Вектор: Послесловие

5

Момент пробуждения для них наступал на час раньше, чем для остальных на Улье. Целью такой инициативы служило не просто желание провести утренний ритуал, мало чем отличающийся от подобной надобности обычных людей: то была практически традиция, нарушение которой принесло бы куда больше надуманного дискомфорта, чем реального. У каждого свой способ выбраться из сновидений и пройти по мосту адаптации для полного включения в грядущие события нового дня. Вот и у них был свой, невероятно простой способ включиться в полную свою силу посредством настольной игры в трехсторонние шахматы. В тишине и свободном пространстве, даруемом личной каютой, они одевались, чистили зубы и умывались, после чего садились на табуретки вокруг раскладного стола и использовали настоящие деревянные шахматы. Спокойно, без слов или излишних движений, они склонялись каждый со своей стороны чуть вперед и перед каждым ходом хорошенько думали. Но так было лишь в начале игры – с каждым новым местом обитания той или иной фигуры паузы между ходами становились все меньше и меньше. Но не из-за желания преуспеть или создать хаос, дабы сместить баланс силы в свою сторону, нет: просто с прогрессией игры все лучше удавалось контролировать ее посредством невидимой для чужого глаза синхронизации между ними. Тройняшки возрастом двадцати семи лет, худые, практически на одно лицо – немного бледное и вытянутое, небольшого роста – метр шестьдесят. Поначалу, в первые годы после рождения в экспериментальной лаборатории, им легко готовы были приписать синдром аутизма из-за немоты, невозможности поддерживать контакт с окружающими и порой странного поведения. Но в результате исследований оказалось, что дети были смышленее многих взрослых, а их заметные поведенческие отличия были результатом незаинтересованности в том, к чему обычные дети тяготели в их возрасте. Они умели разговаривать, порой даже казались самыми обычными людьми, способными смотреть в глаза, скромно улыбаться, понимать юмор и сарказм. Но присутствовало одно «но»: между ними существовала невидимая связь. Та самая неподдающаяся измерению ментальная связь, словно они – один организм, обладающий общим мозгом и мыслью, даже общими чувствами и физическим состоянием. Например, стоило одному чем-то заболеть, так и другим, пусть и посредством влияния сильнейшей друг к другу эмпатии, становилось плохо. Не говоря уже о немыслимой точности в завершении предложений друг за другом. И вот это делало их незаменимыми специалистами – синхронизация. Пусть они были равны, но все же некая иерархия присутствовала. Тот, кто родился самым последним в очереди, внезапно стал самым коммуникабельным и оттого всегда выступал лицом и голосом своих братьев перед другими людьми. Средний был чуть более ранимым и казался самым одиноким. А родившийся первым был чуть более любопытным из всех, но почти всегда это скрывал. Так как они были выращены в мире, где генные эксперименты только-только стали восприниматься не как ужас мирового масштаба, то и имен у них не было, как и мамы с папой. Первый – родившийся последним, лидер и самый общительный, как минимум по их скудным меркам этой стези. Второй – средний ребенок, ну а Третий – родившийся первым, самый любопытный. Их не беспокоило отсутствие имен, да и разве это уже не имена? Набор букв, а значение общего слова придается носителем.

Выйдя из своей каюты, они прошли мимо спящих коллег лишь с единой целью – приступить к работе. Пройдя сканирование в переходном шлюзе, они оказались в коридоре вне жилого блока, а свернув налево, оставшийся путь до центрального зала управления прошли так же бесшумно, как и всегда, словно призраки. Любой другой на их месте вполне мог почувствовать дискомфорт от абсолютной тишины вокруг вкупе с пустотой, словно он – единственный человек среди металлических стен и выключенного света, где видеть получается лишь благодаря небольшим лампочкам внизу, вдоль стен, работающим через одну.

