Вестовые Хаоса: Игра герцога
- -
- 100%
- +
Когда все собрались, Пантелей распахнул двери соседней комнаты. Та была большой и просторной. Видимо, в далёком прошлом она предназначалась для званых ужинов и других вечерних увеселений, но теперь рядами стояли грубо сколоченные некрашеные парты, а на стене висела чёрная доска. Когда все уселись, Антон Силуанович по обыкновению прошёлся из угла в угол, сложив руки на спиной и, собравшись с мыслями, стал рассказывать. Начать занятия решил с истории, говорил о Петровских реформах и их значении для страны, о необходимости постоянных перемен, о том, к чему ведут застой, закостенелость, запущенность:
– Множество таких вот слов, начинающихся на «за», приводят к тому, что великая страна наша отстаёт, и потому надо учиться, чтобы преодолеть это. Если вы думаете, что ваш день завтрашний зависит от высоких господ, что живут в столицах, то нет. От вас он только и зависит, – свои революционные мысли он старался донести как можно более иносказательно. Чтобы никто из слушателей не вздумал доложить исправнику в город, будто он проповедует лихое вольнодумство.
Местные власти и так смотрели на него искоса, и не трогали только потому, что побаивались его старшего брата. Тот хоть и недолюбливал и посмеивался над обнищавшим родственником, но вряд ли уж хотел, чтобы тот пострадал. Да и на него тень упадёт. Хотя не раз во время их редких личных встреч и так, и эдак просил братца прекратить занятия. Больше ввиду их бессмыслия. Зачем учить тех, чьи предки из рода в род землю пахали и спину гнули, и их роды наперёд ещё сто веков в этих глухих краях этим же и будут обречены заниматься?
Антон Силуанович применял новую методику в обучении: на его занятиях каждый мог в любую минуту говорить, спрашивать, если только по делу, и это помогало усвоению предмета. Поэтому, когда закряхтел на самой дальней парте старик Вихранок, он остановил рассказ:
– Вы что-то хотели сказать, Яким Иванович?
– Да так, ваше сиятельство, – он поправил длинную бороду, которая лежала на парте. – Вот вы, значится, про Петровские времена хорошо так сказываете, а ведь при Петре-батюшке у нас как раз золото искать пытались.
– Это хорошо, говорите, – Антон Силуанович подошёл к нему. – Я думаю, что в будущем непременно будет отдельный, выделенный, так скажем, раздел в истории, посвящённый не всеобщему прошлому, а местному. Не только губерноскому, но даже уездному. Кто знает, может быть, кто-то из тех, кто сейчас сидит за партами, потом об этом расскажет на бумаге.
– Да можно было бы, особливо если нас, стариков, порасспросить. А то ведь мы уйдём все на красную горку-то, да большинство уже и на ней давно собрались, и обсказать, выходит, некому уж станет. Стало быть, при Петре-батюшке приезжал в наши края некий барин, высокого-превысокого чину, вроде бы как цельный герцог даже. Ведением этих приисков и занимался. Поговаривают, что золотишко-то он нашёл, и много-много. Токмо чёрный он был, этот герцог, от самого лукавого к нам запослан. И, прежде чем отбыл в неведомые края, то золотишко-то и заколдовал, дабы никому неповадно было на него позариться. Да ещё привратника призвал из самой что ни на есть глубинной преисподней, чтоб его охранять. Огромного злого крота. Его потом наш крепостной, что дар об Бога малевать получил, и изобразил, у вас, ваше сиятельство, по сей день и висит картина. Оттого-то народ богобоязненный к той шахте ни-ни, не ходит.
– Эх, уважаемый вы человек, хороший. Много поработали за свою жизнь, честно прожили, но вот верите в небылицы. Они ведь идут от тьмы, отсутствия знаний.
– А я так и сказал, барин, от самой что ни на есть тьмы тот крот. И звать его Кродо. Это так по-народному, то есть, выходит. Кто смел в ту шахту спускаться, да целым иметь счастье вернуться, рассказывали, что слышали из-под земли такой вот громовой гул: «Кродо»! А многие-то ведь из тех, дюже любопытных, и не возвернулись. Зажал-заел их там, горемычных, златой землишник.
Есию передёрнуло, на щеках заблестели слёзы, и Антон Силуанович заметил это:
– Что ж, лучше перейдём с вами к счёту. Есия, раздай всем палочки.
