- -
- 100%
- +
Скорее всего, в тот момент, примерно через полгода после моего поступления на эту работу, Олег уже и сам не знал, как и что надо делать дальше. Бесспорно, его метода имела некий рациональный аспект при решении каких-то узких, специфических задач, возникающих на практике, но, причем здесь партийный аппарат московского Горкома КПСС? Непонятно!
Нет, мы тогда что-то делали. Программисты программировали, лингвисты обобщали речи партийных бонз всех времен и народов. Я создал программу – универсальный генератор речей для партийного функционера. Но уже через полгода работы мне стало очевидным большая степень бесперспективности данной работы.
На мой взгляд, этот проект представлял собой разновидность хорошо известного метода, носящего название контент – анализ и несомненно имел право на жизнь, но под другие задачи и в других условиях. Я не знаю, слышал ли тогда наш самородок-начальничек про мозговой штурм, SWOT – анализ, Дельфи метод и прочие «фенечки» системного анализа, но идеи, декларируемые им, очень напоминали эти замечательные вещи.
Довольно скоро наш славный руководитель в выступлениях на семинарах иссяк, стал повторяться. Его аккуратно освистали. Олег тогда всем ужасно надоел. После этого на семинары стали приглашать докладчиков со стороны, которые читали нам лекции о различных любопытных вещах. Происходило все это в стенах тогдашнего Горкома КПСС, что само по себе представлялось уже весьма забавным.
Тематика выступлений самая разнообразная. Выступавших было много, правда, в памяти моей они не остались, кроме одного – Побиска Георгиевича Кузнецова. К сведению: забавное имя Побиск, расшифровывается так – Поколение Борцов И Строителей Коммунизма….
Побиск Георгиевич Кузнецов – выдающийся советский учёный, видимо один из последних представителей блестящей плеяды Главных Конструкторов СССР, специалист по системам целевого управления и планирования. Он в свое время предложил собственную, альтернативную монетаристскому теорию экономических систем. Она основывалась на принципах физической экономики, созвучных с идеями пресловутого научного хулигана Линдона Ларуша, с которым Побиск, якобы, даже был знаком лично.
Побиск представлял из себя в высшей степени интересного субъекта. В его жизни имелось много чего примечательного. Военно-морская спецшкола, танковое училище, фронт, командование разведвзводом на фронте, тяжёлое ранение, «антисоветская деятельность», 58 статья и десять лет лагерей, шарага, реабилитация, кандидатская диссертация по химии, заведование лабораторией, уголовное дело, психушка, вызволение из узилища по ходатайству академиков Василия Парина и Акселя Берга.
Этот незауряднейший человек все время явно не вписывался в советскую систему. В семидесятых годах работал в МГПИ, Московском энергетическом институте, Научно-исследовательском институте автоматической аппаратуры. В момент чтения нам лекций числился заместителем начальника отдела АСУ издательства «Правда».
Я сейчас очень жалею лишь о том, что большую часть его лекций просто не воспринял, можно сказать, пропустил мимо ушей. Что поделаешь. Тогда я был весьма глуповатым, сорокалетним балбесом, лишь много позже понявшим, что многое из того, о чем говорил тогда Побиск, действительно воплотилось в реальной жизни.
Мне даже говорили, что на рубеже 80-х и 90-х годов он, как Главный Конструктор, возглавлял проект создания технологии выхода СССР из возможного системного, экономического, социального и идеологического кризисов. Якобы, его работы использовались на практике в начале нулевых годов. Не очень в это верится, хотя – все может быть.
В московском Горкоме КПСС явственно пустели кабинеты. Это было видно невооруженным взглядом Под всяческими предлогами и без оных партийные чиновники в конце 80-х стремились «соскользнуть» с партийных на различные коммерческо-хозяйственные позиции. Периодически появлялись в «коридорах власти» горкома и новые лица, но задерживались они ненадолго. Помню, как один знакомый пожилой партийный бюрократ в порыве откровенности жаловался мне, что не хотят люди заниматься партийной работой, не идут-с.