Двери в Центр управления сразу же поддались на идентификатор, позволив Троице, как всегда, с легкостью оказаться на своих рабочих местах после прохождения сканирования в шлюзе. Пройдя чуть вперед по открытому небольшому залу, не доходя до стола управления в центре, они свернули вправо, в утопленное помещение с уже простой прозрачной дверью, воткнутой в такие же прозрачные перегородки по сторонам. Вся стена, под самый потолок и на пять метров в ширину, занята экранами на кронштейнах, ныне настроенных так, чтобы сидящим в метре от них за компьютерным столом по центру спиной ко входу Троице было видно все, создавая некий полукупол перед ними. Десять экранов на каждой из пяти линий передавали изображение с Вектора – когда-то крупнейшей и самой передовой научной станции по изучению внеземных объектов всех форм и видов.

А ведь тогда, когда только были найдены первые фрагменты иноземной Жизни, вряд ли кто-то всерьез думал или ожидал, что через некоторое время придется провести полноценные полевые испытания прямо на Векторе, оставив лишь научную группу на станции для контроля над искусственным хаосом. Только и они не справились, а тогдашнее руководство, отдавшее приказ о немыслимой жертве сейчас ради спасения завтра, решило не посещать Вектор, не присылать второстепенный пункт контроля, например вне станции, куда можно было бы всем переправиться и уже издалека играть в жизнь и смерть. Обернулось все плачевно, и в первую очередь повлиял на это самый простой человеческий фактор. И именно из-за желания сократить до максимума злосчастный человеческий фактор Троицу сделали главным активом Октавии перед вступлением в должность руководителя официально несуществующей научной группы. Не просто так она распорядилась, вопреки законам, запрещающим интуитивную роботизированную технику и программирование, использовать законсервированные системы для постройки Сферы лишь посредством искусственной программы, за которой человеческий взор только приглядывал. Притащили Вектор к ближайшей звезде, которая, в свою очередь, очень и очень далеко от ближайших мест пребывания людей, окружили Сферой и спрятали между двух планет, что, к счастью, имеют почти одну скорость оборота вокруг здешнего солнца, в которое, если надо, можно будет смело отправить этот металлолом. И не просто так под ее командованием лишь небольшая группа проверенных людей с идеальным послужным списком, а главное – отчетом психотерапевтов. Правда, так было до прихода Наваро, притащившего с собой парочку бойцов, став для Октавии непредсказуемой и даже лишней точкой на радаре. Но тут уже поделать она ничего не может, причем по причине собственных решений, принесших по итогу удачный результат: станция под контролем раньше срока, есть образцы крови с антителами, а жертвы… ну это их работа, а сделали они ее отлично. С этим мнением также солидарна и Троица, никогда не желающая лезть в вопросы моральности принятых кем-то решений, как и целей собственной работы. На личный вопрос, не боятся ли они сокрытого на станции или как они относятся к принятым трагическим решениям, ответ был краток и ясен, пусть и сложно было поверить в такую холодную расчетливость: «Нас это не касается». Порой было не ясно, есть ли у Троицы вообще чувства или та же эмпатия, хотя бы что-то близкое к человечности, – или же вся их небольшая поддержка социального контакта и взаимодействия с другими людьми – не более чем вынужденная мера, техническая необходимость в угоду продуктивности, доказывающей их значимость делу. Они приглядывали за тем, чтобы содержимое Вектора не попало ни за пределы Сферы, ни на Улей, как минимум без особого распоряжения. И вот с недавнего времени появилась новая сторонняя задача, выполнить которую им не составляло труда, а именно – по приказу Октавии приглядывать за Светой по камерам наблюдения и докладывать обо всех ее действиях.

