотрит вокруг и затихнет, будто околдованный сказочным видением. Рядом, безмолвный и нежный, стоит сакмарский лес – теплым золотом солнечных лучей осыпаны белые березы, жарким пламенем рдеют клены, сиреневыми листьями поникли ольхи, топорщатся синие ели, а темный мох под ними весь разукрашен пестрыми пятнами. А над всем этим великолепием – небо. Высокое, легкое, в подвижных облаках – то небо, которое не обманывает видимостью свода, а дает ощущение воздушности и бесконечности.

Поискать в лесу Демьяна атаман решил сам. Не следует отвлекать казаков от работы. Уже середина лета, а они мало что успели сделать для постройки крепости. Конечно, для строительства землянок и частокола вокруг поляны время еще было, но остро ощущалась нехватка рук. Сегодня Василий хотел организовать укрепление вокруг атамановой избы, но пришлось искать Демьяна, которого, видишь ли, угораздило за кабанами походить!

Охота на кабана – дело сложное и довольно-таки опасное, потому и интересное. Казаки обычно ватагой охотятся. В камышах или в лесу обходят заросли, ищут следы, выставляют людей на каждом возможном направлении движения кабанов. Обычно по двое – для подстраховки. Кабан хитер. Несмотря на свою мощь, размеры и кажущуюся неуклюжесть, он шустр и поворотлив. Двигается быстро и тихо. Раненый кабан опасен. Но не так, как раненая свинья. Если раненому кабану есть куда отступить, он уйдет. А свинья – та свирепа. Она, как собака, становится, начинает рвать и кусать, грызет прямо.

Конечно, мясо кабана не помешало бы поселенцам – запасы еды заканчивались. Казаки планировали большую охоту, но позже. Пока переметы рыбой выручали. Как только Демьян найдется, придется принародно наказать. А то дисциплина разладится, и начнут казаки своевольничать, от работы отлынивать и тайком бегать то на охоту, то на рыбалку.

Мясо кабанье очень вкусное. Оно легкое и нежирное. А вот мясо лося во многом схоже с говяжьим как по вкусу, так и по питательности. Придется скорее охоту объявить, запасы пополнить и развлеченье казачкам устроить.

Рассуждая таким образом, Арапов дошел до дубняка. Перепаханная вокруг деревьев земля не оставляла сомнений в том, что стадо кабанов действительно пировало здесь минувшей ночью. Но следов Демьяна нигде видно не было. Конечно, не застав кабанов в дубняке, он мог последовать за ними. Охотничий азарт мог возобладать над разумом казака, лишив его осторожности и чувства ответственности.

Арапову хорошо было известно, что такое азарт. А как же! Охотничий азарт отличается от боевого. На своей первой охоте он убил трех кряковых селезней. Вот тогда-то и познакомился с охотничьим азартом. Пока отец не подарил ему ружье и не взял с собою на охоту, Василий про это ничего не ведал. Слышал много, но только и всего. Но подстрелив уток…

Вообще, охотник – это от природы. Либо есть, либо нет. Стоит взять в руки ружье, и словно с ума сходишь. Ждешь охоты так, как в юности свидания с любимой девушкой.

Где-то хрустнула ветка, атаман пристально вглядывался в глухую чащу: может быть, сейчас вон там, в густых зарослях, истекает кровью раненный кабаном Демьян?

Ему было обидно, что никак не может найти казака. Наверное, все будет впереди: и олени будут, и медведи, и кабаны, и даже, наверное, волки… Ведь лес принадлежит теперь не самому себе, а им, казакам, и все его тайны скоро будут открыты.

– Эгей, Демьян? – остановившись, позвал он. – Отзовись, коли слышишь.

Лес ответил ему измененным голосом, издалека, непонятно откуда. Сверху упала ветка.

Прокричала птица – неизвестно какая.

Листья и кора, пропитанные утренней росой, пахли остро, вкусно, необыкновенно, как могут они пахнуть только летом в начале дня. Атаман жадно, до головокружения, вдыхал полной грудью запахи леса.

Поблуждав еще немного, Арапов решил вернуться в лагерь. Если Демьян не вернется к вечеру, то на следующее утро придется искать его всенародно. За такое нарушение ослушнику придется…

Атаман вышел на просеку. Выкорчеванные пни торчали корнями вверх. Просека утыкалась в озеро; под высоким берегом покачивались на воде скатившиеся с очищенной от леса поляны бревна.

