- -
- 100%
- +
Отдохнув за лето, Иван вернулся доучиваться в институте, благо что работать ему предстояло меньше: тётка Мария, вспомнив про племянница, переслала ему сто рублей и обещала к окончанию института ещё столько же.
Иван сразу же сменил место жительства и напарника, – Фёдор неожиданно женился и переехал жить к жене – дочери довольно богатого лавочника из поляков.
Предвкушая скорое окончание опостылевшей учебы и располагая тёткиными деньгами, Иван облегчил себе работу с учениками и начал иногда проводить свободное время с товарищами по курсу, участвуя в студенческих вечеринках, и даже пару раз сходил в местный театр, чего раньше никогда не делал. Оказалось, что деньги дают свободу выбирать образ жизни, а свобода, в свою очередь, дает разнообразие в поступках и действиях, украшая студенческую жизнь.
XYI
Зимой, за полгода до окончания института с Иваном случилась житейская история, круто изменившая всю его жизнь и определившая дальнейшую участь в начинающей изменяться стране.
В тот год, 1911-й, он снимал комнату в доходном доме местного купца на пару с однокашником по имени Филипп. Оба были молоды, энергичны и неприхотливы, а впереди, после окончания института их ждала достойная учительская работа с достойной оплатой и уважением общества города, где придётся учительствовать. Это уже будет, по крайней мере, уездный город, а не захудалое село Осокое, где Иван учительствовал в земской школе, не имея возможности общаться с культурными и образованными людьми своего круга.
Иван и Филипп подрабатывали на жизнь репетиторством, натаскивая поповских и купеческих отпрысков для поступления в гимназии и реальные училища или просто помогая отстающим окончить городское училище, чтобы иметь потом право на получение чина в государственной службе.
В учёбе и подработках проходили дни и вечера недели, и лишь в воскресенье выдавался свободный вечер, который можно было провести на вечеринке студентов, посетить театр или даже синематограф, что открылся недавно в Вильне, и где на белой простыне, висевшей на стене залы, в полной темноте показывали ожившие фигурки людей в обычной жизни.
В один из таких вечеров однокашник из местных пригласил Ивана и Филиппа к себе на вечеринку, воспользовавшись отъездом родителей в загородный дом. На вечеринке оказались ещё двое студентов из института и четыре девушки из учительской семинарии, что находилась неподалёку от учительского института и готовила девушек к учительству в земских и церковно-приходских школах.
Как будущие коллеги все перезнакомились быстро, и вечеринка легко и непринуждённо перешла в застолье с песнями и танцами под граммофон, который тоже был ещё редкостью: видимо родители хозяина вечеринки были весьма зажиточны, коль обладали большой квартирой с хорошей обстановкой и загородным домом. Порезвившись все вместе, гости разошлись парами по комнатам, якобы обсуждая что-то лично их интересующее, а на самом деле, чтобы украдкой пожать друг другу руки, приобняться, сидя на диване, и возможно даже слегка поцеловаться – при взаимной симпатии, но без последствий и обязательств. Для серьёзных отношений одной встречи было недостаточно, и все они, как студенты, так и семинаристки, были ещё не самостоятельны и зависели от родителей.
Вечеринки для того и устраивались, чтобы немного пофлиртовать и невинно развлечься. Иван обычно в этих играх не участвовал, будучи на пять-семь лет старше своих однокашников, а семинаристки и вовсе были младше его лет на десять, но на вечеринки ходил, если приглашали, втайне надеясь встретить там подругу жизни и увезти её с собой по окончанию института к месту будущей своей учительской службы: учителя в России считались государственными служащими, имели классные чины, достойную зарплату и пенсию по окончании службы, как и офицеры, при двадцати пяти годах учительской выслуги.
Иван к тому времени выглядел сформировавшимся мужчиной лет двадцати пяти, выше среднего роста, с правильными чертами лица, белая и чистая кожа которого оттенялась волнистыми каштановыми волосами и бородкой. Разноцветные глаза: голубой и зелёный, смотрели спокойно и благожелательно, от него веяло мужской надёжностью и постоянством, что так привлекает девушек, ищущих достойного спутника жизни, поэтому на вечеринках и в присутственных местах Иван всегда ощущал внимание со стороны девушек и молодых женщин, но не использовал это внимание в корыстных мужских целях добывания женской взаимности.