Тогда повсеместно создавались так называемы «малые предприятия», самые разнообразные и, порою, весьма экзотические. Так некий партийный начальничек, а контактировали мы по работе со многими представителями этого вида двуногих, умудрился учинить фирму под названием, кажется, «Диалог-Визит». Сотворил он ее на основе гостевых домиков горкомовской базы отдыха. Стал возить туда всякую иностранную шушару, обеспечивая ее бухлом, хавчиком, и насколько я помню, даже забавными развлечениями. Такой вот партийный maison de tolerance у него как бы получился.
Через полгода стало ясно, что наш проект находится на грани полного провала. Это начали понимать даже партийные чиновники. Если, в первые месяцы они пугались самого вида компьютеров, то в начале 1989 года вполне резонно стали интересоваться, а чего собственно мы тут, в Горкоме, делаем.
Раньше им можно было показать программу, демонстрирующую развевающийся красный флаг на экране компьютера, и они с умилением расходились по кабинетам. Через год нашего пребывания в стенах партийного заведения такой фокус больше не проходил. Аппаратчики того времени, люди в большинстве своем совсем неглупые, и, поэтому, до них начала доходить мысль о полной бесполезности нашей затеи.
Нет, они ничего не имели против компьютеризации. Они очень хотели иметь офисные программы, системы управления базами данных, сами базы данных, средства коммуникации и прочее. Этого в ЦНИИ «Электроника» не было. Не было тогда таких программных пакетов и у фирмы прародительницы компьютера Электроника-85, которыми оснащался Горком, в компании DEC.
Наша команда, поднатужась, могла бы кое-что сотворить в такой сфере, но время для этого уже было бездарно потеряно. К тому же из закупленных Горкомом тридцати советских компьютеров в исправности удавалось содержать только половину. Руководство Горкома приняло в такой ситуации единственно правильное решение – перейти на IBMовскую технику, договор с нами расторгнуть, а нас в полном составе изринуть со Старой Пощади.
Никакое бла-бла-бла нашего шефа Олега Константиновича это обстоятельство уже изменить не смогло. Грустно и жалко. Особенно спецбуфета. Как бы то ни было, мы кормились в голодное перестроечное время в нем почти два года. Пришлось в полном составе перебазироваться в здание ЦНИИ «Электроника» на проспекте Вернадского.
Там мы, тем более никому не были нужны. У всех подразделений института в структуре работ давно имелись свои собственные проекты, уютные «научные норки» и «экологические ниши». Из них запомнился лишь один проект с забавным названием «Компьютер и детство».
Руководство же нашего отдела в панике хваталась тогда за любую соломинку. Таковой можно считать «экологический» проект – совместная советско-болгарская работа. Под него нам дали какие-то деньги еще на полгода и болгарские компьютеры Правец 16 в лизинг.
В чем заключался смысл той «экологической» работы, я не понимал ни тогда, ни, тем более сейчас. В памяти остались лишь неописуемые мучения, перенесенные сотрудниками нашего подразделения при написании «экологического» отчета и чувство полного разочарования в руководстве.
Что же, свои ошибки надо признавать… С работой в ЦНИИ «Электроника» мне не повезло.
ЦНИИ «Электроника» – взгляд через годы
«Что толку быть собой, не ведая стыда,
Когда пятнадцать баб резвятся у пруда
Нагие поезда, пустые города
Пришедшие, увы, в упадок навсегда!»
Борис ГребенщиковТеперь немного о самом Центральном научно-исследовательском институте – «ЦНИИ «Электроника». Его создали еще в «лохматом» 1964 году. Советская плановая система всегда была крайне забюрократиризирована. Она требовала массу бумаг – отчетов, методик, регламентов и прочего. Эти бумажные потоки в бесчисленном количестве «варились» в недрах Министерств, удушая собой всякую живую мысль.
Чтобы хоть как-то справиться таким бумажным «молохом», министерствам пришлось создавать конторы, прикрывающиеся личинами научно – исследовательских институтов. Они эти бумаги и «выдавали на-гора». Бесчисленный поток, отчетов, справок обзоров. Возможно, сами эти НИИ и являлись главными потребителями подобной «научной» продукции, которая, на мой взгляд, была весьма слабо востребована в реальной жизни.