6

Света не помнила, во сколько смогла уснуть, но точно куда позже должного, и если после ухода Наваро она некоторое время переваривала высказанное им открытие о нахождении новых фрагментов Жизни на других станциях, то, как только поисковая система нашла совпадение по введенному ей имени, весь мир вокруг исчез, оставив ее наедине с историей некоего Харви Росса. Имя это всплыло у нее в голове как раз тогда, как сам Наваро поделился с ней вышеупомянутыми фактами. Если раньше она была уверена, что это всего лишь работа, жертва ради которой вполне приемлема, то отныне все далеко не в перспективе, отныне все уже происходит – и можно смело судить, что счет идет на дни. Угроза оказалась уже под носом, все-таки то, что нашел Вектор больше десяти лет назад, – случайность, статистическая погрешность. Но когда еще две станции наткнулись на то же самое, причем в разных углах мира, тут уже прослеживается закономерность. Непонятно как, но вскрытие этой важной информации отрезвляло ее, откинув страх того, что она все еще на Векторе. Возможно, этому способствовало понимание, что она вряд ли бы выдумала такой поворот истории, уж точно не для разрушения бесцельности, а возможности избавиться от этого наваждения опять же помогло познание сокрытой истории за именем Харви Росс. В первый и единственный раз она услышала его из уст человека, чья смерть на Векторе состоялась годы назад. Рассказал он о нем в прощальной аудиозаписи, хранившейся в памяти того самого наушника, который она разломала после единственного прослушивания на пути возвращения в Улей. И пусть предсмертная речь на устройстве была адресована не ей, но цепь событий, благодаря которой та запись, как и наушник, оказалась в ее руках, приобрела еще более личный характер, когда Света наконец-то узнала, кто же такой этот Харви Росс и как он связан со всем, что с ней произошло в пределах Вектора.

В итоге ей удалось поспать лишь пару часов, да и те были пропитаны сочувствием к простому человеку, столкнувшемуся с несправедливой жестокостью и ужасом станции, превратившим его и без того трагическую жизнь в нечто… нечто страшное и немыслимое. Он ведь всего лишь прилетел на станцию искать старшего брата, искренне желая загладить вину, а в итоге судьба его оказалась во много раз страшнее любых кошмаров. Все это не только не давало ей покоя из-за личной эмоциональной связи с теми, кого ей пришлось против своей воли оставить на станции, но и рождало невероятную ответственность перед будущим, ведь она стала новым звеном в событиях, которые, как некогда стало известно, только начинают набирать обороты.

– О чем задумалась? – вырвала ее из глубоких размышлений Мойра, главный врач Улья. Света посмотрела на нее будто бы впервые, хотя точно ловила ее взгляды и даже отвечала на просьбы, когда та брала у нее кровь и проводила последний осмотр перед тем, как выпустить из карантина: ростом под метр семьдесят, длинные, завязанные в пучок волосы, крайне заботливый взгляд и доброе лицо – вид того самого человека, с которым даже при желании поссориться будет трудно.

– Ты в порядке? Может, попить дать или…

– Плохо спала, – отрезала Света, с трудом возвращаясь в реальный мир, – думаю, ты знаешь почему.

Мойра кратко улыбнулась, не скрывая своего любопытства. Уж что-что, а характер у нее сильный, пусть и при добром личике, думала Света, лишний раз коря себя за паранойю, твердя самой себе, что она не там – она здесь. И словно Мойра прочла ее мысли и чувства и решила помочь с этим вопросом:

– Мой отец говорил, что некоторым людям ни одна клетка не страшна, – они сами создают свою, находясь всегда взаперти, где бы ни были. – Света не знала ни правильной реакции, ни ответа, лишь плохо скрываемый удивленный взгляд пронзил Мойру. – Не думай лишнего, это не навязывание, и уж точно я не пытаюсь умничать. Просто делаю свою…

– Довольно забавно услышать именно это определение – «клетка». – Света чуть смягчилась, решив подыграть в надежде на благосклонность врача со всеми вытекающими из этого удобствами. Да и мысли ее сейчас были забиты совершенно другим, нежели попыткой кому-то что-то доказать: хватит с нее этого за последние дни. – Что же делать, если все это в голове?

Мойра отложила планшет, где сейчас происходит контрольная проверка крови, и, приняв более удобную позу, с некоторой воспитанностью и грацией обратилась к Свете, изучая ее живым взглядом:

– Вопрос поставлен не совсем правильно. Дело не в том, где и что находится, важно лишь то, как добиться желаемого результата. Если ты, конечно же, смогла понять ту единственную цель, о которой обычно умалчивают.

– Почему же умалчивают, если…

– Из-за страха. Мы боимся успеха, ведь с ним не просто совладать, как и боимся признаться в этом, ведь не верим в заслуженное счастье.

Мойра руководила всем, словно манипулятор, она била прямо в цель, толком не оставляя поля для маневра, что не могло не нравиться Свете.