Свою мужскую потребность он, как и большинство студентов, удовлетворял редкими посещениями публичных домов, которых было несколько на всю Вильну. Студенты курса обычно сговаривались заранее о посещении публичного дома, приходили туда гурьбой, отбирали жриц любви по вкусу, а после сеанса интимных услуг обычно заходили в ближайший трактирчик и под кружку пива делились полученными впечатлениями, всячески приукрашивая достоинства именно своей куртизанки – как они называли работниц борделей. Это были, обычно, кем-то совращённые и брошенные девушки, которые, оставшись без средств существования и родительской поддержки, зарабатывали таким образом себе на жизнь.
Иногда студенты сбрасывались вскладчину, выбирали сообща одну на всех рабу любви, оплачивали её услуги на всех, и после того, как эта несчастная обслуживала их по очереди, студенчество отправлялось в трактир, где опять-таки под пиво, каждый рассказывал свои впечатления от плотских утех с этой проституткой в виде устного доклада, что будущие учителя называли симпозиумами.
Иван в этих симпозиумах никогда не участвовал, как не участвовал и в коллективных посещениях борделя, пользовался услугами проституток в отдалённых районах города не часто и стараясь, по возможности, выбирать одну и ту же девицу, что также говорило о его душевной склонности к постоянству в отношениях с женщиной.
Когда участники вечеринки разошлись по комнатам большой квартиры, Иван остался один в гостиной и, сидя на диване, лениво листал книгу, взятую им из шкафа здесь же. Вдруг одна из девушек быстро вошла в гостиную, оправляя на себе кофточку, а за ней вошёл хозяин вечеринки, смущённо пытаясь успокоить девицу. Девица эта, по имени Надя, с самого начала приглянулась Ивану, но хозяин квартиры предупредил заранее своих однокашников, что Надю он специально пригласил для себя.
– Это подло, пригласить девушку и приставать к ней с нескромными предложениями, – возмущённо обратилась Надя к хозяину вечеринки. – Не ожидала я от вас этой низости и больше ноги моей здесь не будет, – говорила Надя, – и другим девушкам расскажу о вашем поведении, а сейчас я ухожу. Иван, вы не проводите меня? Уже поздно и одной страшновато на тёмных улицах Вильны, – обратилась она к Ивану.
– Да, да, конечно, – я тоже уже собирался уходить, – ответил Иван, вставая с дивана, вышел вслед за Надеждой в прихожую и подал ей пальто. Он успокаивающе помахал рукой хозяину квартиры, стоявшему на пороге гостиной, и вышел вслед за Надеждой, предупредительно открыв перед нею входную дверь.
Был конец января, крещенские морозы уже прошли, и на дворе стоял лёгкий морозец, сопровождавшийся редким снегопадом. Темнота ночи ослабевала, когда из-за облаков выглядывала полная луна и освещала бледным своим светом извилистую улицу приземистых домов, сквозь закрытые ставни которых лишь кое-где проглядывал свет керосиновых ламп: электричества в этой части города не было, как не было и уличного освещения, и если бы не свет луны, то идти спутникам пришлось бы в полной темноте, благо, что снег, казалось, слегка светился изнутри, позволяя не свернуть с дороги и не уткнуться в заборы между домами, внезапно возникающими в темноте.
Надежда тихо ойкнула, поскользнувшись на утоптанной тропинке обочины, и крепко схватила Ивана за руку, как бы стараясь не упасть. Он ощутил тугое тело девушки, прижавшееся к нему, и тёплая волна желания прокатилась по нему и передалась Надежде, которая, однако, не отстранилась, а ещё сильнее прижалась к спутнику, спрятав кисти рук в муфте, служившей ей вместо варежек по нынешней городской моде.
Так они и шли молча, прижавшись друг к другу, и, ощущая как невидимые токи пронзают их соприкоснувшиеся руки, заставляя гореть лица, неразличимые в темноте, и учащённо биться сердца в унисон, как показалось Ивану. Он, конечно, слышал и читал о внезапных мужских чувствах, возникающих к незнакомой женщине, но сам ещё ни разу не испытывал их, несмотря на значительный опыт общения с продажными женщинами.
Надежда уверенно вела Ивана по тропинке, свернула в переулок и скоро остановилась у калитки дома.
– Я здесь снимаю с подругой комнату, но подруга уехала на выходной к родителям, – сказала Надя, отстраняясь от Ивана, и пристально вглядываясь ему в лицо, освещённое внезапно появившейся луной.
