Разбегающиеся миры, или Вселенская толкотня локтями

– Шелупонь, вяжи скулить, – зло оборвал его Ирокез. – Щербатый по мобиле базарил, что Седого пасти стану я, а ты по утряне чеши в зиндан. Въехал?

– Ёп! Въехать-то я въехал, Грызло, – выругался (выругалась?) Шелупонь (Тихон так и не понял, какого рода прозвища у обоих «корешей» и склоняются ли они). – Дык ведь я так шустрануть не поспею – на другой конец Москвы.

– Твои проблемы. Хошь, кантуйся ночь у Нюхи на блатхате, но чтоб в семь был на зиндане. Сам Вован тебя спрашивал.

– Ёп! – вырвался новый вопль недовольства у Шелупоня. – На хрена мне такая хрень, когда своей хрени дохренотени?! Мне тогда уж кайфовее с Танькиного шалмана по утряне катить.

– Твои проблемы, – отмахнулся (или отмахнулось?) Грызло.

И «покатил» (покатила?) Шелупонь на ночь глядя в Танькин «шалман». Что оставалось делать Заковыкину? Ну, не упускать же возможность выследить самого Вована Палача! И Тихон увязался за бандюгой неопределённого пола. Через полчаса «парочка» вышла из метро на Павелецком вокзале, а ещё через четверть часа спустя «связанные незримой нитью» ехали в соседних вагонах электрички, следующей в сторону Домодедово. За две остановки до аэропорта Шелупонь выскочил (выскочило?) на платформу, и юный следопыт его чуть не прозевал.

На улице уже стемнело, прилегающие к железной дороге улочки освещались плохо, и Тихон вторично едва не упустил уголовника. Потому, чтобы не потерять след и не вспугнуть преследуемого, студенту пришлось и ползти по-пластунски, и частить на четвереньках, и семенить на цыпочках. Из-за напряжения и неудобств километр до «шалмана» заменил парнишке марафон. К финишу он добрался, истекая потом.

«Шалман» размещался на первом этаже старого двухэтажного дома и представлял собой квартиру, дверь в которую открылась по условному стуку и тарабарскому паролю Шелупоня. Через окно наружу доносились глухие звуки, но их было достаточно, чтобы вскоре Заковыкин разобрался, что в воровской «малине» пьют и смачно закусывают. Взамен пермяк глотал голодные слюни, мстительно вспоминал комариную казнь Шелупоня и мечтал, как он в тандеме с Топтыжным разоблачит блатную шатию-братию и спасёт Милену и Кешку.

Около трёх часов ночи в квартире погас свет, и всё стихло. Тогда Тихон решил отправить промежуточное sms-сообщение Топтыжному. На «мобильнике» он набрал следующий текст: «За стариком Кузовлёвым на Вернадского 22 вэ из кустов следит бандит Грызло. Я преследую бандита Шелупоня по ж/д Павелецкий-Домодедово. Завтра в 7-00 он должен быть в зиндане. Ждите следующий сеанс связи. Тихон». Через пару секунд аппарат пискнул, извещая о доставке телефонограммы, но одновременно предложил зарядить батарею.

Отправив спецдонесение, Заковыкин, покряхтывая, с чувством выполненного долга устроился на ночлег в густой и высокой траве палисадника. «Кстати, а что такое зиндан? – задался он вопросом. – Где-то я это слово слышал…Где-то я это слово слы…»

7

Кто-то уронил ведро, и оно покатилось, громыхая, по полу. Следом раздался смачный баритональный мат, который сменило ещё более смачное басовое сквернословие:

– Ёпть! Ты чё, без кипежа, Шелупонь, никак не можешь? И так комары всю ночь кусали, спать не дали!

– Ага, мало того, что кусали, так они ещё без перерыву и воздух портили, – ехидным тенорком откликнулся (откликнулась? откликнулось?) Шелупонь.

Так просыпался «шалман».