Он прошел по просеке и снова вошел в лес. В лагерь решил возвращаться вдоль реки. Любуясь ею, Арапов как будто впервые разглядел, как порывистое течение начисто промыло русло, и сквозь хрустально-прозрачную воду был виден обкатанный гравий. На извилине реки образовался перекат – здесь не глубоко, но не настолько, чтобы можно было перейти вброд всю величественную реку. Стремительное течение Сакмары так и крутит, того и гляди собьет с ног.

Вдоль берега лежали почерневшие коряги, обглоданные водою стволы. Атаман столкнул одну корягу в воду – река подхватила ее, закружила и легко понесла вперед. Но на перекате коряга застряла, и вода побежала дальше, через и вокруг нее, с насмешливым говорком.

Арапов присел и прислонил к деревцу ружье. Где-то неподалеку сонно закуковала кукушка. Однотонное кукование подчеркнуло тишину. Посидев, атаман нехотя поднялся и пошагал к лагерю.

Он шел как следопыт, ко всему внимательный, все подмечая. Арапов думал, прав ли он был, приведя с собою людей на берега Сакмары. Ведь он честно предупреждал: вас ждут большие трудности…

– Василь Евдокимыч?! – Вынырнув из кустов, перед атаманом остановился Степка Вороньежев, крепкий шустрый мальчуган лет десяти, сынишка Нестора и Марфы. – Батько атаман, мы тя по всей округе ишшым. Тама… – Мальчуган замолчал и судорожно проглотил ком слюны.

– Што стряслось? – Арапов схватил Степку за плечи и слегка его встряхнул.

– Тама Нечай Санков с дядькой Данилой Осиповым перемет проверяли.

– И што?

– Дык снять не могли, он за дно зачыпылся.

– Беда в чем? В этом, што ль?

– Да не… – Мальчуган шмыгнул носом и продолжил: – Мырять стали. Батько мой замырнул, перемет ослободил. А кады на берег его вытащили…

– Так што белугу помали? – заглядывая в бегающие глаза Степки, попытался угадать атаман.

– Не-а. Сома, поди, пудов на пять будет! А ешо… – Мальчик облизнул пересохшие губы и разом выпалил: – Демьяна утопшего. Того, который с Кочегуровым вслед за нами на Сакмару приплыл.

Степное озеро протянулось через степь у подножия высокого сланцевого холма верстах в двадцати от поселения. Зимой вьюги набивали в камыш сугробы снега; с первыми лучами весеннего солнца талые воды питали озеро.

Мелководное, обильное водоплавающей птицей озеро, окруженное густой осокой и камышами, показалось неожиданно, лишь только кони подняли повозку на сланцевый холм. У Никифора стеснилось дыхание – таким заманчивым показалось оно ему. Рядом с озером, у подножия холма, лепились серые, сложенные из дикого камня укрытия. Хозяева укрытий, киргиз-кайсаки, с табунами овец, лошадей и верблюдов кочевали в глубине степи и вернутся к озеру для охоты только осенью.

Рысью спустились они в долину и в небольшой березовой роще распрягли притомившихся лошадей. Никифора бил охотничий озноб. Он уже предвидел огромное удовольствие от охоты в этом переполненном дичью степном уголке.

Приехавшие с ним кулугуры, отряженные старцем для пополнения запасов общины, собрали кизяк для костра на ночь, сходили с котлом и чайником к роднику и накрыли принесенную воду плетеной из веток ветлы крышкой.

Тем временем солнце уже склонилось к западу, и воздух заметно посвежел, когда, стреножив лошадей, они отпустили их на отдых и кормежку.

– Теперя можно и поохотиться! – дрогнувшим от волнения голосом сказал казак и стал заряжать ружье.

– Слышь, Никифор, обскажи, откель пулять будем? – от имени всех поинтересовался Тимоха Дубов, которого отец Гавриил едва ли не силком отправил на охоту с казаком.

– Пуляй откель хош, – нехотя ответил парню Никифор. – Здеся дичи што грязи в дождь – видимо-невидимо… Можно, не хоронясь, палить без устали и зарядов, поди, все одно не хватит!

– А ково больше шибать – гусей али уток? – поинтересовался Авдей.