– Когда я сюда вернулась, я думала лишь о том, как напишу бывшему мужу. Мне было не важно, есть у него уже кто-то или нет, – мне просто хотелось… хотелось извиниться, хотелось рискнуть: вдруг чувства еще взаимны и есть шанс все вернуть. Это было тем, что дало мне силы выжить там, понимаешь? Он самый близкий для меня человек, а я успела все испортить. Вроде бы все просто, верно? В тысячу раз проще, чем то, с чем пришлось столкнуться, какие решения пришлось принять.

– Что же изменилось?

– Многое. Ты ведь знаешь о других находках. – Мойра кивнула. – Так вот, я все пытаюсь понять, меня тянет снова вернуться во все это из-за желания спасти… блядь, даже не верится, что произношу это, – спасти наш мир? Спасти мужа, возможно, его семью – почему нет, такое вполне реально… Или же я все-таки не выбралась с Вектора, не выбралась из «клетки», и мне просто нужна новая цель, как и раньше, лишь бы убежать от прошлого?

Свете неожиданно захотелось упомянуть историю Харви Росса, которая и без того добавила значимости ее решениям, а значит, и последствиям этих решений. Ровно как Харви в свое время, она была на распутье, потеряна между добром и злом. Но в последний момент она откинула эту мысль. Ведь сама еще не разобралась, что делать с тем странным пониманием, что она, вроде бы такой же простой человек, стала частью чего-то большего.

– Можно дам прямой совет? – Света даже не успела ответить. – Позвони ему, а там сама поймешь, что делать дальше. Но я могу сказать одно наверняка: раньше ты убегала, не имея даже конечной цели, а сейчас, здесь, ни у кого из нас нет права убегать, нет такой привилегии. Все уже здесь, ты уже здесь, Света.

– Спасибо, – не сразу ответила Света, – думаю, раз я больше не в карантине, за что спасибо Наваро, то как раз этим и займусь.

– Да, он распорядился еще вчера тебя отпустить, но попросил это сделать с утра.

– О как, интересно!

– Он в этом деле хорош – заботливый, правда, немного идеалист.

– Ты тут на всех досье сделала?

– О нет, они уже были сделаны, прежде чем человек сюда попадет. Все проще: мы были женаты.

Удивление Светы читалось отлично, на что Мойра решила чуть уточнить кратко:

– Два раза.

– Подожди, вы два раза женились и два разводились?

– Что сказать, к полной гармонии мы с ним еще не пришли. Мы оба умеем ценить момент – в этом секрет. Ну а сейчас это приобретает еще более сильный окрас. Я пропишу тебе кое-что от боли, все же ты теперь вольная птица, заодно, если надо, держи колбу стрессо…

– Не надо! – резко оборвала Света, боясь простого затуманивания разума, – а ей впору быть сейчас как никогда внимательной и трезвой, ибо в голове и так бардак, с которым еще разбираться и разбираться, о чем, разумеется, она умолчала. Мойра же встретила этот выпад спокойно и, встав, кратко кивнула с легкой и красивой улыбкой, после чего оставила Свету одну.

Для нее этот разговор прошел даже лучше ожидаемого, особенно подчеркивается приятное послевкусие как раз от того самого состояния Светы, скрыть которое от Мойры у нее не особо получилось. Вероятно, потому, что она увидела в ней те же чувства, что и сама испытывает в моменты одиночества и страха перед упущенным моментом – возможно, самым последним в жизни, где секунда вместе с любимым человеком превратится в вечность, разом обогатив всю жизнь смыслом. Мойра скромно улыбалась, выискивая глазами Наваро, желая просто его увидеть. Причем это было не стремление его обнять, закрепляя в очередной раз уникальную связь между ними: ей просто хотелось убедиться в его безопасности и здравии. Подобное выработалось за годы, все же его работа подразумевала определенный риск для здоровья и жизни, да и, как ни крути, за десять лет отношений у нее выработалась двойная любовь, если можно так выразиться. Даже в те моменты, порой крайне грустные и одинокие, в перерывах между отношениями и даже бракосочетанием и разводом, она в первую очередь боялась за его жизнь. Пусть он будет с другой женщиной – не важно: убедившись в его здравии, Мойра уже чувствовала счастье.