– Может, зайдёте на часок, ещё не поздно, и я угощу вас чаем с малиновым вареньем за то, что проводили меня до дома и не дали пропасть бедной девушке в темноте улиц и закоулков, – весело и непринуждённо засмеялась она, чувствуя, что спутник не откажется от такого предложения. И не ошиблась: Иван с готовностью принял её предложение, желая познакомиться поближе с этой девушкой, к которой он чувствовал уже не симпатию, а нечто большее, чего с ним давно уже не случалось.
– У нас отдельный вход, так что хозяев мы не потревожим, – сказала Надя, отворяя калитку и проходя во двор, а Иван следовал за ней, держа её тёплую руку в своей. Они прошли за угол дома и там, в блеклом свете луны, Иван увидел пристроенные сени, куда уверенно провела его спутница. Она открыла и сняла замок с двери, прошла сквозь сени и, открыв входную дверь в дом, вошла в комнату, потянув за собой Ивана. Освободив свою руку из руки Ивана, по-хозяйски прошла к столу, нащупала спички и зажгла керосиновую лампу, висевшую над столом. Комната осветилась мерцающим светом разгорающегося фитиля лампы.
– Раздевайтесь, Ваня, вешалка в углу за дверью, – сказала Надя, сбросив пальто и проходя за занавеску, отгораживающую комнату от некоего подобия кухонки с небольшой печкой-плитой. Иван снял пальто и галоши, присел сбоку стола и огляделся. Комната была небольшая и скупо обставленная: здесь стояли лишь две кровати, платяной шкаф, три стула и стол, на котором виднелись стопки книг и тетрадей для занятий живущих здесь семинаристок.
Пока Иван осматривался, Надя ловко разожгла дрова в печи, которая загудела ровным гулом горящих поленьев, и принялась за растопку небольшого самоварчика, стоявшего на столе в углу кухни. Самовар тоже зашипел от разгоревшихся угольков, и Надя, освободившись от дел домохозяйки, подошла к Ивану, чтобы сесть рядом в ожидании, когда самовар закипит.
Подходя, она, как бы нечаянно, коснулась бедром его плеча. Иван осторожно и нерешительно положил руку ей на талию, словно отстраняя Надю, но девушка не отодвинулась, а, напротив, прижалась к мужчине. Иван вскочил со стула, лицо девушки с пухлыми пунцовыми губами оказалось рядом, и он прижался к этим губам коротким нечаянным поцелуем.
Надя не отпрянула, а прижалась к Ивану уже всем своим стройным, упругим и тёплым телом, как бы приглашая его действовать смелее и решительнее. Он снова прижался к её губам уже длительным поцелуем и покрывал поцелуями лицо и шею Нади, пока страсть не ударила ему в голову, и тогда Иван потянул Надю к ближней кровати, расстёгивая пуговицы на платье и ощущая, как упругая девичья грудь освобождённо падает ему в ладонь.
– Не надо, я сама, – прошептала Надя и, отстранившись от Ивана, стала медленно снимать свои одежды, пока в свете керосиновой лампы не показалось её тело в первозданной наготе. Она притушила лампу и в темноте неслышно юркнула под одеяло своей узкой девичьей кровати. Иван мгновенно скинул все свои одежды и, прижавшись к Надежде поверх одеяла, продолжил покрывать её лицо и грудь поцелуями, на которые она отвечала лёгкими покусываниями в шею, прижимаясь всем телом, дрожащим от сдерживаемой страсти.
Он сбросил одеяло и прижался к её наготе, продолжая покрывать поцелуями грудь и живот. Надя откинула голову и, словно в забытьи, раскинула ноги врозь, молча приглашая Ивана совершить таинственный обряд любви.
В этот момент волна желания вдруг схлынула, и Иван понял, что не готов овладеть этой девушкой, так внезапно предложившей себя ему – совсем незнакомому мужчине. Так вели себя проститутки из борделей, а не порядочные девушки из учительской семинарии. Но эта девушка нравилась Ивану, свежее её тело пахло парным молоком и какой-то душистой травой из его детства, и Иван продолжил ласкать и целовать девушку, чувствуя, как мужская сила постепенно возвращается к нему, а страсть снова бьёт нервным пульсом в голове.