Невыспавшийся (и тоже истерзанный комарами) Заковыкин замедленно открыл глаза. Студент недоумённо посмотрел на окружающий пейзаж, туговато сообразил, кто он и где он, а затем поспешно отполз за угол, опасаясь быть застигнутым врасплох криминальным гермафродитом или кем-либо из его подельников.

И не зря, потому как расчёсано-распухшее рыло Шелупоня показалось на улице минуту-другую спустя. Из поспешной трусцы жулика вытекало, что тот опаздывал.

Довольно быстро прояснилось, что бандит торопился на пригородный автобус, курсировавший от железнодорожной платформы на восток Московской области, куда-то в направлении Софьино. Шелупонь заскочил в него через переднюю дверь, а его преследователь (в последнее мгновение) – через заднюю.

Мало-мальски освоившись в автобусе, пермяк улучил момент и на всякий случай набрал на «мобильнике» краткую «эсэмэску» для Топтыжного: «Еду к зиндану…» Текст сообщения он не закончил, так как «сотик» запищал, извещая его о разрядке батареи. Потому Заковыкин счел за благо срочно отправить корреспонденцию в незавершённом виде.

Пассажиров в салоне было густо, так что студент поначалу не привлёк внимания Шелупоня. Однако к концу поездки людей становилось всё меньше, а на предпоследней остановке «Рабочий посёлок» в автобусе их и вовсе остались двое, не считая шофёра. Не удивительно, что вороватый субъект заёрзал, сверля парнишку взглядом.

Вот и конечная платформа, расположенная в полукилометре от Рабочего посёлка. Остановка была почти лесной, и представляла собой частично асфальтированный, частично закрытый железобетонными плитами «пятачок» для разворота пригородного транспорта.

Двери автобуса распахнулись, уголовник выпрыгнул наружу и, напевая «Я милаго узнаю па па-аходке-е-е…», узенькой тропинкой направился к лесу, мгновенно растворившись в чащобе. Заковыкин также спрыгнул с подножки, но, в отличие от жулика, задержался на «пятачке». Он сделал вид, что завязывает шнурок на кроссовке, а сам попытался сориентироваться в окрестностях.

Автобус уехал. Тихон остался один. Наученный прошлым опытом, студент спрятал мобильник под приметным деревом. Затем он чуть помедлил, и, поверив мирному щебетанию лесных пташек, двинулся тропкой, по которой скрылся Шелупонь. Метров через двести тропинка раздвоилась, а чуть позже и совсем разошлась на три стороны. Уральский следопыт вынужден был вернуться к первой развилке. От неё он пошёл в глубь зарослей, снизив темп перемещения в несколько раз: приходилось «читать следы». На супесчанике отпечатки подошв кирзовых ботинок бандита слабо, но проступали. «Каблуками назад, носками вперёд…Каблуками назад, носками вперёд…», – пыхтел Заковыкин, «вычисляя» курс, взятый

Шелупонем.

Согнувшись в три погибели, отдельные отрезки следопыт вынужден был преодолевать практически ползком. От неудобной позы ноги и поясница у него затекли. Он уж хотел, было, передохнуть, как вдруг наткнулся на…два настоящих кирзовых ботинка! Причём ботинки волшебным образом соизволили развернуться носками к нему, а каблуками – от него.

Не сразу, но, сообразив в чём дело, Тихон похолодел и стал поднимать голову кверху: последовательно ботинки сменили брюки из чёрной грубой материи, затем появилась зелёная давно нестиранная рубаха, далее – цепочка, подделанная «под золото» и, наконец, с едкой ухмылкой – «страхолюдная» физиономия Шелупоня. За ним проступали очертания силуэтов ещё двух «урок».

– А я тя, фуфел, ещё у платформы по утряне зарисовал, – соврал Шелупонь, хватая паренька за волосы и вытягивая его кверху. – Вынюхиваешь, сука?!