Когда окончились занятия и все разошлись, Есия задержалась. Учитель тоже заметил её рассеянность – он несколько раз задавал ей вопросы по арифметике, и смышлёная девочка не могла решить простейшие задачи. И потому решил спросить, как остались одни:
– Есия, с тобой всё в порядке?
– Я боюсь за папку, – и она рассказала обо всём, что произошло за последние несколько дней, но больше делилась страхами, догадками, предчувствиями:
– Я и за маму боюсь. Её тоже не узнать стало. Как бы не захворала…
Антон Силуанович чуть приобнял её, сказал простые слова утешения, но девочка, казалось, их не услышала.
– А правду дедушка рассказывал про этого страшного крота из подземелий? Мне сердечко подсказывает, а я его слушаю, будто бы тятя мой прямо сейчас там, у этого места, и ему грозит опасность.
– Нет-нет, не бери в голову! Всё с твоим папой будет хорошо. Я вот жил в столице, знаешь, сколько там извозчиков? Сотни! И ничего, работают, ни с кем ничего дурного не случается, поверь. И с твоим отцом будет всё хорошо…
– Но эта картина, такая странная. Почему она у вас? Она же… некрасивая. И вы не снимите её?
Антон Силуанович задумался. На миг закралась мысль рассказать девочке старинное предание их рода, которое и ему самому с самого детства не давало покоя. Не раз он мальчишкой просыпался в холодном поту, потому что видел во сне, как заходит в шахту, уходит вдаль по прорытым глубоким тоннелям, и вдруг слышит лязг огромных острых когтей и тяжёлый стон рядом: «Кродо!» Но не стал ничего говорить и без того перепуганной девчушке:
– Иди домой, всё будет хорошо! Поверь мне!
И, когда все ушли, обедневший, но знающий цену таким понятиям, как долг, честь, призвание дворянин остался один, и смотрел на картину. И златой землишник, как называла его народная молва, будто бы тоже взирал на него, не имея глаз. Ощущал его издалека своим нечистым огромным нутром…
– Подаю обед, ваше сиятельство, – отвлёк его Пантелей и произнёс звук, похожий отчего-то на мяуканье. – Капустные щи, но с ржаным хлебом для сытости. Извольте откушать.
– Иду, – сказал он, и снова устремился взгляд на картину.
Есия тем временем спускалась со ступенек, догоняя сестёр. Старые липы молчали. Близился полдень, и в мертвенной тишине девочке показалось, что откуда-то далеко, со стороны безжизненного усталого леса раздался глухой треск и вопль:
– Кродо!
Глава шестая
Фока Зверолов
Сколько раз во сне он видел эту уставленную крепкими стволами дорогу… Как идёт по ней, а тропка всё сужается и сужается, пока не выводит к чёрному зёву шахты. Даже во сне будто бы ощущал запах: из мёртвого подземелья тянуло холодом, землёй, и ещё каким-то несвежим животным запахом. Он не раз бывал на самых разных охотах, забирался в душные логова к всевозможным зверям, спускался даже в медвежью берлогу, но ни один из тяжёлых запахов не напоминал этот. И вот теперь наяву охотник стоял тут, и всё странным образом сходилось… Да-да, теперь точно понимал, что видел это всё в ночном мороке, и не раз. Даже эти завалы камней лежали именно так, как снилось когда-то.
И запах, запах был тем же! Значит, зверь, о котором ему рассказывал ещё прадед – великий охотник Протасий, был тут. Это его логово, и он – Фока Зверолов, на верном пути. Эти места называли глухими, лесными, но сам он родился в краях, которые намного глуше и непролазнее. В его роду были известные мастера, которые сопровождали на охотах даже самих царей. Из рода в род передавались предания, а также и знания. Фока умел многое – не только «читать» следы, но даже понимать голоса птиц и зверей. И не только это: ему было достаточно нарисовать в воображении место, куда нужно попасть, и сами пути-дороги без труда, лишь по наитию выводили его к нужной сторонке. Именно внутренний охотничий зов привёл его и сюда – к шахте, где он пока точно и не знал, с чем предстоит столкнуться. Но ведал иное: обитающий тут зверь – вовсе не главная цель его пути, на которую давным-давно указал великий прадед. Протасий перед смертью завещал ему найти и убить иного зверя, и говорил, что тот будет в обличии человечьем. Сделать сие будет трудно, почти недостижимо, но для этого и только для этого Фока появился на свет. И ещё тогда сказал великий охотник: весь род их, идущий от ловчих огромных ящеров и мохнатых слонов и до сей поры появился по высшему замыслу на свет только для того, чтобы остановить одного этого лютого, бесчестного зверя. Сотни охотников рождались, передавали опыт детям и внукам, и умирали, с одной только целью – чтобы их потомок совершил великое дело. А про зверя того Протасий говорил: «Он рядится в одежды богатые и благородные, но нет более падшего под звёздами!»