Он осторожно подмял Надю, ласками раскрыл её наготу и лёгким толчком вошёл в туго раздавшуюся, влажную теплоту её лона на всю глубину мужского желания. Надя тихо вскрикнула, ощутив в себе этого, ещё несколько часов назад незнакомого мужчину, к которому неожиданно почувствовала доверие, а потом и страстное желание отдаться, и, обняв его руками и ногами, прижалась к нему всем телом, целиком отдаваясь плотской страсти, захлестнувшей ей голову и медленно скользившую к груди и дальше к самому низу живота.
Иван, с каждым движением ощущал нарастание вожделенной страсти, в паху появился сладостный спазм, который усилился до нестерпимости, извергнув мужское желание вглубь девичьего лона.
Девушка, не успела ощутить Ивана, полноценной женской страстью, как он вздрогнул, застонал и затих на ней.
Надя разочарованно высвободилась из-под Ивана и молча, обиженно кусая губы, лежала рядом, – чудо слияния тела и души с этим мужчиной не успело свершиться для неё и будет ли оно вообще, она уже сомневалась.
Иван, почувствовав разочарование Надежды, осторожно продолжил ласкать её, равнодушное уже тело, пока в них обоих не загорел снова огонёк желания, который постепенно разгорелся и вспыхнул с новой силой, заставив тела слиться вновь в безумстве страсти. Женское чутьё не подвело Надю: в этот раз желание её было удовлетворено и она тихо застонала и забилась всем телом, когда полузабытая сладко-пронзительная дрожь возникла внизу её живота, прокатилась по телу и ударила в голову вспышкой исполнившегося ощущения женского сладострастия.
Потом она лежала в сладкой истоме несколько мгновений неподвижно, пока мужчина встречным чувством не удовлетворил и себя, и затих подле неё, благодарно целуя девушку в припухшие от страсти губы.
Самовар давно вскипел и остыл, дрова в печи прогорели, уже покрывшись пеплом, а любовники спали удовлетворённым сном, плотно прижавшись друг к другу на узкой кровати.
Чуть забрезжил утренний свет, как Надежда шевельнулась, соскользнула с кровати, и, накинув халатик и вставив босые ноги в войлочные чуни, побежала до ветру в туалет. Иван тоже проснулся и сквозь прикрытые веки наблюдал за девушкой, любуясь её телом и лицом. Надя была почти брюнеткой с длинными прямыми волосами, большими карими глазами, ровным носиком, тонкими бровями и припухлыми чувственными губами, пунцовый цвет которых напоминал малину, и губы эти были также сладки, как ягоды малины. Вспоминая минувший вечер, Иван продолжал удивляться происшедшему: девушка легко и непринуждённо отдалась ему с первой же встречи, не жеманясь и не ставя никаких условий, словно распутная девка, а не скромная семинаристка.
Иван понял, что обладание женщиной по взаимной симпатии вовсе не напоминает услуги проституток – между этими ощущениями такая же разница вкуса, как между шоколадной конфетой и промокашкой из тетради. Промокашки эти Иван, в бытность свою школяром, часто жевал в земской школе на уроке, чтобы потом скатать липкий шарик, засунуть его в камышинку и, дунув, когда учитель отвернётся, влепить этот шарик кому-нибудь из учеников.
Потом, будучи взрослым, и покупая проституток для плотского удовлетворения, Иван фактически жевал всё те же промокашки, и вот, впервые он ощутил всю сладость обладания женщиной при взаимном влечении и чувств и духовной связи. У него были длительные отношения со своей домработницей Ариной, но там он удовлетворял только плотское влечение, не имея духовной связи.
Надежда тем временем возвратилась со двора, сбросила чуни и халатик, и, зябко поёживаясь, юркнула к Ивану под одеяло.
Иван прижал прохладное тело Нади к себе, бережно накинув на неё одеяло: за ночь комната выстудилась, и было довольно прохладно. Два молодых тела, прижатые друг к другу, быстро согрелись, желание вновь охватило Ивана, и он, осторожно, но страстно целуя Надю, вновь овладел девушкой, к некоторому, как ему показалось, её удивлению.
Рассвет занялся, и Иван любовно разглядывал лицо девушки, отдавшей ему своё тело и душу, целуя жадно в губы и лаская её грудь. Надя полностью отдалась его страсти, изредка взглядывая на Ивана изучающим взглядом, и тотчас закрывая глаза, как только Иван пытался заглянуть в них сверху. Постепенно её глаза потемнели, потом заискрились страстью, и они закончили соитие одновременно, взрывом взаимной страсти со стонами и поцелуями в губы, лицо и грудь.
