- -
- 100%
- +
…Однажды, вернувшись с Чимид после прогулки в гостиницу «Улаан-Батор», мы собирались, подняться в наш номер, но тут нас остановила дежурная администраторша. Она начала что-то объяснять Чимид на монгольском, время от времени кивая в мою сторону. Мне стало немного не по себе. Заметив это, Чимид крепко взяла меня за руку, и, присев передо мной на корточки, объяснила ситуацию:
– Ромоон, у них машина сломалась в степи… Дедушка сегодня не приедет. Они ехали из Эрдэнэта, но у них сломалась машина. Всё в порядке! – воскликнула она, заметив, что я здорово перепугался, — все живы, просто, там нет другой машины, и они будут там ночевать, а завтра за ними пошлют машину, и Гийон-нойон (так она называла моего деда, Геннадия Ивановича) приедет! Но тебе сегодня придётся переночевать в номере одному… Ты ведь не боишься ночевать один?
Нет, конечно же, один в гостиничном номере я ночевать не боялся, дело было в другом. Каждый вечер, после наших с Чимид прогулок по городу, мы с дедушкой болтали – конечно, если он не возился с документами – и я рассказывал ему о том, что видел сам, и о чём мне Чимид рассказывала, и рисовал в альбоме… А сейчас я должен был идти в пустой номер, и сидеть там один, а потом ложиться спать… В номере был цветной телевизор – роскошь для Монголии тех лет! – но вещание было, естественно, на монгольском. И когда я представил себе этот одинокий вечер в гостинице, мне, впервые за всё время нашего пребывания в Монголии, стало так тоскливо, что хоть плачь, хоть на стены кидайся!…
Чимид, кажется, поняла моё состояние, и предложила:
– Давай мы в холле посидим, поговорим ещё. А потом за мной приедет мой жених… – последнее слово она произнесла как-то по-особому горделиво. Но мне-то какое дело? Жених – значит, жених, у всех девушек бывают женихи, и монголки – не исключение… Просто, хотелось, чтобы этот жених подольше не приезжал за Чимид: ведь, когда он приедет, он увезёт её, и я останусь один… А оставаться одному не хотелось.
Жених, как назло, приехал быстро: мы и получаса не просидели на диванчике, как вдруг в распахнутые двери вошёл здоровенный молодой монгол, и, широко улыбаясь, двинулся прямо к нам. Чимид тоже просияла, и, шепнув мне: «Это Дальяр, мой жених!», поднялась и направилась к нему навстречу. А когда они подошли друг к другу, этот огромный Дальяр обнял маленькую Чимид, поднял её, и поцеловал! В следующий момент Чимид обернулась ко мне, и позвала:
– Ромоон! Ромоон-нойон! Иди к нам: я тебя со своим женихом познакомлю!
Этот большой-пребольшой монгол, этот Дальяр сразу же мне понравился. Он тоже вполне сносно говорил по-русски, он подал мне руку – совсем по-взрослому! – и когда знакомство состоялось, Чимид что-то сказала ему по-монгольски, а Дальяр, выслушав её, на несколько секунд задумался, а потом рассмеялся и обратился ко мне:
— Ромоон-нойон, я хочу пригласить тебя к себе в гости! Поедем сейчас все вместе в мою юрту, в степь! У меня есть лошади, есть небольшой лошадка — как раз, на твой рост! Поедем ко мне в гости!
В гости? В юрту?! Вместе с Чимид – да ещё когда тебя так искренне приглашает такой большой и улыбающийся Дальяр?! Да ещё обещает тебе небольшую лошадку, как раз под твой рост? Что я – дурак, что ли, отказываться от такого предложения?! Мне только на две минуты в наш номер подняться, мыло и полотенце с зубной щёткой взять – и я готов!
Через полчаса Дальяр мчал свой «газик» прямо по степи. В Монголии нет дорог в европейском понимании этого слова – там есть направления – и вот мы ехали, подпрыгивая на ухабах, куда-то на Запад, вслед за солнцем, а вокруг была цветущая майская степь, и пахло травами и бензином!