Официально организация, где я тогда работал, занималась «осуществлением всесторонней оценки процессов, происходящих в электронной промышленности, решением экономических проблем развития отечественной электроники, информационно-аналитическим обеспечением научных исследований, разработок и производства изделий электронной техники». То есть, не пришей к чему-то рукав….
Эта деятельность, нудная, кропотливая, бумажная – требовала большой усидчивости, аккуратности и прилежания. Вполне естественно, что основной контингент тружеников института – процентов, думаю на восемьдесят-девяносто, составляли милые дамы, иногда нормальные женщины, иногда тетки, а по большей части просто бабы.
Над таким бабьим царством, как некие предметы в проруби, возвышались плешивые начальственные макушки мужичков, руководителей отделений, отделов и лабораторий. Возглавлял сей «научный институт» Юрий Борисович, доктор наук, профессор и прочее, прочее, прочее. Он, вообщем то, неплохой мужик предпенсионного возраста, большей частью озабоченный делами кафедры в учебном ВУЗе, которой также заведовал.
Тогда у меня создалось явственное впечатление, что Борисыч в тот момент «дискурс уже не фильтровал» и пребывал в некой растерянности от всех тех событий, что разворачивались в стране. Он их не понимал и не принимал. Все эти модели хозрасчета (и первая, и вторая и третья) и иная прочая чушь были для него чужды и неприятны.
Другой яркой личностью институтского ланшафта, мог считаться Борис Николаевич – институтский парторг, стареющий светский лев, красавец в безупречном костюме, с сияющими брильянтовыми запонками, и с трубкой, раскуриваемой, при каждом удобном случае. Вот этот тип чувствовал в женском коллективе-малиннике, как рыбка во вкусной воде.
Почему заказ на автоматизацию партийных органов тогда выдали ЦНИИ «Электроника» и поныне для меня большая загадка. Ну, не имелось в этой организации ни опыта, ни достаточного количества подготовленных специалистов, чтобы решать такие задачи. Скорее всего, то злополучное объявление в газете, по которому я нанялся на работу, как раз и стало следствием подобного положения вещей и криком административной души!
Нет, конечно, аж с начала семидесятых, в институте происходила какая-то возня на стезе электронно-вычислительной техники и методов обработки информации. Что-то там делалось по автоматизированной обработке учетно-статистических форм, отраслевой АСУ научно-технической информации, разным справочникам и базам данных. В Горкоме же стояли задачи совсем иного масштаба и другого уровня сложности.
Почему решение их было отдано Министерству Электронной промышленности мне до сих пор не понятно. В СССР существовали организации, которые, пусть криво, пусть косо, но эту работу сделать смогли бы. Тот же НИИ «Восход», например. Думаю, сложившиеся обстоятельства стали результатом какой-то изощренной бюрократической интриги, с блеском проведенной Министерством. Все это проявилось для меня со всей очевидностью практически сразу же по трудоустройству в ЦНИИ «Электроника».
Все «успехи» нашего отдела на момент моего прихода в фирму заключались в установке тридцати персональных компьютеров марки «Электроника МС 0585». Это клон американского DEC Professional, который не слишком успешно пытался освоить воронежский завод «Процессор». К тому же в Горкоме половина из этих компьютеров сразу же сломались.
Два компьютера – в которых «начинка» была целиком родная, американская, поставили в предбаннике у московского персека Левы Зайкова. Их соединили кабелем, и эта конструкция гордо именовалась «локальной вычислительной сетью». Остальные аппараты рассовали по отделам Горкома и использовали как пишущие машинки. Всё!!!
Нет, выглядело это очень даже гламурненько. Солидные аппараты, цветные дисплеи, для того времени вполне достаточно, чтобы на первых порах пустить «пыль в глаза» партийному бюрократу средней руки. Отсутствовало главное – необходимое программное обеспечение. Его даже украсть не у кого было! Сам первоисточник, фирма DEC, и та, «прокололась» именно на этом, на софте. У них ничего толкового, подходящего для таких задач тоже не имелось. В результате чего, американские «товарищи» с фирмы DEC, не выдержав конкуренции с IBM, вскоре сами также накрылись «медным тазом».