– Ничего я не вынюхиваю, – попробовал возмутиться Заковыкин, смекая, что запахло жареным.

– Какой же хрени ты за мной тащился? Какой же хрени ты щас своей харей по земле елозил? – наседал уголовник.

– Дак…Я грибы искал, – «брякнул» студент что попало. – А вон и…дедуля мой идёт, – попробовал он применить старый-престарый «пацанский» приёмчик, заглядывая за спину «братков».

Сработало: троица бандитов пусть на секунду, но попалась на уловку и оглянулась. Этого оказалось достаточно: Тихон резко ударил ребром ладони Шелупоню по бицепсу, и пальцы того разжались. Пермяк «юзанул» волчком и, что было сил, рванулся в сторону остановки. Уголовники бросились за ним, но за хоккеистом-перворазрядником им было не угнаться. Разрыв между ними и беглецом увеличивался. Впереди уже виднелась опушка и очередной автобус на конечной остановке. «Аля-улю, полканы вислоухие!» – победно подумал Заковыкин, как вдруг что-то резко обожгло его в верхней трети бедра. От удара он полетел вперёд и вниз.

Уже в конечной фазе полёта-падения Тихона нагнал раскат, похожий на сухой треск. До парнишки не сразу дошло, что в него стреляли. И попали. В горячке студент вскочил и попытался бежать дальше, однако правая нога его не слушалась, повиснув плетью, и он повторно свалился наземь. Правая штанина его джинсов стремительно набухала от крови. «Ранен», – констатировал Заковыкин. Его охватила слабость, голова закружилась. И уже теряя сознание, он ощутил, что на него обрушился град ударов от подоспевших преследователей.

Глава третья

1

Итак, презренный Георгий Листратов в волчьем одиночестве направил стопы свои к Тихому океану. Туда он крался загнанным зверем, пытаясь вообще не показываться на людях, ехал «на перекладных», на чём придётся. Он не чистил зубы, не мылся и не брился, не менял нательное бельё. Он зарос щетиной и запаршивел. От него дурно пахло. Вряд ли бы в нём знакомые опознали успешного столичного денди.

Грязным животным он добрался до Кургана. Здесь, среди сибирских степей, на него снизошло прозрение. Он понял, что вне мира Милены и Кешки ему не жить. Незачем. Лишено смысла. Переосмысливая ситуацию, он полдня тупо прятался в привокзальных трущобах. А к вечеру развернулся на сто восемьдесят градусов. «Скотина! Гадёныш! – поносил он сам себя. – Трусливый самолюб!»

Торопясь и рискуя, Листратов ехал теперь «товарняками». На платформы грузовых поездов он садился ночью, прячась среди металлолома, на который вряд ли кто мог позариться. «Обратный марш» свершился вдвое быстрей.

В полдень Георгий спрыгнул с платформы на станции Бахаревка – ближе к окраине Перми. Там он вызнал нужные сведения у бродяг, уже научившись с ними общаться по-свойски, и на трамвае маршрута номер пять поехал к центру города.

Сойдя возле стадиона «Динамо», проинструктированный беглец бодро зашагал вниз по улице. Минуя стадион, он попал на глаза стражу порядка в чине младшего сержанта. Должно быть, изрядно потасканный вид бывшего режиссёра наводил на определённые ассоциации, так как страж порядка дунул в свисток и жестом приказал Листратову приблизиться к нему.

Как бы не так! Не хватало после стольких скитаний и трудного выбора попасть в полицию…И Георгий, изобразив недоумение, как ни в чём не бывало, двинулся своей дорогой. Патрульный свистнул вторично и, не дождавшись подчинения, поспешил следом за немытым непослушным субъектом. Ан и тот не дремал, соответственно ускорив шаг. В результате через полсотни метров они уже мчались наперегонки, с той разницей, что бродяга пыхтел втихую, а младший сержант успевал свистеть, останавливать знаками водителей и пешеходов, а также вопить в портативную рацию об особо опасном преступнике. Сверх того он вытянул из кобуры пистолет и проорал в спину прыткого как ошпаренный таракан «бомжа» предупреждение о применении оружия.