Вскоре мы въехали в какой-то небольшой городок: прямо посреди степи стояли несколько многоэтажных панельных домов, построенных совсем недавно, а вокруг них, словно огромные белые шапки, были разбросаны юрты – много, очень много юрт! Между юртами паслись кони, возле некоторых из них стояли машины – такие же «козлики», как тот, на котором мы ехали с Чимид и Дальяром, и вот здесь-то я и увидел… В самом начале я упоминал о том, что монголы пускают на дрова окна, двери, паркет, и вообще всё-всё деревянное, что есть в их квартирах – так вот, увидел я это всё именно здесь! Я увидел, как двое монголов пилят двуручной пилой совсем новую дверь, которую за минуту до того, они вынесли из подъезда одного из этих красивых новых домов, и потерял дар речи! Но Дальяр, увидев моё изумление, лишь рассмеялся:
— Русские живут в таких домах — и думают, что и монголы будут в них жить. Вот и построили! А зачем монголу дом из бетона, когда есть юрта? Те, кто живут здесь, имеют в этих домах квартиры, но живут в юртах — а в свои квартиры ходят за дровами — разбирают паркеты, оконные блоки, встроенные шкафы, паркет… Зачем монголу паркет, когда есть юрта?…
И вправду – зачем?…
…В стойбище мы приехали, когда уже начинало смеркаться. Пять или шесть юрт стояли рядом, и нас вышли встречать несколько мужчин и одна пожилая монголка – как оказалось после, братья и мать Дальяра. Тут же крутились пастушьи собаки – большие, лохматые и очень серьёзные. Едва мы вышли из машины, как собаки направились к нам; Чимид ещё не успела сказать мне, чтобы я не боялся, что эти собаки – умные и кусаться не будут, как я уже чесал за ухом большую белую собаку, которая была, едва ли, не с меня ростом! А в следующий момент эта собака повалилась передо мной на спину, и подставила живот – те, кто знает собачьи повадки, не дадут соврать: у собак этот жест означает высшую степень доверия. Увидев это, хозяева были преизрядно удивлены, а я уже гладил собаке брюшко, другой рукой продолжая почёсывать ей за ухом. Таким образом, с первых же минут моего пребывания в степном улусе, акции мои взлетели достаточно высоко.
После того, как Дальяр познакомил меня со своей семьёй, нас повели в юрту, где меня усадили на самое почётное место – возле хоймора – и, пока Дальяр и его братья о чём-то спрашивали меня, мать Дальяра и Чимид принялись готовить «праздничный стол»: под казаном был разведён огонь, и уже совсем скоро в нём забурлил-закипел ароматный монгольский суп-бухлер. Чимид подошла ко мне:
– Ромоон, ты хочешь чая? – она подмигнула мне, — русского чая?
О, Боже! – ну конечно же, я хотел, очень хотел чая! В гостиничном буфете, где мы каждый день завтракали, мне тоже день на второй или третий стали наливать чай – обычный, тот, к которому я привык, но он почему-то был то ли недостаточно сладкий, то ли слишком крепкий – одним словом, мне он совершенно не нравился. Ну, а Чимид я уже доверял настолько, что был уверен: уж если она предлагает мне чай, то значит, это будет именно такой чай, к которому я привык дома – как иначе-то? И тогда Чимид, повернувшись к своему жениху, что-то сказала по-монгольски, а Дальяр, повернувшись ко мне, вновь разулыбался, и сказал:
– Пойдём, Ромоон-нойон! Посмотрим, как в Монгголии делают русский чай!
Мы вышли из юрты. Рядом с ней стоял… да-да! – самый настоящий угольный самовар – по-моему, ещё царский. Дальяр, Чимид и все остальные глядели на меня с улыбкой: они думали, что увидев самовар, я буду удивлён. Не тут-то было! – у нас на даче был точно такой же самовар, и для меня этот агрегат был настолько естественным, что я не мог даже и представить себе, из чего же ещё здесь, на природе, можно пить чай, как не из самовара? И я вновь удивил своих хозяев, спросив их, где же они берут шишки для растопки, и где же у них «самоварный сапог»? – дело в том, что на нашей даче самовар топили шишками, собирать которые в лесу было раз и навсегда поручено мне – ну, а старым кирзовым сапогом, словно мехами, мой дедушка всегда этот самовар «раскочегаривал». Всё это я тут же рассказал и Дальяру, и Чимид, и всем этим симпатичным дядькам-монголам, чем, кажется, окончательно покорил их.