А пока, мой новый приятель Игорь Лохмотов был вынужден постоянно разъезжать по стране с громадным чемоданом. Он возил в нем вышедшие из строя платы от компьютеров и прочие причиндалы. Ему приходилось посещать заводы изготовители запасных частей и обменивать сломавшиеся узлы и агрегаты на то, что могло считаться работоспособным. Потом, чертыхаясь и проклиная все на свете, приводил злополучные воронежские компьютеры в чувство, заставляя их работать хоть, как ни будь…
Недели через две после начала моей работы на новом месте в ЦНИИ Электроника началась компания выборов в Совет Трудового Коллектива. Это начинание, видимо, было одним из пунктов плана Михаила Горбачева по разрушению советской системы управления государством. Все происходило в условиях абсолютной, разнузданной демократии тех лет. Как я уже писал ранее, коллектив в ЦНИИ был «бабский», естественным путем разделявшийся на несколько непримиримо враждующих группировок.
Из-за чего враждовали милые дамы, видимо, они и сами не очень понимали. Впрочем, в любой биологической популяции особи женского пола борются за внимание мужиков. При этом женщине не так важно, что она делает, много существеннее, как она при этом выглядит. Мужиков в институте было мало, наперечет. Поэтому склок и скандалов, не только явных, но и притушенных, скрытых – много.
К возможности всем желающим баллотироваться в Совет Трудового Коллектива я отнесся как к еще одной забаве «времен перестройки». Тогда прошло лишь неполных две недели с момента начала работы в этой организации. Меня никто не знал, и я практически не с кем не был знаком. Да и особо не хотел никого знать.
Подача своей кандидатуры на выборы в СТК, правда, одобренная руководством отдела, представлялось, не более чем очередным мелким хулиганством, подобным моим приключениям в секте ивановцев. Однако вскоре все повернулось неожиданной стороной.
Каждый из кандидатов в Совет должен был выступить с «тронной речью» перед коллективом. Поскольку мне было, в общем, наплевать на возможные результаты выборов, то речь я не готовил, надеялся на «авось» и вдохновение. Оно, вдохновение, пришло. На фоне тусклых выступлений предшествующих мне докладчиков, ратовавших за все хорошее против всего плохого, что-то мямля с трибуны себе под нос, читая разные слова по бумажке, появление на трибуне меня, нахального субъекта лет под сорок, с задорно торчащими усами, сразу привлекло внимание дамской аудитории.
Прежде всего, я сказал уважаемой публике, что работаю здесь менее двух недель, а в этом зале вообще впервые, но мне здесь все очень нравиться.
Народ оживился.
После чего, экспромтом отпустил несколько комплиментов прекрасной половине человечества.
Половина расцвела.
«Мы просто обречены на успех с такими красивыми женщинами» верещал я. «Превозмогли все раньше, победим и сейчас. Все будет не просто хорошо, а прекрасно! Дайте только народу свободу, а широким народным массам демократию и Совет Трудового Коллектива!»
С трибуны сошел под громовые овации. Было ясно, что мой спич понравился женской народной массе. А так как результат для меня был не слишком важен, то в тот момент я был весьма доволен собой. Когда же объявили результаты тайного голосования, то настал мой черед призадуматься. Мой результат был не то третьим, не то четвертым из двух десятков избранных.
С первого же заседания свежеиспеченного органа «самоуправления трудящихся» я вышел весьма озадаченным. На нем чуть было не стал председателем Совета Трудового Коллектива ЦНИИ «Электроника». Только мой страстный вопль о том – что нельзя человека работающего всего две недели ставить во главе столь уважаемого властного органа, возымело некое действие. Председателем Совета же выбрали местного юриста, в прошлом мента, коего за не вполне ясные грехи изринули из внутренних органов.
Я же тогда получил пост, на который никто не хотел идти – заместителя председателя СТК и руководителя кадровой комиссии. Согласился на него скорее по глупости и неведению того, чем мне это грозит. Обязанностью моей стало отслеживание морального климата в институте и улаживание конфликтов с администрацией и между сотрудниками.