От лязга затвора у затрапезного вида «легкоатлета» отпали последние сомнения в целесообразности побега, и он наддал в темпе так, словно посредством третьей космической скорости намеревался избавиться от земного тяготения. Он змеёй увиливал от граждан и машин, невольно преграждавших ему путь, он королём стипль-чеза перемахивал через шлагбаумы во дворах домов, он мартовским котом уворачивался от клацанья клыков собак в подворотнях. И всё же патрульный шаг за шагом сокращал ему сектор маневрирования. Да и силы постепенно оставляли его. Бесконечно так продолжаться не могло. «Заметут, щас заметут», – посетило Георгия осознание неизбежного финала.

Изнемогающий Листратов выскочил из узкого переулка на широченную эспланаду без конца и края и стал перебегать проезжую часть, по которой сплошным потоком неслись машины. От безысходности он как подкошенный летел на красный свет светофора, уповая исключительно на авось. Как назло, на осевой полосе он запнулся и полетел прямо под колёса шикарного лимузина, коему пересёк дорогу. Георгий инстинктивно прикрыл руками голову и трезвомысляще успел подвести итог собственным злоключениям почему-то словами из популярного анекдота: «Капец ослу!»

Душераздирающий визг тормозов делал его кончину ещё ужаснее…Однако…Однако неизбежный и летальный наезд завершился не чёрным провалом в сознании, а…отборным русским матом. То изливал душу водитель лимузина, сумевший затормозить в последний момент.

Беглец с трусливым прищуром открыл один глаз и увидел, что наполовину лежит под передним колесом автомобиля, а наполовину – сбоку от передней пассажирской дверцы. Дверца бесшумно раскрылась, и из салона выглянул не кто иной, как…тележурналист Юрий Рокотов! С ним Листратов прежде сталкивался пару раз в качестве аккредитованной особы на VIP-приёмах. И вот сейчас их свело нос к носу дорожно-транспортное происшествие. «Неплохая режиссура», – подумал московский режиссёр.

– …Жив?! – в свою очередь осведомился журналист, явно не узнавая его.

– Жив, господин Рокотов, – вылезая из-под колёс, ответил тот, сторонясь объезжавших его автомобилей. – Не признали? Я Георгий Листратов, салон «Сюр-Реал».

– Чего-о-о, – недоверчиво протянул телевизионщик. – …А ведь воистину так, – затем удивлённо признал он в грязнуле знакомца. – Куда ж вас так несёт, чудила?

– Подбросьте, пожалуйста, – взмолившись, оживился чудом спасённый. – Выручите, Христом-Богом заклинаю. Нам по пути…Квартала три…

– Хм, садитесь, – подстёгиваемый клаксонами задних автомобилей, не смог отказать ему земляк, подавая знак охране, сидевшей сзади.

– Вот спасибо! – даже прослезился счастливчик, юркнув в заднюю дверь. – Вот спасибо!

– И откуда ж вас несёт, господин Листратов? – окидывая везунчика уже ироничным взглядом, не без маски брезгливости спросил Рокотов, одной рукой подавая команду о возобновлении движения, а другой – отгоняя зловонное амбре. – И куда?

– В КГБ, пожалуйста! – воодушевлённо попросил Георгий, через тонированное стекло облегчённо взирая на то, как подоспевший злобный младший сержант из-за интенсивного автомобильного движения не рискует даже ногу с тротуара опустить на проезжую часть.

– Куда-а?!

– В КГБ, – оправляясь от паники, теперь почти буднично повторил необычный пассажир. – В КГБ, в КГБ.

И его подтверждение было подобно тому, как если бы уж, рождённый ползать, вдруг взлетел соколом.