Застолье, которое последовало затем, было устроено в честь приезда домой Дальяра – но все вели себя так, что мне казалось, будто бы всё происходящее – и в мою честь тоже. Как я уже сказал, меня посадили на почётное место возле хоймора (это такой шкафчик, похожий на маленький буфет, который ставится строго у северной стены юрты, напротив входа, и в котором у монголов и бурят располагается мандала – фигурки буддистских святых, чаши с подношениями и благовониями). Один за другим, братья Дальяра вставали, держа в руках стаканы с архи – монгольской водкой – и произносили речи, в которых непременно упоминался «Ромоон-нойон» – а Чимид переводила мне их приветствия.
Почему эти монголы так серьёзно отнеслись к появлению в их стойбище такого малозначительного гостя, как я? Может быть, потому, что я был внуком своего дедушки-начальника?… Я думал об этом, пока, спустя уже несколько дней мой дед, которому я обо всём этом рассказывал, не объяснил мне, что я и прав, и одновременно неправ в своих догадках. Да, конечно же, дедушка – начальник, нойон, это серьёзно… но дело не столько в том, что мой дедушка — нойон, сколько в том, что я сам – наследник этого нойона. В Монголии, которой многие столетия управляли Богдо-ханы, после смерти очередного правителя, ламы-прорицатели по звёздам определяли, в каком улусе в этот момент родился новый Богдо-хан Монголии; затем туда, куда указывали ламы, отправлялся торжественный кортеж, который должен был доставить в Ургу нового хубилгана (перерожденца) – таким образом, на Престоле Монголии оказывался совсем маленький мальчик… Нет, конечно же, во мне не видели никакого хубилгана – просто, благодаря этому многовековому обычаю, к детям у монголов отношение особое. Вот и чествовали меня за тем достарханом в юрте Дальяра… Скажу ещё, что, в отличии от участников русских деревенских застолий, за тем достарханом никто не напился в хлам, никто не терял человеческого облика, хоть эту свою архи те монголы пили стаканами – может быть, дело здесь в том, что они обильно закусывали жирным мясом? или в чём-то другом?…
На следующий день, едва я проснулся – а проснулся я в той же юрте, где накануне происходило пиршество, и из которой мать Дальяра выставила всех, едва заметив, что я начал клевать носом – так вот, едва я проснулся, эта пожилая монголка, принялась кормить меня завтраком. Увы, я не помню имени этой замечательной монгольской бабушки, которая ни слова не знала по-русски, но с которой мы прекрасно понимали друг дружку и без слов. Эта маленькая, но волевая женщина пользовалась непререкаемым авторитетом у сыновей: все её распоряжения тут же исполнялись – она была настоящей Главой Рода! Ну, а что до меня… похоже, что из меня она решила сделать маленького монгола – а поскольку все маленькие монголы очень и очень упитаны, она принялась откармливать меня.
После того, как я с трудом осилил, наверное, пятую часть того, что мне было предложено съесть на завтрак, вошёл Дальяр и объявил, что лошадку для меня уже привели, и что сейчас мы все поедем в Степь! Но прежде, добавил он, меня нужно переодеть, потому, как мой костюм для верховой езды не годится. Следом вошла Чимид: в руках у неё был настоящий монгольский костюм – традиционный дэли, кушак, кожаные сапожки с загнутыми вверх носками, и островерхая шапочка! Восторгу моему не было предела! Загнутые кверху носки сапожек меня, по началу, рассмешили, но мне объяснили, что загнуты они не просто так: дело в том, что если носок не будет загнут кверху, то им можно повредить землю: запнёшься, сделаешь в земле ямку – и через эту ямку ветер начнёт выдувать плодородный слой почвы… не будет почвы – не будет травы, а не будет травы – будет пустыня, барашкам, верблюдам, коням и быкам нечего будет есть… скот будет умирать от голода – и люди будут умирать от голода…
– Такие сапожки нам завещал носить один мудрый хан, который создал наше государство, – говорила мне Чимид, не называя имени этого хана, – это был очень мудрый и справедливый хан, он завещал нам беречь землю, чтобы не случился голод…
Имя Чингиз-Хана в те годы в Монголии было под запретом: монголы не хотели раздражать «Большого Брата» в московском Кремле, но сами продолжали чтить своего великого правителя.