Фока слушал, не понимая ещё тогда, то ли Протасий бредит, выйдя из ума на старости лет, то ли говорит истину, которая вот-вот всё сдвинет с места в его юной судьбе.
«И помни, Фока: этот зверь знал о тебе ещё задолго до того, как ты родишься! Он знал о тебе всегда. И мы же не по прихоти своей когда-то вынуждены были оставить царский двор и скрыться в этой глуши: всё ради того, чтобы он не наслал своих слуг на тебя до срока, не сгубил ещё во младенчестве. Чтобы ты вырос, окреп, и прежде постиг своё предназначение!»
Старик ещё рассказал, как погубить сего лютого зверя, а также чем можно сразить его бесчисленных слуг, которых не возьмёт даже самая меткая, но обычная пуля…
И вот он пришёл сюда, чтобы всё увидеть своими глазами. А затем – и произойдёт это очень скоро, встретиться здесь с главным зверем, тем, что в обличье человечьем. Ведь тот придёт сюда, непременно придёт.
Фока Зверолов снял с плеча чехол и расстегнул, ствол блеснул серебром. Он нежно провёл по прикладу с гладко вырезанными оленями, посмотрел, как играет солнце на изумрудах. Это ружьё изготовили ещё в те времена, когда мир не знал пороха, а тайны его уже были доступны родичам Фоки. И для него, только для него хранили это оружие. Зверолов навсегда запомнил минуту, как Протасий перед смертью подозвал его к постели, и после долгих наставлений передал это ружьё, и умер. И именно тогда, как вышел дух из великого охотника, и обрёл юноша все свои невиданные дарования, научившись в один миг слышать и понимать голоса зверей птиц, и идти по наитию по неведомым дорогам.
Теперь, когда треснула земля, и борозда, вспенивая снег, двинулась в сторону шахты, он не вздрогнул, а улыбнулся, взведя курок, и направился в шахту. Расписной чехол остался лежать на камнях, и его слегка припорошил снег…
***Барина, крепкого хозяина Еремея Силуановича Солнцева-Засекина внешне было трудно отличить от богатого купца или даже горожанина. Одевался он именно как северный купец: носил сапоги «бутылками», сибирку из блестящей шерстяной ткани с декоративными пуговками – размером всего с копейку. А ещё любил рубахи-косоворотки, и подпоясывался по-старому: шнуровым поясом с кистями. При виде его было и не понять сразу – то ли городской дворянин перед вами, то ли просто зажиточный деревенский хозяин.
Ранним утром он шёл по просторному коридору второго этажа своего особняка в Лихоозёрске и был хмур: готовился слушать отчёт приказчика о должниках. Дверь из детской распахнулась, и со смехом выбежала белокурая девочка лет пяти в платьице с вышивкой и отделанных кружевом панталонах. К себе она прижимала искусно сделанную куклу с круглым фарфоровым личиком:
– Доброе утро, папенька! Как спалось?
– Хорошо, радость моя! – он просиял, и, словно пташку, поднял её и поцеловал. – А ты?
– Всё хорошо, папенька! А мы, – девочка указала на куклу. – Очень ждём, когда ты к нам придёшь и запустишь паровоз по железной дороге. Чух-чух, чух-чух!
Еремей Силуанович мечтал о сыне, ему и заказал из самой столицы игрушечную железную дорогую. Но родилась дочь. Что же, и девочке паровоз, так похожий на настоящий, только маленький, пришёлся по душе.
Глядя на дочь, грубые, звериные черты лица Еремея Силуановича распрямились:
– Не сейчас, доченька, я после дел непременно зайду, и мы поиграем. А потом ты пойдёшь спатеньки!
– Хорошо, папочка! А пока я причешу мою куколку!
– Иди, иди!