Впервые в жизни Иван владел не только телом, но и душой, как ему казалось, женщины и потому удовлетворение от взаимной близости было более сильным, чем даже когда-то от объятий служанки Арины: чувственной женщины, но не допускавшей его в свою душу.
Потом любовники снова забылись в сладкой истоме, прижавшись телами и переплетясь руками и ногами. На дворе окончательно рассвело, и, взглянув на часы-ходики, висевшие на стене, Иван с удивлением обнаружил, что идёт одиннадцатый час. Но вставать не хотелось, чувства голода тоже не было, и Иван повернулся на кровати, устраиваясь поудобнее. От этого движения Надя тоже очнулась от забытья и, прижавшись к мужчине, осторожно спросила, отводя глаза:
– Ты, наверное, теперь презираешь меня, что я так быстро отдалась тебе в первый вечер, но я тебя давно заметила, ещё когда новогодний бал был в нашей семинарии. Ты там был среди других приглашённых студентов.
Иван напряг память и вспомнил, что действительно в Новогодний бал он видел Надю, и как она смотрела на него, но он не придал этому значения, увлечённый своей компанией.
– Ты мне тоже понравилась вчера, но я думал, что ты девушка хозяина квартиры, и потому остался один, поскольку другие девушки меня не заинтересовали. И почему вдруг я должен тебя презирать за любовь – ведь у нас получилась любовь, если так хорошо, нам было и есть вместе, не так ли?
Надя смущённо покраснела, вспомнив события прошедшей ночи и сегодняшнее утреннее пробуждение в объятиях Ивана, а он благодарно поцеловал её долгим поцелуем в нежные губы.
– Надо вставать, – заторопилась вдруг Надя, позавтракаем, и тебе пора уходить, чтобы моя подружка Тоня не застала нас вместе, возвращаясь из дома. Обычно она приезжает под вечер, но бывает и в полдень попутной лошадью. Отвернись, чтобы я могла одеться и поставить самовар, – сказала Надя, набрасывая Ивану одеяло на голову и легко выпрыгивая из кровати. Иван нехотя повернулся, успев заметить округлые формы девичьего тела, которые он ласкал совсем недавно и, счастливо улыбаясь, закрыл глаза.
Надя оделась и ушла за занавеску готовить завтрак, а Иван тоже встал, оделся и потихоньку вышел во двор в поисках туалета. Поиски эти были недолгими, и он вернулся в дом, зябко поёживаясь от утреннего морозца.
Надя уже приготовила завтрак, состоящий из яичницы с салом, сыра, масла и ломтиков хлеба, аккуратно разложенных на блюдечке. На столе пыхтел самовар и из чашек вился парок от свеженалитого чая.
Иван сполоснул руки и лицо из рукомойника, висевшего здесь же у занавески, поцеловал Надю, раскрасневшуюся от хлопот, и сел вместе с ней завтракать. Надя почти не кушала, попивая чай и украдкой поглядывая на Ивана оценивающим взглядом: не промахнулась ли она, связав себя с этим мужчиной, и было видно по всему, что своим выбором она осталась довольна.
Иван с аппетитом уплетал завтрак – благо время шло к полудню, и здоровый мужской организм требовал подкрепления после бурной ночи. Он изредка тоже поглядывал на Надю и с удовлетворением замечал, что утром она выглядела ещё привлекательнее, а полученное ею женское наслаждение смягчило взгляд и окрасило нежным румянцем щёки.
– И что теперь будет с нами дальше? – осторожно спросила Надя, когда Иван перешёл к чаепитию, с удовольствием прихлёбывая горячий чай прямо из чашки, а не разливая его в блюдечко, как принято в мещанских семьях города Вильны.
– Будем знакомиться ближе, – ответил Иван. – Куда уж ближе, – засмущалась Надя.
– Ну я в том смысле, что надо нам будет притираться характерами, привычками, и если и здесь нам будет хорошо и комфортно, то будем решать, как упрочить наши отношения. Я весной кончаю институт и буду учительствовать, вероятно, в городе Орше. Ты, насколько мне известно из вчерашних разговоров, тоже заканчиваешь семинарию, и будешь учителем земских школ или начальных классов в городском училище.