…Три дня мы прожили в стойбище рода Дальяра, и каждый день мы втроём – Дальяр, Чимид и я – выезжали в Степь. Нас сопровождали те самые собаки, с которыми я подружился в первый же вечер: они неслись рядом и, кажется, совсем не уставали. А вокруг было столько интересного! – нам встречались то небольшие, но глубокие каньоны, на дне которых бежали безымянные речки и росли сосны – а мы сверху вниз смотрели на верхушки этих сосен – то на нашем пути возникали какие-то сюрреалистические развалины: это были останцы древних скал, разрушаемые степным ветром. Тут и там попадались нам обо – маленькие священные холмики, сложенные из камней; из этих обо торчали высокие жерди с привязанными кусками разноцветной материи, а рядом лежали подношения: мелкие монетки, сигареты, конфеты, крупа, какие-то украшения… Дважды попадались нам и ступы – ни на что не похожие небольшие архитектурные сооружения, выполняющие в буддизме роль часовен – возле них тоже лежали подношения. Каждый раз, когда мы подъезжали к ступе или обо, Чимид и Дальяр спешивались, обходили вокруг, повязывали ленточки и клали у подножья монетку – я, конечно же, следовал их примеру – а потом Дальяр кропил из фляжки основание сооружения, после чего делал глоток архи. Чимид объясняла мне:
— Это — домики духов. Духи живут в степи, и помогают людям: если кто-то заблудился в степи, или если у кого-то потерялась овечка, или кто-то заболел — эти духи помогают. Поэтому, с ними нужно дружить, уважать их, делать им подарки – духи очень любят подарки! Совсем, как ты!
Я верил, что в этих странных сооружениях действительно живут духи – и Чимид с Дальяром верили: там, в Степи, где нет ни совецкой власти, ни научного атеизма, ни марксистско-ленинской диалектики, духи продолжали жить, и живут поныне! Одно только я никак не мог понять: где же Степь? когда же мы увидим её?…
– Да вот же она! – Дальяр и Чимид смеялись, и показывали вокруг – на холмы, кустарники, на останцы скал, каньоны, на перелески сосен, – вот она, Степь! – и я верил и не верил им: ведь в моём представлении Степь должна быть ровной и плоской – а тут… Тут – целый мир! Кто не мчался на маленькой монгольской лошадке по цветущей степи, тот не поймёт, до чего это прекрасно! Это ощущение бесконечного полёта, бесконечной свободы и какого-то совершенно иррационального счастья невозможно передать словами – его можно только пережить!…
А над нами кружили степные орлы, дорогу нам перебегали суслики и лисицы, мы видели стада джейранов, отары овец, верблюдов… Мы заезжали на овечьи кошары, где пасли скот друзья Дальяра – и нас усаживали за достархан, и снова начиналось пиршество! Во время одного из таких «визитов вежливости» оказалось, что у хозяев есть сыновья – двое мальчишек, чуть постарше меня. Уж и не знаю, как мы с ними нашли общий язык, но через пять минут после нашего знакомства они притащили лук – настоящий боевой лук, только небольшого размера, согнутый под детскую руку – и стали учить меня стрелять. Рядом, в загоне, стояли два верблюда – и вот, настрелявшись вдоволь, я поинтересовался, можно ли на них покататься? Мои новые приятели попытались, было, усадить меня на верблюда – правда, из этой затеи ничего не вышло: слишком уж гордым оказалось это двугорбое создание, чтобы склониться перед бледнолицым варваром, «закосившим» под монгола.
Однажды в степи мы увидели колонну совецких танков: они на полной скорости мчались куда-то на юго-восток, и над ними висело облако желтоватой пыли. Увидев их, Дальяр и Чимид нахмурились, и Дальяр сказал что-то резкое, Чимид одёрнула его, и, обернувшись ко мне, пояснила:
– Танки… Там трава теперь не вырастет… Ветер будет выдувать землю… Плохо это…
Что ж, не дурак, понимаю всё… И тогда понимал, и сейчас понимаю. Понимаю – и не вижу причин, по которым монголы должны любить русских, которые танковыми траками срывали тонкий плодородный слой монгольской степи. Да разве только это? Совецкая Империя Зла так хорошо успела «отметиться» в Монголии за семьдесят лет, что я не могу понять другого: почему за всё это время отважные всадники Чингиз-Хана не оседлали своих степных мустангов, и не выгнали всю эту красную сволочь из Великой Степи вон, почему не гнали её до самого Урала, как того хотел барон Унгерн?… Да ладно, проехали.