2

Проводив Листратова до приёмной КГБ, охранник вернулся в лимузин и не без юмора доложил Рокотову:

– Дурно пахнущий груз сдал.

– Поехали, – распорядился Юрий.

И машина тронулась на конспиративную студию, где тележурналиста ожидала, судя по всему, нетривиальная встреча с самодеятельным детективом. С тем самым, что «выставил на торги» дискредитирующие материалы в отношении Лонского. То был некий господин Сухолятин. Юридическая и оперативные службы медиа-империи Рокецкого уже «пробили» достоверность компромата. Теперь Рокотову предстояло облечь рассказ Сухолятина в популярную форму, дабы вынести его на суд широкой общественности в кульминационный момент – на финише предвыборной кампании.

Столичного корреспондента в личном плане просто-напросто повергли в смятение и шок те материалы, с коими он ознакомился по прилёте в Пермь. Но…Работа есть работа…И Юрий постепенно пришёл в себя, наметив в общих чертах схему телепередачи. Поэтому его не слишком развлёк эпизод с Листратовым.

Сухолятин оказался лысоватым худым мужчиной лет

пятидесяти, охваченного своеобразным синдромом суетливого суслика. Он ни секунды не проводил в состоянии покоя, выгрызая ногти на руках (ладно, хоть не на ногах), отчего возникало опасение мелкого членовредительства. На Рокотова детектив непроизвольно навевал ассоциации с небезызвестным героем анекдотов – поганцем Вовочкой, которому сбившаяся с ног мать кричит: «Вовочка, перестань грызть ногти, и вообще, отойди от покойника!»

Журналисту понадобилось три дубля, чтобы угомонить собеседника, что постоянным крысиным мельтешением нарушал законы жанра и вовсе не внушал расположения к себе. Равным образом столичная знаменитость «причесала» и сухолятинское теледосье, наведя на нём приемлемый «проборчик».

Наконец, Рокотов подал команду к началу завершающих съёмок. В качестве ведущего он сделал интригующее вступление, кратко охарактеризовав визави и акцентировав внимание потенциальных зрителей на том, что интервью состоялось по инициативе Сухолятина. Последняя оговорка должна была убедить слушателей в полной беспристрастности авторов программы.

– Итак, Семён Гаврилович, – расположившись вполоборота к центральной камере, обратился Юрий к детективу, – я полагаю, что аудитория уже настроилась на восприятие вашей, как вы сами выразились, «закладной» в отношении одного из самых влиятельных людей России. Пожалуйста, – выполнил он заготовленный широкий приглашающий жест рукой, – страна внимает вам.

И оператор по незаметному сигналу ведущего взял Сухолятина крупным планом.

– Здравствуйте, уважаемые телезрители! – с ненужными патетическими нотками провозгласил тот, и, повинуясь указующему жесту Рокотова, не без досады спрятал пальцы, так и тянувшиеся ко рту. – Эта история случилась шесть лет тому назад…Кхе-кхе…Сам-то я из Перми, но дела служебные забросили меня начальником паспортной службы в Людиново…Э-э-э…в Людиново Калужской области, – торопливо сделал он топографическую привязку, так как Рокотов отчаянно «семафорил» ему, давая понять, что далеко не всем известно место нахождения заштатного российского уголка. – Так вот, надобно было выправить электронный паспорт четырнадцатилетней девочке. Да не абы какой, а Диане Лонской. Сиротка эта ещё во младенчестве была удочерена Лонским, ибо еённые папа и мама, некие Аликины, погибли…

– Погодите-погодите, Семён, – разыгрывая экспромт, вмешался в монолог ведущий, – это ж благородно! У нас столько беспризорных…И если бы каждый из нас забрал по сироте…

– Э-э-э, нет, – на сей раз, уже Сухолятин пресёк сентенцию журналиста, запустив таки наполовину ноготь указательного пальца в рот. – Сперва я тоже расчувствовался…И будь обычный ребёнок, прослезился бы, да и выправил документ. Но тут же Лонская! Потому я всё прошерстил от и до…Пробил по базе данных. И наковырял-таки! Глядь, чё за ёлки-моталки: под одним и тем же номером свидетельства о рождении, выданного Людиновским ЗАГСом, значатся два разных ребёнка.