Если всё будет так хорошо, как и ночью, то может, будем учительствовать вместе – общая работа сближает людей даже больше, чем общая постель. Я думаю, что всё будет у нас с тобой хорошо, даже уверен в этом, – закончил Иван, вставая из-за стола. – Побегу к себе, а потом к ученикам, которых я репетирую, чтобы подработать на жизнь. Я хоть и потомственный дворянин, но живу заработком, имения и капиталов не имею.
Иван обнял и поцеловал девушку на прощание и вышел из дома, оставив девушку в размышлениях о его дворянстве и будущем учительстве в уездном городе Орше. Ей мечталась и грезилась жизнь в столичном Петербурге, а не в захолустном городке, но выбирать уже не приходилось.
XVII
Надя тоже была бесприданницей и воспитывалась, и содержалась тёткой. Её отец, мелкий чиновник, умер от чахотки, когда Наде не было и шести лет, а мать умерла при рождении Нади.
Тетка Анна: бездетная, властная женщина – воспитывала Надю, как родную дочь, в строгости и послушании. Как и большинству властных женщин, ей требовался объект управления, который беспрекословно выполняет все её указания и наставления.
Муж Анны – мелкий, плешивый человечек, служивший бухгалтером в железнодорожных мастерских города Витебска – где и проживала эта семья, был полностью раздавлен своей властной женой, обвинявшей его в отсутствии собственных детей, и понукания мужу уже не доставляли тётке Анне никакого удовлетворения.
Поэтому всю свою нерастраченную энергию она направила на воспитание племянницы, следя за каждым её шагом и поучая постоянно, что и как должна делать благовоспитанная девочка, и, в первую очередь, она должна быть безмерно благодарна своей тёте, взявшей Надю в свой дом: иначе жить бы девочке в сиротском доме и выйти замуж за грузчика.
Впрочем, плотские отношения между мужчиной и женщиной, тётка Анна считала чем-то постыдным, если это делается не ради обзаведения детьми, а потому она давно уже прекратила супружеские отношения со своим бессловесным мужем, который и не настаивал, попрекаемый женой в своей никчёмности.
Дядя Гриша – так звали тёткиного мужа, иногда украдкой гладил Надю по головке и совал ей конфету, всякий раз замирая от окрика жены, если она заставала его за этой благотворительностью. Может поэтому Надя безотчётно доверяла пожилым мужчинам, которые приласкают девочку, не причинив ей вреда, что сыграло потом роковую роль в её жизни.
Как бездетная женщина, не испытавшая плотской страсти к мужчине, тётка Анна была глубоко набожной, ходила ежедневно в церковь, а по воскресеньям брала с собой и воспитанницу, заставляя Надю учить молитвы, бить поклоны и просить Божьей милости в своей сиротской доле.
В строгости и послушании Надя закончила прогимназию с хорошими успехами, и тётка решила раскошелиться и выучить племянницу на учительницу, для чего отдала Надю в учительскую семинарию в городе Вильне, оплатив и учёбу, и пансион – бухгалтерская зарплата мужа Григория вполне обеспечивала эти расходы, учитывая, что копить деньги и передавать их наследникам было ни к чему из-за отсутствия детей и родственников, кроме племянницы.
Учительство было, пожалуй, единственным в те времена достойным родом деятельности для благовоспитанной девушки: бесприданницы из мещанской семьи – все остальные работы были для девиц низкого звания, а сидеть дома и ждать успешного замужества можно было без конца, чтобы превратиться в старую деву со скверным характером, как у тёти.
Шестнадцатилетняя Надя с радостью вырвалась из-под опёки властной тётки и стала прилежно учиться в семинарии, чтобы закончить её в числе лучших и получить рекомендацию на работу в уездный или даже губернский город, как Вильна.
Два года прошли незаметно в учёбе и невинных развлечениях на балах, которые устраивались по престольным праздникам в семинарии и других учебных заведениях, куда всегда приглашали юных семинаристок, или на дружеских вечеринках в благородных домах – куда этих же семинаристок приглашали знакомые студенты учительского института.
Молодые девушки беззаботно веселились на этих встречах, а многие удачно знакомились, заводили безобидные романы, которые часто заканчивались венчанием в церкви, и, не доучившись, эти девушки покидали семинарию и посвящали себя семейным заботам под опекой мужа.