И, опустив дочь, он направился к кабинету. Лицо Еремея Силуановича вернуло привычную звериную оскомину. Хмуря кустистые брови, он выслушал доклад приказчика. Тот читал его таким дрожащим голосом, словно боялся, что стоящий у окна хозяин со скрещенными на груди руками вот-вот развернётся и сшибёт его крепким ударом в ухо. Такое уже бывало не раз, хотя слуга всего лишь докладывал об убытках и должниках.
– Привели… этого?
– Да, ваше сиятельство. Ловить пришлось, силком тащить.
– Это ничего, правильно. А ну пошли!
Еремей Силуанович шёл, агрессивно стуча грубыми сапогами по полу с украшенной дорогим орнаментом паркетной плиткой. Он любил, чтобы в комнатах было много света, поэтому даже днём постоянно горели свечи. Их огонь бешено колебался от его движения. Приказчик семенил следом, прижав папку к груди одной рукой, и неловко крестясь другой. Они спустились на нижний этаж, дошли по коридору до угла. В полумраке скрипнула дверь:
– А теперь затвори-ка за собой, да поплотнее! – приказал барин.
Приказчик спустился в подвал, с большим трудом и лязгом закрыл массивную железную дверь, и слеповато осмотрелся по сторонам – после комнат со стенами, ярко расписанными золотом на белом фоне, он никак не мог привыкнуть к мраку. Наконец различил силуэты предметов пыточной камеры: посередине была раскалённая жаровня, огонь в которой раздувал угрюмый широкоплечий здоровяк с косматой бородой. Весь угол занимала дыба-ложа – большой стол с плашками-фиксаторами для рук и ног. К ней пристёгнутым лежал, извиваясь, какой-то несчастный в одном исподнем белье. Приказчик, конечно, не раз бывал здесь, и входил в число посвящённых в тайную жизнь хозяина дома, но снова приходил в ужас.
На столике были аккуратно разложены всевозможные щипцы и зажимы, предметы для прижигания раскалённым железом. На полу стояли огромные железные башмаки для сдавливания ног, рядом – коленодробилка и пресс для черепа. По стенам висели кольца с гвоздями на внутренней стороне, капканы, ручная пила с запёкшейся кровью на тупых зубьях. Он в ужасе сглотнул – не раз приказчик видел во сне, как и его за какую-нибудь провинность будут мучить здесь. О том, что в городском особняке столь уважаемого дворянина имеется камера пыток, знали только избранные. И никто, кто попадал сюда как жертва, живым уже не выходил. Потому и приказчик знал, какая судьба ждёт этого несчастного. Его причитания ничего не разбудят в барине:
– Еремей Силуанович, ваше сиятельство, прошу, не надо! Я верну, я всё обязательно верну, и с лихвой! Только отпустите! – верещал тот. И зря: с каждым новым словом лицо Солнцева-Загряжского становилось только суровее, окончательно теряя что-либо человеческое:
– Вот мой горе-братец, знаешь ведь поди ж его, Антоша который, так тот любит говорить, что будущее – за наукой, – и он жестом что-то приказал палачу. – Так, милок, и я тут тоже наукой занимаюсь. Вот, например, ложа-дыба, на которой ты сейчас возлежишь за свои немыслимые провинности… Так я за эти годы точно выяснил, что человека можно растянуть на ней аккурат на шесть с половиной вершков, – и злобно хохотнул. – А потом всё: мускулы рвутся! Нестерпимая, брат, боль, понимаю.
– Прошу вас, не надо!
– А разве тебя мои люди не просили по-человечески, по-христиански – верни Еремею Силуановичу долг! Ведь он, как человек верующий и богобоязненный, всегда идёт на выручку ближнему, ссуду даёт! Знаешь, сколько людей под Богом ходят, и за моё здоровье молятся, благодарят, что я выручил их, помог! А ты что? На сторону лукавого встал? Ну-ну, твой выбор. А за грехи надо перед Богом платить!
– Но вы – не Бог! – в отчаянии выкрикнул человек, и поперхнулся.
– Верно. Но я – его верный слуга, его орудие возмездия. Ты вот, негодяй, как много взял в долг, а добрый барин тебе поверил! И вразумлял, и ждал! А ты тянул! Вот и дотянул до того, что теперь твои жилы тянуть уж будем!
– Но у меня есть, есть добро, припрятано! Я скажу, где! Пусть ваши люди сходят и всё-всё возьмут, до гроша! Там много! Только не надо, не надо!
– Не нужны мне уж больше твои жалкие гроши. Ты перешёл порог, за которым уж нет прощения, а есть лишь справедливое возмездие Божие! – и барин широко перекрестился.