– Гусей, вестимо, башка твоя ослячья. – Казак внимательно осмотрел закрытую птицей водную гладь озера. – Гусь – птица умная. Он, вишь ли, не летит туды, где узрет што-то неладное. Он ешо немерено осторожен, значится. Даж караулы быват выставлят, во как!

– Караулы? – Глаза Тимохи расширились и глупо заморгали. – Как энто?

– А так вота. – Никифор ухмыльнулся и решил кое-что рассказать мужикам об охоте на птиц, о которой они, видимо, имели смутное представление. – Вся стая гусиная на поле пасется, а «караульные» стоят, подняв головы, и зрят, откель опасность может подкрасться. А потому, штоб взять гуся, быват приходится не один день провесть в скрадке. Но и энто ешо не значит, што верняк с добычей будешь.

– И как долго сидать приходилось? – поинтересовался Авдей.

– Бывало долго! Хошь гуся добыть – сиди и жди.

– Не шевелясь? – не выдержал обычно молчаливый Семен Гнилин.

– Ну нет! Из укрытий выходили: за продуктами или ешо там зачем. А по большему старались не высовываться.

– Скажи, Никифор, пошто гусь мудр, а курица, эвон, глупа? – обратился к казаку Тимоха, угадав в нем охотника со стажем.

– А што, и скажу. – Распираемый гордостью от собственной значимости казак расправил плечи и пригладил ствол ружья. – Гусь птица мудрая от того, што на свете живет много. Век не век, но половину века точно. За энти годы, значится, он успеват накопить много мудрости житейной! Энту птицу, почитай, на мякине не проведешь. Он знат, где можно сесть и подкормиться при перелете и што где изменилось, значится, с минувшего года. Ежели што учует, подвох какой – все, на то место боля ни в жисть не сядет!

– Во дела. – Семен Гнилин озабоченно почесал пятерней затылок и тяжело вздохнул. – Как же мы таку птицу разумну промышлять бум? Бывало, вот на Исете, как щас вот помню…

– Про Исеть забудь теперя. Здеся иначе все. А гуся мы добудем, помяни мое слово. – Казак решительно вскинул ружье, повел стволом в сторону гогочущего озера и прицелился. – Кады птицы округ не счесть, гуси тож ведут себя необдумано. Седня мы их много пострелям! Главно – ружья заряжать поспешайте.

Выбрав удобную позицию в зарослях камыша, Никифор взял ружье на изготовку и тихо сказал устроившемуся рядом Тимохе:

– Я – по левой, ты – по правой стороне озера. Стрелять сидячих мне не можно. Ты поднимешь их своим выстрелом, а кады оне воспорят, тады и я потешусь! Токо не горячись, мотри. Пуляй прицельно, штоб ни один заряд не пропал задарма.

Охотники затаились и ждали сигнала для начала охоты, которым должен был послужить выстрел Тимохи. Молодой кулугур целился тщательно. Он хотел начать охоту метким выстрелом по огромному гусаку, который медленно плавал рядом в камышах и внимательно поглядывал по сторонам. Видимо, он охранял резвящихся на воде гусынь и их подросшее потомство. Убив гусака, Тимоха должен был быстро перезарядить ружье и палить уже по поднявшимся в небо птицам. Зрелище обещало быть впечатляющим, а потому…

– Цыц! А ну ложися.

Тимоха недоуменно посмотрел на изменившееся лицо казака, глаза которого излучали дьявольские огоньки. Опустив ружье, он послушно присел, после чего тронул смотрящего в сторону озера Никифора и полушепотом спросил:

– Случилось што, а?

– Покудова нет, но может…

Казак вытянул руку, и Тимоха увидел всадников, скачущих во весь опор по другой стороне озера.

– Хто энто? – Голос молодого кулугура от волнения резко осип, но Никифор вопрос расслышал:

– Кыргызы, вот хто. Токо вот не уразумею никак, пошто энто оне раньше срока на охоту пожаловали.

– Думаш, оне птицу промышлять скачут?

– А для че ш ешо. Об том, што мы здеся, им неведомо! А вот охота… Знать, к походу готовятся и запас мяса гондобят!

– Што же дееть? – засуетился Тимоха, испуганно вращая головой. – Посекут оне нас нынче, ей-богу, посекут.