– Любопытно, – на сей раз согласился с детективом Юрий.

– Странный фактик я со своим дружком Жекой за бутылкой и обсосал, – выплюнув треть ногтя, довольно хохотнул словоохотливый «грызун». – Покойничек Жека тогда работал в областном ГУВД. Просекли мы, что тута огроменное бабло корячится! Ну и взяли мы за мотню заведующую ЗАГСом Шелапутину…

Сухолятин, следуя установке журналиста, нарочито допускал в речи вульгарные выражения, которые должны были вызвать у простого народа понимание и доверие: свой брат правду-матку кроет. И в данном месте повествования Рокотов незаметно и одобрительно кивнул рассказчику.

– Ага, значитца, взял мы её за мотню, – ободрено продолжал рассказчик, – и ну трепать. Перво-наперво обозрели книгу записи. Хоп! А тама за прошлые года втиснута подложная запись. И пошло-поехало…В общем, раскололась Шелапутина и заложила с потрохами Лонского. А дальше – стоп! Ну, состряпала эта тётка подлог, а на кой ляд он нужен – не знала. Стало быть, вопросец подвис в воздухе…

– И вы, Семён, естественно, передали улики на старуху-

процентщицу Шелапутину в железные лапы прокурора, да? – предвосхищая пересказ фабулы, будто бы попытался перехватить инициативу Рокотов.

– Да не совсем так, – деланно засмущался тот. – Точнее, совсем не так. Вроде, результат нулевой. По сути-то, навару мы с покойничком Жекой и не поимели. Но продолжали копать. Ухлопали массу нервов и сил на подпольный крутёж, но подноготную Лонского растибрили, хо-хо! Когда к кому-нибудь заявляются два костоправа при погонах и удостоверениях, то дверки отворяются. Вот и надыбали мы хмыря, что охранял в Людиново дачу Ирэны Витольдовны, матери Лонского. И припёрли его на счёт Дианы. Тут-то он нас и ошарашил: «Год – за два!», – говорит. Мы – ему: «Чего за два?» А он: «Девка-то, – говорит, – красивая да видная, но диковинная: росла как на дрожжах. Год – за два! А то и за три! Так дети не растут!»

– Что-то я не улавливаю смысла…, – попробовал вмешаться в повествование ведущий.

– Да ты слухай, слухай, – войдя в роль, по-свойски подмигнул ему Сысолятин. – Тогда поехали мы в Казань, где Лонской начинал карьеру. И надыбали через приятельскую ментуру-клиентуру…, – с внешней простодушностью поковырялся в носу рассказчик, – что тама с ним приключилася тёмная история. По молодости он по уши втрескался в девушку по имени Марина. Но та, вишь ты, им пренебрегла, да выскочила за его знакомца Сергея Аликина. Через то влюблённые и приняли смертушку л-л-лютую!

– Не пугайте нашу аудиторию, – предостерёг его Рокотов.

– Уж, что было, то было…, – развёл руки Семён Гаврилович. – А в те времена в Казани проживал доктор Герман Волков. Про него знающие люди сказывали: был доктор-невролог, а стал доктор-некролог. И Герман со своим сподручным Альбертом Олби по тайному заказу Лонского вывели породу хищных управляемых собак. Вот они и пригодились. При пробежке молодожёнов в лесопарке эти зверюги их и порвали на куски. А происшествие списали на свору бездомных дворняг, которых благополучно отстреляли. Чуете стиль Лонского? «Весь мир отстой, а я – король!»

– Действительно, жутко! – помотал головой Юрий. – Но какое

отношение это имеет к Диане Лонской?