Когда палач собрался уже начать медленное изощрённое убийство, в железную дверь робко постучали. Еремей Силуанович разгневался – небольшой круг его преданных слуг, кто знал о тайной жизни хозяина, никак не мог в этот час потревожить его. За такое ослушание любой мог сам оказаться на дыбе, или примерить на шее удавку с гвоздями.
Барин подошёл к двери:
– Кто ещё? – рявкнул он по-медвежьи.
– Ваше сиятельство, никогда не посмел бы вас потревожить, но событие крайней важности. К вам пришёл весьма странный, и, как мне видится, важный господин. Он приезжий, сразу видно, не из наших краёв.
Это был один из редчайших случаев, когда слугам всё же разрешалось потревожить хозяина, если тот занят в пыточной камере. Еремей Сиуанович знал, что, коли вскроется его тайная жизнь, то от виселицы его не спасут никакие деньги. Лишь откроется, сколько человек он сгубил здесь, и всё… Ведь даже пропавшие крестьяне, которые в прошлом уходили в извоз, были тоже на его совести. Он сгубил их не за какие-то долги или огрехи. Ему нужны были жертвы, без пыток чувствовал себя разбитым, и будто его голову сжимали в прессе для черепа, а колени дробили на мелкие кусочки. А после длительной экзекуции становилось легко, хорошо, и потом мог часами играть с любимой дочкой, запуская паровоз в детской.
О любом посетителе, особенно не местном, слугам стоило тут же сообщать. Это мог быть кто угодно, но больше всего барин боялся сотрудников сыска и других представителей власти. Поэтому Еремей Силуанович не без жалости снял передник со следами запёкшийся крови, внимательно осмотрел себя, и, оставив пыточную, поднялся по лестнице. Тяжелейшую дверь он без труда распахнул и закрыл одной рукой.
Его самый преданный личный слуга был спокоен. А это значило, что внезапный посетитель, скорее всего, никакой опасности не представляет.
– Ну что там ещё стряслось? – рявкнул хозяин.
– Ваше сиятельство, к вам господин, по платью видно – иноземец. Он представился каким-то странным званием – обер-камергер, вроде бы. И сказал, что представляет некого герцога, который хочет посетить вас с визитом по одному очень важному делу. Теперь ожидает вас. Я, разумеется, не оставил его одного – с ним сейчас двое, развлекают разговорами. Не знаю, вроде бы всё чисто…
– Проверим, что за гусь. На меня посмотри, – и барин обернулся.
– Всё чисто, ни пятнышка.
– Да я ещё и не начинал. Ладно, посмотрим, кто это осмелился мне так грубо помешать… Приезжий, говоришь, с виду-то? Если какой-нибудь проходимец случайный, я вежливо провожу его. И вы все расшаркайтесь перед ним! А потом – не дайте ему далеко уйти! Ты знаешь, что делать!
***Фока Зверолов был готов к тому, что в шахте ничего не видно, но надеялся на своё кошачье зрение – этот навык охотник тоже получил от прадеда Протасия. И теперь он осторожно, боясь оступиться, двигался ниже и ниже по покрытым сыпучей извёсткой ступеням и думал: кем же были старатели, пытавшиеся отыскать здесь несколько сотен лет назад золото? Насколько мог знать Фока, что в прошлом, что сейчас орудия у поисковиков драгоценного металла просты: лопата да кирка, а работа сложна до изнеможения. Здесь же, похоже, использовали какие-то невиданные не то что для прошлых веков, но и для века девятнадцатого приспособления. Удивляясь всё больше, Фока уходил в глубину, и в нос ударил едкий запах. Снова тот самый невыносимый тяжёлый дух, отголосок которого Фока Зверолов сумел уловить в далёких снах.
Ружьё держал наготове, и не зря. Лишь ступеньки окончились, и он с эхом от каждого шага двинулся по длинному круглому тоннелю, что-то большое – размером не меньше кошки, проскочило мимо сапог. Он пригляделся: крыса! Или нет? Зверь тоже замер и сидел, напоминая небольшого сгорбленного старика. Их взгляды сошлись, при этом глаза у обитателя шахты горели в полумраке двумя малахитовыми огоньками. Мгновение – и тварь бросилась, в прыжке метя зубами и когтями точно в горло.