– А ну цыц, стрыган![15] Ежели скулить не пересташ, враз хребет перешибу.

– Што дееть? Дееть-то што?

Тимоха словно не слышал грозного предупреждения казака, так как очень испугался. Он был на грани срыва и мог в любой момент выбежать из укрытия и выдать свое местонахождение кочевникам. Что последовало бы за этим, гадать не приходилось. Кочевников раза в два больше, чем кулугуров. Разумнее всего было бы отсидеться в укрытии до того момента, когда степняки ускачут восвояси. Но надежда на то было ничтожно мала: киргизы явно прибыли для охоты и быстро берегов озера не покинут.

Скакавший впереди воин резко взбодрил своего коня. Тот мгновенно вошел в галоп, и тогда воин высвободил ноги из стремян, взял в зубы камчу и, как только его сивый тряхнул гривой, вытянулся, схватился за седло обеими руками и легко вымахнул из него.

Но конь испугался прыжка и шарахнулся в сторону. Всадник буквально повис в воздухе, ноги ударились оземь, но рук не разжал, удержался. Второй воин кинулся к лошади и резко остановил ее. Ноги лихача пробороздили полукруг на земле; яркий тюрбан слетел с головы, но сам он удержался на ногах, выпрямился, а камча все еще была зажата в зубах!

Подоспевший воин спрыгнул с коня, поднял тюрбан и хотел подать его попавшему впросак начальнику. Но тот, видимо, сгорая от стыда или бешенства, даже не взглянул на свой пыльный головной убор. Он молча вскочил на сивого коня, которого воины поймали и подвели к хозяину.

Молодой начальник ударил животное камчой и поскакал к березовой роще, не разбирая дороги. Опасность из предполагаемой вдруг сделалась реальной. Стреноженные кони кулугуров паслись за рощицей, и стоит степняку их увидеть…

Не раздумывая ни минуты, Никифор вскинул ружье и выстрелил. Скакавший к роще всадник перелетел через голову рухнувшего коня и остался лежать на земле.

– Што расселся? А ну пли по нехристям! – Казак схватил Тимоху за ворот рубахи и резко рванул его к себе. – Пли в степняков, грю, гнида. Они тя жалеть ни в жисть не будут!

Бледный, с дрожащей челюстью, с широко раскрытыми глазами, Тимоха представлял собою жалкую картину. Он затравленно смотрел на свирепого казака, а потрескавшиеся губы безотчетно шептали:

– Эвон… эвон…

– А ну пли, кому казал! – На раскрасневшемся лице Никифора были и изумление, и бешенство. Как поднятый на рогатину медведь, он грудью попер на перепуганного паренька. – Пли, грю, аль прямо щас тебя изувечу, пес шелудивый!

– Щас, щас… – Тимоха дрожащими руками вскинул ружье и не целясь выстрелил в сторону озера. Но плотная масса взлетающих птиц нависла непроницаемой стеной над озером, надежно закрыв кочевников от пуль кулугуров и мужиков от стрел степняков.

Как бы то ни было, но создавшуюся ситуацию надо было использовать, и притом немедленно.

– Эй, сиволапые, а ну айда к лошадям! – крикнул громко, как мог, казак и замахал руками, указывая выбегавшим из укрытий кулугурам в сторону рощи.

Схватив за ворот рубахи Тимоху, Никифор побежал к роще. От бессильной ярости у него на глазах выступили слезы.

– Што есть сил драпайте, вислозадые, покуда кыргызцы не отсекли нас от лошадок.

Пользуясь прикрытием взлетевших птиц, Никифор бежал изо всех сил и тянул за собой парализованного страхом парня. Щеки Тимохи покраснели, он трясся. Лоб и лицо покрылись крупными каплями пота, а из глаз градом лились слезы.

– Ешо, ешо шибче бегите, мать вашу! – кричал бежавшим следом кулугурам казак. – Здеся, на чужой стороне, нет нам спасения. Энто кыргыз проклятущих покедова землица!

Достигнув рощи, Никифор с сожалением отметил, что молодого жеребчика Тимохи среди пасущихся лошадей нет. Обняв ствол березы, казак внимательно посмотрел в сторону озера, над водной гладью которого парили встревоженные птицы. Тяжело дышавшие кулугуры присели на корточки и попытались молиться. Но что это блеснуло там, за камышами? Не сабли ли кочевников?