Лабораторный блок был вплотную к медицинскому, даже обладал общим переходным шлюзом, но ей захотелось чуть прогуляться. Выйдя сбоку, она повернула направо и прошла добрых пятьдесят метров до поворота, за которым еще через двадцать метров дверь справа. Но на самом повороте она столкнулась со вторым врачом, работающим под ее началом, которого зовут Станислав.

– Там сейчас у нас Света, я ее выписала, дай ей время, уйдет, когда захочет, – чуть более серьезно сказала Мойра, словив от хирурга короткий кивок.

– Я хочу еще раз проверить всю операционную, провести пару тестовых операций, заодно оборудование откалибровать еще раз. Дать знать, когда закончу?

– Если все будет отлично – то не обязательно.

Станислав был опытным хирургом, способным работать как своими руками, так и через автономную систему. Мужчина тридцати трех лет, несколько себе на уме, и пусть он обладал несколько величавой внешностью, но спокойнее и терпеливее его Мойра не встречала никого. В то же время он не был замкнутым или зажатым. Скромно улыбнувшись в ответ, Станислав вновь надел наушники и зашагал дальше, будто бы на простой прогулке. Мойра была крайне рада одобрению его на эту должность: проверенных и ответственных специалистов она знала много, но нужен был особенный. И если его досье было не до конца убедительным, то при живом собеседовании, перед которым она просмотрела с три десятка его операций без использования автономной системы, Мойра окончательно приняла решение.

Пока что все двери были открыты, никакого сканирования между блоками и переходным шлюзом не было, отчего Мойра по дуге залетела в лабораторный блок, со стороны более укрепленных за дополнительными перегородками даже между собой, камер изоляторов. Там она подметила Курта, махнувшего ей рукой. Он был главным генетиком: одного с Мойрой роста, со стрижкой под ежика и короткой бородой черного, как и волосы, цвета. Его лицо всегда было полно энергии, как и сам он, разумеется. В свои сорок лет выглядел на тридцать: худой, но с ярко выраженным взглядом, порой казавшимся усталым. В самой дальней камере справа лежат ошметки мяса, куски костей, даже части костюма – это все было пока в общем большом контейнере с прозрачными стенами, заморожено внутри себя, но сам изолятор был пригоден для посещения. Все выглядело не очень красиво, вокруг работали сканеры, а прямо на глазах автоматическая система собиралась взять образцы ткани с помощью специального манипулятора после того, как верхняя крышка будет откупорена.

– Ты хранишь это в заморозке?

– Иначе оно начнет очень быстро размножаться. Тело заражено бактериями иноземного вида.

– Разве эти камеры не рассчитаны…

– Я пока не хочу рисковать. Сейчас мы разбираемся с результатами исследований Вектора, благо Троица грамотно все рассортировала. Но информации много, а нас всего двое.

– Мы со Стасом можем помочь, больных у нас нет – Свету-то я выписала.

– Как она?

– Физически в целом здорова, но ты же понимаешь, в ее голову лучше сейчас не лезть.

– Надо будет ей спасибо, что ль, сказать – смогла антитела принести, скоро начну проверять их влияние. И сразу говорю, что бы кто ни придумал, рассчитывать на панацею не советую. Эта иноземная хрень – удивительно совершенный организм.

Мойра несколько неоднозначно посмотрела на Курта, на что тот чуть с ухмылкой спросил:

– Что? Это факт! Мойра, ты только представь, какой потенциал есть у этой Жизни, если она не просто смогла выжить в космосе, а потом и на Векторе, а именно самостоятельно подстраивается… да, блин, под все. Я лишь начал читать исследования, причем, смею заметить, десятилетней давности. И пф… Это… это пугает, – переключился на более серьезную ноту Курт, как раз в момент прихода Анны, решившей дать ему закончить, – у нее бешеный потенциал. Когда Цветок решили проверить, то он за сутки смог создать свою атмосферу, населив ее легкими бактериями, которые при вступлении в прямой контакт с подопытными животными извратили их за пару дней. А потом, когда те погибли, то стали удобрением, из которого потом вылезли иные мелкие существа. И это все за неделю!

– Мы вообще сможем сделать вакцину?