Вспоминаются заседания нашего Совета Трудового Коллектива. Более бездарного и бесполезного действа трудно себе даже представить. Как правило, обсуждались какие-то мелкие, никчемные вопросы. Обсуждались долго, нудно и абсолютно бестланно. Этакое мини – подобие партхозактива, только беспомощное и неумелое.
Очень скоро стало абсолютно понятно, что ничего толкового из затеи с СТК выйти не может в принципе. Нет, может быть, каждый из нас, членов Совета, сам по себе, был очень даже достойным человеком.
Честным – так как до этого у него не было возможности что-либо украсть.
Справедливым, потому что его мнение до сих пор никого не интересовало.
Умным, поскольку пока только собственная семья расплачивалась за его (её) ошибки.
Да и откуда могли взяться лидеры, так как большинство советских людей в те времена плыли по течению жизни, не пытаясь ее как-то изменить.
Помню также, что почти на всех наших сборищах присутствовал Борис Николаевич. Нет, конечно, не Ельцин, а институтский парторг – красавиц, барин и дамский угодник. Обычно, он восседал несколько поодаль, сверкая золотыми очками, брильянтовыми запонками и поигрывая курительной трубкой. Он зорко следил за нами, как за расшалившимися детьми, в основном «фильтруя базар» таким образом, чтобы никто не смел, обижать его фавориток в нашем Совете.
В целом же Совет Трудового Коллектива ЦНИИ «Электроника» представлял декоративный мертворожденный орган, смотрящий в рот администрации и партийному руководству. Я все это уже видел прежде. После профсоюзной работы, которой мне приходилось заниматься ранее, новая должность особого интереса явно не представляла.
Теперь немного о моей деятельности на этом выборном посту. Понятно, что в любом коллективе, особенно в женском, неизбежны конфликты разного рода. Иногда их причины реальные. Тогда, выяснив суть дела, каким-то образом можно найти более – менее справедливое решение конкретного вопроса. В большинстве случаев же все спорные моменты возникали на пустом месте. Чаще осенью и весной. Так сказать – обострение межсезонья. Реже летом и зимой.
Поскольку коллектив окормляемый мною тогда был женским, то, со временем, я даже обобщил свои наблюдения в теорию резонанса критических дней. Дело в том, что естественные женские недомогания у моей многочисленной паствы в большем числе случаев распределялись во времени достаточно равномерно. В этом случае повышенная раздражимость отдельных представительниц прекрасного пола в конкретный момент не представляла большой опасности. Все это были лишь «случайные флуктуации», которые рассасывались сами собой.
Но иногда, непредсказуемо, весной или осенью, летом или зимой, в юных дев, в неотразимых дам, а особенно в климактерических особ «бальзаковского возраста» просто вселялся бес. Я не могу доподлинно утверждать, но в голову приходило лишь одно объяснение этого феномена. Резонанс естественных гормональных циклов. Это тогда, когда критические дни, по необъяснимой причине, вдруг начинали совпадать по времени у значительной части представительниц прекрасного пола.
Все начинали скандалить со всеми. Кто-то просто сидел, надувшись, и казался обиженным на целый свет. Кто-то писал слезные воззвания в местком, партком и ко мне, в Совет Трудового Коллектива. Вначале я пребывал просто в шоке от такого оборота дел, так как по должности должен разбираться с кляузами и мирить враждующие стороны. Разъяренные дамочки, стороны конфликтов, набрасывались на меня в публичных местах, стремясь утащить в уединенное местечко и доказать, например, что Клавка из их отдела, не только дура, но еще и большая гадина…
Правда, несколько освоившись, я понял, что нужно со всеми соглашаться, но ничего не предпринимать. Оно со временем само и рассосется, так как эффект резонанса недолог. Многому в этом смысле я научился у начальника институтского отдела кадров, с которым довольно часто приходилось общаться по конкретным кадровым вопросам.
Это, вероятно, был кадровый КГБэшник, возрастом чуть за пятьдесят. «подснежник» конторы, пребывавший под крышей института. К сожалению, я не помню его имени отчества. Ко мне он относился с большой симпатией и на первых порах здорово помог разобраться в структуре враждующих группировок и в бабской психологии.