Три дня в Степи пролетели, как один миг, и в воскресенье вечером мы возвращались в Улан-Батор. Думаю, что для Дальяра и Чимид это наше трёхдневное «степное приключение» было чем-то, вроде детской игры в семью: в этой игре они, как бы, играли роль «папы» и «мамы» – а я в их игре был «лялькой». Ведь сколько им тогда было? – года по двадцать два – двадцать три, не больше. Они и сами, по сути, были детьми…
…Мы шли по гостиничному коридору, шумно общаясь и смеясь, снова и снова вспоминая нашу скачку по Степи – нас было слышно на весь этаж. В это время, в дальнем конце коридора открылась дверь нашего номера, и навстречу нам выбежал мой дед:
– Роман! Слава Богу! Где ты был?! Тебя же по всей Монголии ищут!…
Вот что выяснилось: в тот вечер, когда у деда сломалась машина, он, всё же, добрался до Улан-Батора, но уже ближе к ночи: его довезли какие-то совецкие военные, случайно ехавшие мимо того улуса, близ которого произошла авария. К тому моменту, когда дед вернулся, дежурный администратор уже сменился, и на все вопросы деда о том, где же его внук, только дежурная по этажу могла дать какую-то информацию. Она и выдала деду:
– А его какой-то здоровенный монгол на машине увёз. Поднялся с ним в номер, потом они вышли, сели в машину, и уехали…
Я могу лишь догадываться, что пережил мой дед за те два дня, пока я носился верхом по монгольской Степи… И нет бы мне, дураку, хоть записку оставить… Но ведь, с другой стороны, я и не думал, что задержусь в гостях у Дальяра на все выходные – думал, что гостевание продлится сутки, а там и обратно поедем. А потом мне так понравилось в Степи, что я и думать забыл про деда…
Дальяр – тот самый «здоровенный монгол», который «украл» меня, стоял здесь же, рядом. Он, казалось, стал даже меньше и ниже ростом: похоже, до него весь ужас ситуации тоже дошёл только сейчас. Да и Чимид притихла. Они ждали, что сейчас на них обрушатся громы и молнии – и совершенно справедливо! – но ведь, с другой стороны, они совсем не хотели ничего плохого. И мой дед это, кажется, понял.
– Ладно, – сказал он, протягивая руку Дальяру, – спасибо вам за то, что присмотрели за ним, страну показали! Надеюсь, он вам не сильно надоел за эти дни?…
…Через четыре дня мы уезжали из Монголии. И в честь окончания дедушкиной командировки монголы устроили в его честь (ну, и в мою – ведь, по монгольским понятиям, я – уже мужчина и наследник!) торжественный ужин. Ужин этот был организован в VIP-зале ресторана гостиницы «Улан-Батор», а точнее – в стоявшей на крыше пандуса настоящей монгольской юрте. А возглавлял на этом ужине принимающую сторону – и был, условно говоря, «хозяином стола» – Его Высокопревосходительство Министр внешней торговли Монголии, имя которого я, за давностью лет, напрочь забыл.
Участники банкета поднимали стакан за стаканом и возглашали тосты – за совецко-монгольское деловое партнёрство, за Иркутскую область и город Иркутск, ещё за что-то… Традиционную монгольскую водку – архи – не наливали, кажется, только мне, но я и не претендовал. И вот, встаёт с гранёным стаканом в руке (!) Его Высокопревосходительство Внешнеторговый Министр, и предлагает выпить за вечную дружбу между Старшим Братом – СССР, и Младшим Братом – социалистической Монголией. Вот так, и никак иначе.
И здесь дедушка совершает фатальную ошибку: видимо, всё же, немного перебрал он этой архи, или ещё что – но он наклоняется к сидящему рядом сотруднику посольства, и вполголоса говорит ему:
– Ну да, как же! Был тут у нас в Азии один «младший брат», и «дружба навек» тоже была! И песню пели: «русский с китайцем — братья навек!…»
Дед говорил тихо. Но министр его услышал. И произошёл международный скандал.
– Мы говорили русским, что нельзя верить этим коварным китайским собакам!!! —закричал министр по-русски, обращаясь непосредственно к деду, – Мы предупреждали вас, но вы ведь считаете себя умнее всех на земле!!! Вы не хотели нас слушать, вы дружили с Мао Цзэ-Дуном — а ведь вы совершенно не знаете китайцев! А мы знаем!!! Они владели Монголией до 1911 года — и они истребляли монголов! Монголам запрещалось продавать лекарства под страхом смерти, монголов запрещалось лечить!!! Если в Китае кто-то умирал от чумы, то труп везли в Халху, и бросали в степи, чтобы монголы заражались и умирали! Китайцы всегда были подлыми!… – министр уже от волнения сбился на монгольский язык, но всё ещё обращался к деду – а сидевшая рядом переводчица едва успевала переводить его рассказ о том, как несколько столетий китайцы проводили самую настоящую политику геноцида на монгольской земле.