– Да самое прямое! – наводяще хихикнул Сухолятин. – Когда мы сличили подростковые фото Марины и Дианы – один в один! Даже камера контроля доступа идентифицировала их как одного человека. Вот, сами убедитесь, – передал он фотографии Юрию. – Только одна родилась раньше другой лет на двадцать семь. Говорю приблизительно, ведь запись о рождении Дианы Шелапутина сделала четырьмя годами позже даты смерти Аликиной. И учтите, ни детей, ни сестёр у Марины отродясь не бывало.

– Занимательный поворот сюжета! – теперь отнюдь не отрепетировано встал из кресла Рокотов, сам впервые увидевший снимки. Налицо поразительное сходство на лицо, – в смятении московский гость самопроизвольного каламбура даже не заметил.

– А я чё баю! – пуще прежнего воодушевился пермский пинкертон. – И о чём это говорит? – нарушая законы жанра, уже Сухолятин начал задавать вопросы в студии.

– Затрудняюсь сказать, – растерянно промолвил маститый москвич.

– Хе-хе, у нас с покойничком Жекой гипотезы имелись, – хихикнул герой программы, – да улик не было. И тогда мы отважились отправить Лонскому копию досье, предложив выкупить наше молчание.

– И что? Возник повод, говоря языком животноводов, после утренней дойки Шелапутиной перейти к вечерней дойке «золотого телёнка» нашего времени? – обретая себя, съёрничал Юрий.

– Ага. Заполучили мы доступ к высочайшему вымени.

– И дойка состоялась?

– Ишо какая! Лонской выкупил подлинник досье и наше молчание. И мы с покойничком Жекой неплохо подразжились…

– Послушайте, вы уже в который раз поминаете про покойничка, – не выдержав, перебил псевдоисповедь журналист. – Что случилось, чёрт побери?!

– А вот это уже заключительная часть нашей трилогии, – потупился Сухолятин. – Ну, настригли мы золотого руна, и нам бы угомониться. Ан заело нас бабское любопытство: всё-таки, что связывает Марину и Диану?

– Да, может, вовсе и не любопытство? – выразил сомнение журналист. – А, фигурально выражаясь, вы возжелали ещё раз подёргать за дойки всемогущего олигарха?

– Эх-ма, – скривился пройдоха. – Короче говоря, долго ли коротко ли, а разнюхали мы, что доктор-некролог Волков, который позднее слинял за бугор, в Казани в закрытой клинике строгал человекообразных зомби. Как папа Карло буратинов. И допёрли мы, что Диану склонировали из останков Марины. И таковским уродским способом Лонской заполучил любимую. Заполучил, растерзав. Чуете стиль Лонского? «Весь мир отстой, а я – король!»

– М-м-да…, – промычал Юрий в ответ.

– Ан Жека не успел попользоваться открытием, – скорбно перекрестился Семён Гаврилович. – Убрал его Лонской. Посему…, – откусил Сухолятин заусенец, – заполучу я гонорар за интервью, и из своего пермского бункера кану в небытиё. Где меня не достанут. Чао, господин Лонской!

Венчала передачу музыкальная заставка, навязанная лично Рокецким. Потому Рокотов, выполняя волю шефа, произнёс заранее заготовленную финальную тираду:

– По имеющимся у нас сведениям, – пояснил он воображаемой зрительской аудитории, – «Чао!» Лонскому сказал не только господин Сухолятин, но и Диана Лонская, сбежавшая от него. И она шлёт папочке музыкальный привет в виде песни барда Гоноратия Лепилова «Пигмалион и Галатея».

И далее монтировалась видеозапись выступления Гоноратия на одном из корпоративов:

Ко мне являлась ты в рассветных снах -

Из мира грёз, прелестное созданье,

Сон таял сказкой с мёдом на устах,

И наступало разочарованье.

Ведь до поры была бесплотной страсть,

Я ей шептал напрасные признанья,