Помню, он все уговаривал меня заняться политикой и выставить свою кандидатуру на выборах в Моссовет. Обещал всяческую поддержку. Думаю, его слова не были пустым звуком. К политике же и политикам, тогда, да и теперь тоже, я питаю стойкое, непреодолимое отвращение. Поэтому отказался. Может быть и зря….
Этот начальник отдела кадров помог мне оформить юридически грамотное письмо в климовский Горсовет с ходатайством о выделении освобождающейся в моей квартире жилплощади. Такую чрезвычайно грозную бумагу вскоре я подписал у директора института. Она выглядела весьма и весьма солидно. Для большей значимости поставил на нее, аж две печати. Собственно, ничего другого мне уже нужно не было. Предстояла «битва за отчий дом».
Решение квартирного вопроса
«…в общем, напоминают прежних…
квартирный вопрос только испортил их»
М. Булгаков «Мастер и Маргарита»Тем временем жизнь шла своим чередом. Моя коммуналка начала постепенно расселяться. Сначала сосед Хома, отработав два года на стройке, получил ключи от квартиры в доме с забавным названием «Китайская Стена – 2». Сосед Шамиль также подался в пролетарии, вступил в число славных строителей МЖК – молодежного жилого комплекса. Сейчас эта комсомольская затея уже основательно подзабыта, а вот лет тридцать тому назад, это представлялось одним из немногих разумных комсомольских начинаний.
Молодёжный жилой комплекс как социальное движение, весьма процветало в СССР в 80-х годах прошлого века. В то время, наверное, это представлялось единственной возможностью получения молодой семье нормального жилья. Выросло оно как инициатива «снизу», но вскоре попало под жесткий партийно-комсомольский контроль.
Удивительно, но у него существовали и весьма влиятельные противники в советском истеблишменте. Посудите сами, ведь эта инициатива покушалось на самое святое, на «социальную справедливость» в жилищном обеспечении граждан, как они ее понимали. С их точки зрения разрушалась, так сказать, незыблемость иерархии социальных достижений советского человека.
Почему? Каким образом? Так ведь что должен пройти простой советский человек в процессе жизни? В начале трудовой деятельности – койко-место в общежитии, затем комната в нем же, далее малогабаритная квартира, потом хрущевка, и, как награда высшего качества, нормальная квартира по количеству членов семьи к пенсии.
В промежутке между начальной и финальной точкой советская семья была абсолютно беззащитна от произвола любого руководства. Перспектива получения «бесплатного» жилья висела как морковка перед мордой ослика, который волочит за собой огромную, тяжеленую арбу. Я знаю множество людей, которые в СССР попав в аналогичные обстоятельства, лучшие годы своей жизни отдали борьбе за получение пресловутых «квадратных метров».
Возможно это и ничуть не хуже, а может даже и менее жестко, чем американская система с «жизнью в кредит». Не знаю… Нет, детки-мажоры, которым доставались квартиры в наследство от родственников, или те, кто мог себе позволить в СССР купить кооперативную квартиру, меня, возможно тут и не поймут.
Что касалось нашей семьи, то согласно еще сталинского закона, то есть постановления Совнаркома от 28 февраля 1930 года, кандидатам наук в случае выезда соседей из коммуналки полагалась оставшаяся от прежних хозяев жилплощадь. Это «замшелая» норма закона в СССР работала плохо. Ее, тогдашнее руководство Климовской Экспериментальной Базы, скорее всего, выполнять и не собиралось. Ведь рушилась пресловутая «социальная справедливость» и какой-то выскочка, то есть я, получал жилье, не пройдя все круги ада.
Бедный мой сосед Шамиль, как я его теперь понимаю! Его тогда просто замучили уговорами оформить тайный обмен с другой семьей, чтобы после выезда вселить их в освобождавшиеся две комнаты. Это была вполне реальная, и, вероятно, отработанная схема. Ему предлагали преференции по работе, ему угрожали, на него давили. Но, он сказал твердое «нет». Ответственно утверждаю – мой сосед Шамиль, это один из самых порядочных людей, с которым мне пришлось встретиться в жизни!