Комнатную муху почти невозможно пришибить ладонью – улетит. А всё потому, что по-иному воспринимает время – то, что для нас лишь короткий миг, для неё растягивается намного дольше. Зная языки всех животных, насекомых и птиц, Фока Зверолов давно перенял у простых мух и этот навык. Потому во время прыжка мохнатого зверька он видел, как ощетинилась облепленная комками земли шкурка и напряглись мускулы. Охотник рассмотрел его от острых когтей лапок до кончиков тонких, как проволока, усиков, прежде чем повернул навстречу приклад ружья. Через миг безжизненное тельце отлетело и распласталось у ног охотника. Крыса это всё же, или нет – рассматривать не хотелось, важно другое?
«Что делать любой живой твари в этом диком запущенном месте? – подумал он. – То ли это существа тёмного мира, а может быть, главный привратник этого логова просто выращивает себе их на еду, словно цыплят…»
Фока брезгливо обошёл грязное обрюзглое тельце и продолжил углубляться в шахту. Становилось всё холоднее, тянуло сыростью, где-то вдалеке противно и однообразно капала вода. Охотник всё больше понимал, что зря так самонадеянно рассчитывал на зрение – впереди начиналась кромешная тьма. Нужно было заранее позаботится о каком-нибудь факеле – знаний хватило бы, чтобы сделать его из подручных предметов на входе в шахту. Он огляделся – уже поздно, кругом только земляные стены округлой, тянущейся вдаль шахты, дубовые обломки, проржавевшие изогнутые обручи, и… Фока нагнулся и поднял обломок человеческого черепа:
– Да, весьма странные дела творились здесь, – сказал он, и поразился, каким эхом разошлись его, в общем-то, негромко сказанные слова по всей шахте. Казалось, они обошли каждый уголок, и неожиданно вернулись к нему отголоском, став в десятки раз громче. Словно кто-то огромный шёл ему навстречу и проорал бешено:
– Дела творились здесь!!!
И он невольно присел – всё вокруг задрожало, сверху посыпалась земляная крошка, Фока ощутил, как песчинки падают на шею и противно, медленно скатываются за шиворот. Но охотник думал уже не об этом – впереди, в каких-то десяти-пятнадцати саженях длинные кривые когти прорубали новый ход сбоку. Огромное, жирное и будто пульсирующее тело с чавканьем прошло его насквозь. Существо прорывалось, разбрасывая комья размером с конские головы, и выдавливало из себя с кошмарным эхом, так что хотелось заткнуть уши:
– Кродо!
Фока понял, что был на волоске от гибели. Если бы его не задержала эта уродливая крысоподобная тварь, и он не склонился бы потом рассмотреть осколок человеческого черепа, то оказался бы точно в том месте, где только что прошёл этот гигантский крот. Слепой землишник и не заметил бы его, а легко перемолол огромными когтями, точно жито в зернодробилке.
Шахта, до этого напоминающая пустой склеп, вмиг ожила. Фока, как ни напрягал зрение, не мог различить, что делается впереди, но нутром ощущал там какое-то оживление. Что-то подсказало ему – отступай! Огромная масса собиралась воедино, словно кулак, и двигалась на него. Что это было? Может быть, сотни, и даже тысячи таких же крысопобных существ, как он убил только что, теперь медленно наступали на него? Если так, отбиться не было возможности.
Зверолов попятился, и уже через миг повернулся и бежал к выходу. Знал, что задержка хоть на секунду могла означать гибель. И потому мчался, видя перед собой тусклый, мелькающий свет выхода. Фока споткнулся уже на ступеньках, и, сделав сальто, приземлился на снег. Ружьё выпало у самого входа в шахту. Когда охотник обернулся, невольно отпрянул – из круглого узкого входа торчал огромный, покрытый землёй нос крота. Крот так сипло и так сильно вдыхал, что Фоку потянуло потоком воздуха, и он удержался, схватившись за кривоватый ствол сухого дерева. Зверь рычал и продолжал жадно внюхиваться. Своды шахты покачнулись. Фока упал на живот, подобрался ползком и схватил ружьё.
Эхо выстрела разрезало спящую округу. Выстрел донёсся до Петра, Уголёк вздрогнул и разжал.
– Успокойся, милый! – сказал Пётр, хотя ему самому стало настолько не по себе, что едва сдержал желание без оглядки покинуть это проклятое место. – Да что же там твориться такое? Привела же меня нелёгкая! – и он собрал все проклятия.