Я сидел, вытаращив глаза и развесив уши – ведь ничего этого я не знал. А дед застыл со своим стаканом, и сидел весь бледный. Министр продолжал обращаться к нему.
Наконец, дед встал. Министра, тем временем, едва усадили на место – но он всё никак не мог успокоиться. Дедушка поднял свой стакан с архи, и сказал:
— Дорогой коллега, я не хотел обидеть ни Вас, ни Монгольскую Народную Республику, официальным представителем которой на нашем банкете являетесь Вы. Посудите сами: если бы я с недоверием относился к Вашей стране, то разве привёз бы с собой вот этого шустрого отхончика, —тут дед указал на меня, – который, между прочим, сам сбежал от меня здесь, и три дня прожил в степи, в юрте, как настоящий монгол! Правда, Роман?
Я чувствовал, что все, сидящие здесь, в юрте, смотрят на меня. Чувствовал, что стал центром всеобщего внимания – совершенно неожиданно. И ещё… ещё каким-то шестым, или седьмым, или тринадцатым чувством уловил, что должен сейчас ляпнуть какую-нибудь смешную глупость, или сделать что-то ещё, чтобы разрядить обстановку и помочь деду выпутаться из этой, скажем прямо, не очень приятной ситуации. И я ляпнул:
– Орос, Монгол улс — найзууд. Ромоон болон Чимид — найз нохэд! Инь юрт амьдарч байгаа инь сайн!
Это меня Чимид научила. Россия и Монголия – друзья, Роман и Чимид – друзья… Хорошо жить в юрте, ага… Министр округлил глаза, и уставился на меня. Остальные – тоже.
В следующий момент министр уже хохотал:
– Ромоон болон Чимид! А-ха-ха-ха-ха!… Ромоон, так ты от деда к невесте в степь сбежал? Говоришь, в юрте ночевать хорошо?! А-ха-ха-ха-ха!… Ромоон болон Чимид!…
Ещё через секунду хохотали уже все: это был пьяный, не очень хороший смех – он мне не нравился, но всё же, лучше уж такой смех, чем дипломатический скандал. Однако я не угомонился на этом: министр он там, или не министр – а туда же: «невеста»! И почему все взрослые постоянно норовят спросить у меня про невесту?! И я стал объяснять, что вовсе Чимид мне не невеста, что у неё уже есть жених… полез защищать честь дамы, одним словом.
– Ха! – отреагировал на это Его Высокопревосходительство, – а давай мы с тобой украдём твою Чимид у жениха! Поедем ко мне в степь, я тебе коня дам!…
– Только не это! – простонал дедушка.
А министр уже со своего места пробирался к нам:
– Поедем ко мне! Будем жить в юрте! Эй, налейте этому батыру чего-нибудь! Я хочу с ним выпить!…
Кто-то сунул мне в руку гранёный стакан – не с архи, конечно же, с пепси-колой. Министр, наконец, добрался до того места, где сидели мы с дедом. Впервые в жизни я сдвинул свой стакан со стаканом взрослого человека. Монгольский министр улыбался. Потом они чокнулись стаканами с дедом, сказали друг другу какие-то слова, пожали руки, рассмеялись…
Конфликт был погашен. Погашен стаканом монгольской водки – архи. Вечер продолжался, следовали другие тосты, и инцидент, казалось, был забыт. Если не ошибаюсь, то к концу вечера именно монгольского министра (но может, и кого-то другого) из юрты уже выносили…
А на следующий день мы возвращались в Иркутск. В кожаном портфеле, который можно было носить и через плечо, и который дед купил мне для ношения в школу, я увозил подарки Чимид – монгольские марки, фломастеры, значки, и маленькую замшевую лошадку – а в кармане у меня позвякивали старинные монгольские монеты – подарок Дальяра. Они оба пришли проводить нас в гостиницу, когда мы уезжали, и мы обменялись адресами, и обещали писать друг другу письма и слать открытки к праздникам, и ещё обещали, что обязательно приедем друг к другу в гости. И действительно, какое-то время – год или даже чуть больше – мы переписывались с Чимид: она вскоре вышла замуж за Дальяра, и даже прислала мне фотографию со свадьбы. А потом переписка прекратилась – уж и не помню, по чьей вине… Жаль.