Да, да! Черт бы их побрал! Это как раз они, оправившиеся от неожиданности степняки! Мужики позабыли про молитву и испуганно встрепенулись, но было поздно. Размахивая саблями и дико крича, ринулись кочевники в приютившую кулугуров рощицу.

– А ну пли разом, коли жисть дорога! – Казак обвел мужиков полным дикой злобы взглядом и вскинул ружье. – Хто пулять в кыргыз не будет, прямо щас убью!

Полный решимости взгляд казака и его подрагивающий на курке палец безошибочно дали понять трусившим мужикам, что он не шутит и немедленно исполнит свою угрозу.

Между тем с криками и шумом стремительно приближались нападавшие. Кулугуры попятились в глубь рощицы, дружно отстреливаясь. Они уже вышли на равнину за рощицей, продолжая отчаянно защищаться. Уже скоро у них не осталось ни грамма пороха и свинца, четыре человека погибло от стрел степняков. Чувствуя свое численное превосходство, кочевники, словно стая голодных волков, усилили натиск. Успевший вскочить на своего коня Никифор решил принять бой.

– Тимоху свези отсель живо, – крикнул он Авдею и заодно Семену Гнилину, который, присев, распутывал коня. – Я тута порезвюсь малость и вслед за вами…

Отбросив в сторону бесполезное ружье, он выхватил из ножен саблю:

– Коли што, не поминайте лихом. Башку не срубят – возвернусь!

Бросив вслед увозящим Тимоху Авдею и Семену прощальный взгляд, казак повернул коня в сторону выезжающих из рощи киргиз-кайсаков и, пришпорив его бока, взмахнул грозно саблей:

– Сюды айда, мать вашу. Ей-ей, пожалете, злыдни каянные, што не промыслом занялись, а со мной завязались!

Встретились грудь с грудью, голова с головой, сердце с сердцем, и на белых стволах берез заалели капли крови.

– Мя взять мыслите, заразы? Што ж, берите, ежели смогете!

Дико захохотав, Никифор заколол ближайшего к себе всадника. Вот и второй всадник валится из седла на бок с разрубленным горлом. Казак, оскалившись, рубит врагов, словно обезумевший. Он ранен стрелой в левую руку. Ничего, рубит по-прежнему. Но вот отряд кочевников окружает его. Пришел черед прощаться с жизнью. А разве она стоит того, чтобы с ней прощаться?

Вдруг откуда-то из-за спины раздался выстрел. Атаковавшие его степняки ослабили натиск и завертели головами. Что такое? На секунду расслабился и Никифор, озадаченный не меньше своих противников. Снова выстрел, второй, третий…

Потеряв сразу троих воинов, степняки дрогнули. Завернув коней в рощицу, они вскоре исчезли из вида.

Между тем уже значительно стемнело. Круг луны пока еще медного цвета медленно взбирался на небосклон. Где-то совсем близко завыли волки, видимо, привлеченные к озеру звуками битвы и запахом крови. В мужественную душу Никифора начал закрадываться страх. На лбу выступил холодный пот, губы дрожали, казак озирался по сторонам, как бы ища выхода. Натянув поводья, он заставил коня попятиться, уперся ногами в стремена и…

В это время перед ним как из-под земли вырос всадник. Он более напоминал азиата, нежели воина-христианина. Из-за сгустившихся сумерек и куска материи, скрывавшего нос и подбородок, лица не было видно.

«Да это сам сатана, – заметавшись, думает Никифор, и в сердце его словно впиваются острые когти. – Беги, беги, несчастный! Но куды? Здесь кочевники недалече и смерть, там гибель! Куды?»

Пришпорив коня, казак направился в сторону леса, до которого было не меньше десяти верст. Спасший его демонический всадник поскакал следом. Никифор оборачивается. Вздыхает. «Что это? Сатанинское наваждение?» Ему кажется, что его преследует не кто иной, как загубленный им брат Тимоха. Точнее, его призрак, который специально защитил Никифора от сабель киргизов, чтобы предать страшным мучениям. Лишь верст через пять преследователь отстал и вскоре совсем пропал из виду.