– Каждый год приходится прививаться от гриппа, потому что штаммы меняются. Сраный грипп, Мойра, которому – сколько? – сотни лет! По сравнению с этим грипп – да его, считай, и нет вовсе. Здесь дело не только в скорости – дело в формах. Кинь фрагмент этой Жизни на пригодную планету – и не пройдет и года, как она станет его планетой. Хотя есть ли для этого «непригодная» планета – вопрос открытый.

– Я все же хочу мыслить более позитивно, – взбудораженно, немного суетливо и явно не довольствуясь созданным Куртом мрачным настроем, произнесла наконец-то Анна. – Вы сказали одну правильную вещь: эта Жизнь обладает бешеным потенциалом, и когда мы сможем хотя бы примерно его измерить и вычленить нужные сегменты, то со всеми нашими болезнями, будь то грипп или рак, можно попрощаться.

– Вы ведь уже знакомы? – Курт хотел чуть разбавить обстановку, видя включившуюся в игру Мойру, решившую испытать самоуверенную девушку. – Анна…

– Знакомы. – Мойра не сводила взгляда с Анны. Скромной и невзрачной внешности, несколько с лишним весом при росте в метр шестьдесят, она выглядела старше своих молодых лет. – И я согласна, потенциал безграничен, но не растеряем ли мы человечность, пытаясь обуздать его?

– Человечность – немного примитивный термин, мы же сами его придумали. Да и не важно это будет, как только наука, как и всегда, принесет свои результаты, как, например, медицина. – Анне игра явно давалась с трудом, но она держалась молодцом, что также подметила Мойра, чуть-чуть позволяя краям губ создавать улыбку. – Все же познавалось через опыты и тесты, где были непредвиденные жертвы, здесь – то же самое.

– Вы правы, Анна. Разница лишь в том, что в основе медицины нет геноцида.

Курт хотел было вмешаться, но решил просто взять нейтралитет: уж слишком часто он влезал в разборки между женщинами, и ему хватило этого с лихвой, чтобы понять, когда стоит взять самоотвод.

– Его и здесь нет.

– Поясните.

– Ну, во-первых, геноцид по определению…

– Анна, вы считаете, я не знаю определений? Мы с вами прекрасно осознаем, в каком ключе я использовала такой оборот, не стоит принижать себя, вы же умная девушка.

– Все дело в сравнении. Если мы сможем извлечь хотя бы десять процентов от потенциала находки, используя для нашей выгоды, той же медицины, чтобы бороться с болезнями вроде рака или деменции, то в математическом эквиваленте количество спасенных в перспективе будет стоить той цены, которую мы заплатим сейчас один раз.

– А если это будет не один раз?

Обе все это время не сводили друг с друга глаз, но все же Мойра побеждала по всем фронтам, потому что в ее распоряжении были и возраст, и характер, а главное – терпение, которым ее речь так сильно выделялась на фоне нервничающей, торопящейся и всецело ощущающей эмоциональный проигрыш Анны.

– В любом случае цена приемлема. Цель – не только научиться бороться с новой Жизнью, а взять от нее все возможное. Уверена, что если посчитать всех людей, чьи жизни были загублены за всю историю человечества медицинской халатностью, то число будет огромно, но лишь обособленно на фоне спасенных за тот же период.

Мойра улыбалась: всегда приятно видеть окрепшую на глазах силу человеческого духа и интеллекта.

– Скажите, Анна, а как в таком случае понять, где та черта, переход через которую превратит исследование ради спасения в эксперимент ради фанатизма?

– Я… – резко начала Анна, но сразу умолкла, не найдя в своей голове ответа на этот вопрос.

– В этом и проблема, дорогая моя, в этом и проблема! Раз мы не можем создать границы, то мы должны – именно должны – воспринимать это с негативной точки зрения. Вдруг военные захотят использовать находку как оружие против врага? Достоин ли враг такой смерти? А кто будет выбирать врага? А если кто-то будет против возможных побочных эффектов от той же вакцины? Ну а если же это выйдет из-под контроля, то как это остановить? – Мойра подошла ближе, глядя в ее принимающие поражение маленькие глаза. – Сделать хуже всегда намного легче, чем сделать лучше. В нашем случае любое «хуже» может стать катализатором уничтожения всей известной нам жизни.