Достигнув леса, казак смахнул пот с лица и облегченно вздохнул: «Нет, выручил его из беды не призрак, а человек! Но кто он? И для чего так безрассудно вступился за него? Если бы незнакомец был призраком, он без труда настиг бы его и…»

То, что могло последовать вслед за «и», заставило Никифора поежиться от нервного озноба. Он на мгновение представил, что спасший его человек все-таки демон.

Но вот незнакомец снова преградил путь казаку. В его руке Никифор видит пистолет. Да, да, пистолет! Свет луны не обманывает! Но кто это, кто? Да неужто все же оживший брат Тимоха или тень его?

Казак вновь задрожал всем телом, лицо стало землистого цвета, посиневшие губы подергивались. Он отчаянно сжимал рукоятку сабли, почему-то не решаясь обрушить ее на голову своего спасителя. Он напрягся, как дикая кошка, и, едва слыша себя, обронил:

– Отчыпысь от меня, слышь?

Человек или призрак отрицательно покачал головой и с дороги не съехал. Тогда Никифор с трудом проглотил ком в горле и заявил:

– Коли человек ты, а не оборотень, дай знать! – Произнося эту фразу, он набожно перекрестился и прерывисто вздохнул: – Но а ежели ты…

– Человек я, не призрак!

Незнакомец убрал за пояс пистолет и поправил шапку. Затем ухмыльнулся и, громко захохотав, перекрестился:

– Теперь веришь, что я не бес, или сомневаешься?

– Теперь верю!

Никифор вновь вздохнул, но облегчения не почувствовал. Человек, напротив, все еще вселял в него непреодолимый ужас. Но огромным усилием воли казак справился с собой и, словно боясь быть услышанным посторонними, тихо сказал:

– Што не демон, верю! Но хто же тады ты такой?

Прощай, свобода! Воины добросовестно скрутили пленнику руки крепкими волосяными арканами, усадили в повозку, и невольничий караван двинулся в путь. До Хивы далеко. Много дней и ночей предстояло передвигаться через овраги, пески и горы.

Куракин Гурьян ехал в телеге молча. Его глаза налились кровью, на крупном выразительном лице заходили желваки мускулов, время от времени он с яростью сжимал мощные кулаки, из груди его вырывались тяжелые вздохи, похожие на звериный рык. Осознав всю тяжесть своего положения, казак почувствовал, что сердце его ноет от непривычной тоски; стойкий воин пал духом. Он думал о том, что, может быть, больше никогда не увидит Сакмару, Яицк и жену Степаниду. У него как-то сжалось сердце, и, закрыв глаза, он заметил, как они увлажнились от слез.

Склонив голову на грудь, Гурьян обреченно вздохнул и погрузился в скорбные мысли. Горько и мучительно было сознавать крушение надежд, согревавших кровь в его жилах, одухотворявших его жизнь. Как ужасно было видеть такой жалкий конец его участия в освоении Сакмары в тот момент, когда, казалось, победа была близка, торжество обеспечено! Что значит смерть в сравнении с таким страшным несчастьем, как плен и рабство?

Затем мысли его унеслись к берегам Яика. Они легко витали над крышами родного городка, ему вспомнились беспечные детство и юность, счастливые годы, которые пронеслись, как легкое дуновение ветерка. Неожиданно лицо его, ставшее спокойным и ясным, опять омрачилось: он вспомнил бой у Сакмары, свое пленение и…

Казак пребывал в страшном отчаянии, он рвал бы на себе волосы, если бы руки были свободны. Вперив, как безумный, распахнутые глаза в медленно приближающееся дерево на обочине дороги, он шептал голосом, прерывавшимся от рыданий:

– Хосподи, Владыка, за што? Всему конец. Рабом, рабом, знать, буду влачить энту подлу жисть!..

Итак, полторы тысячи верст по безжизненным пескам преодолел Гурьян в числе десятка таких же, как и он, пленников в сопровождении воинов султана Танбала. Дорога до Хивы была нелегкой, но впавший в состояние прострации казак едва замечал ее тяготы. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Да и нужду он справлял лишь тогда, когда воины заставляли делать это во время коротких остановок.

Вот их караван степенно вступил в ворота Хивы, города, являющегося хранителем людских трагедий. На каждой пяди его земли, на камнях и гумнах разыгрывались кровавые драмы. Борьба за право жизни и достояние шла всю историю существования на земле Хивы.