Карантин

Глава 4. «Орден сломанных шестерёнок»

На десятый день Илья совершил ошибку, которая едва не стоила ему жизни. Вернее, он совершил правильное действие — но в неправильном месте.

Гаврил послал его в Механический квартал — отнести заказ для Ордена Механиков. Три кожаных ремня для приводных механизмов, выделанных по особому рецепту (прочные, гибкие, устойчивые к маслу). Заказ был дорогой и важный, и Гаврил предупредил:

— Отдашь мастеру Кронину лично. Не помощникам. Лично. И не глазей там. Они не любят, когда глазеют.

Механический квартал был отделён от остального города невидимой, но ощутимой границей. Воздух здесь был другим — гуще, с привкусом металла и машинного масла. Стены домов были покрыты копотью. Вместо вывесок — чертежи, нарисованные мелом прямо на камне. Вместо лавок — мастерские с открытыми воротами, за которыми лязгало, свистело и иногда взрывалось.

Штаб-квартира Ордена Механиков занимала бывший оружейный склад — длинное здание с высоченным потолком, через который были перекинуты балки, увешанные цепями, блоками и чем-то, что напоминало скелет птеродактиля из шестерёнок.

Илья вошёл и остановился.

Он думал, что готов ко всему. Он ошибался.

Посреди зала, на каменном постаменте, стоял «самолёт». Точнее — то, что Орден Механиков считал самолётом на основании допроса попаданца, который когда-то летал «Победой» и мог описать самолёт только как «ну, такая длинная штука из железа с крыльями, и сзади — огонь, ну, типа, двигатели, они дуют, и оно летит». Результат: гигантская железная туба длиной метров десять, с приклёпанными по бокам плоскими листами жести (крылья), с четырьмя огромными вентиляторами на корме и с угольной топкой внутри. Штука весила, на глаз, тонн пять. Летать она не могла. При попытке запуска вентиляторы создавали такой ветер, что сносило крыши соседних домов, а из топки валил дым, который накрывал квартал на полдня.

Рядом с «самолётом» стояла «электрическая лампа» — конструкция размером с пивную бочку. Внутри, между двумя угольными стержнями, должен был возникать электрический разряд. Принцип действия был понят из допроса попаданца-электрика (тот объяснил дуговую лампу, потому что лампу накаливания объяснить не смог — «ну, там вольфрам, тонкая проволока, в вакууме, я не знаю, как делают вакуум»). Лампа работала — секунд тридцать. Потом угольные стержни сгорали, и лампа гасла. Если не погасла — плавила стол, на котором стояла.

В углу стоял «автомобиль» — паровая телега на четырёх деревянных колёсах с железными ободьями. Котёл размером с бочку, труба, из которой капала чёрная жижа, рычаг управления, который заедал каждые три метра. Максимальная скорость — чуть быстрее пешехода. При попытке разогнаться — взрыв котла. На борту была нарисована эмблема Ордена (шестерёнка, из которой растёт дерево) и надпись: «Модель VII». Значит, шесть предыдущих моделей уже взорвались.

И был «телеграф». Сеть пневматических труб, которая должна была доставлять сообщения через весь город за секунды. В теории. На практике трубы забивались сажей, капсулы застревали на поворотах, а сообщения приходили в среднем через два дня — голубь был быстрее. Но Орден не сдавался: на стене висела огромная схема «Телеграфа версии 2.0», в которой трубы были ещё длиннее и ещё извилистее.

Илья стоял и смотрел. И чувствовал странную, почти болезненную смесь восхищения и жалости. Эти люди пытались воссоздать технологии, имея только обрывки, огрызки, ошмётки знаний. Как если бы кто-то пытался собрать iPhone, имея только описание: «маленькая плоская коробочка, на ней картинки, и можно говорить с людьми далеко».

— Тебе чего?

Голос был резкий, нервный, с металлическим привкусом — как будто говорил человек, привыкший перекрикивать лязг молотов.

Мастер Кронин стоял перед ним. Сухой, как жердь, с узким лицом и ожогами на обеих руках — не боевыми, а рабочими, от горячего металла и пара. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с маниакальным блеском, который бывает у людей, одержимых одной идеей. Ему было около пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят — Орден Механиков старил своих адептов быстрее, чем война.

— Кожаные ремни, — сказал Илья, протягивая свёрток. — Заказ мастера Гаврила.

Кронин выхватил свёрток, размотал, пощупал кожу, попробовал на разрыв.

— Сойдёт, — буркнул он. — Скажи Гаврилу, следующую партию — потолще. Эти порвутся через месяц.

— Скажу.

Илья хотел уйти. Нужно было уйти. Гаврил сказал — не глазей. Но ноги не двигались. Он смотрел на «самолёт», на «лампу», на «телеграф», и в голове крутилась мысль, которую он не мог остановить: если бы у них был хотя бы один нормальный инженер...

— Я сказал — сойдёт, — повторил Кронин, заметив, что посыльный не уходит. — Чего встал?

— Просто... впечатляет, — сказал Илья, кивнув на «самолёт». — Это что, летает?

— Пока нет. Но полетит, — Кронин подобрался, как кот перед прыжком. — Это вопрос подъёмной силы. Нам нужно больше вентиляторов и больше угля.

Не нужно вам больше вентиляторов, подумал Илья. Вам нужна аэродинамика. Вам нужен профиль крыла. Вам нужно понять, что подъёмная сила создаётся не «дутьём сзади», а разницей давления над и под крылом. Но он не мог этого сказать. Не имел права. И, честно говоря, не был уверен, что помнит детали — научпоп на «Ютубе» это одно, а реальный расчёт профиля крыла — совсем другое.

— Впечатляет, — повторил он и повернулся к выходу.

И тут случилось.

На верстаке у стены что-то грохнуло. Один из подмастерьев Кронина уронил тяжёлую деталь — шестерню размером с тарелку. Деталь покатилась по полу, и Илья рефлекторно нагнулся, чтобы поднять. И, нагнувшись, рефлекторно — совершенно автоматически, как делал тысячу раз в день в прошлой жизни — поправил очки на переносице.

Которых не было.

Указательный и большой палец коснулись переносицы, сдвинули невидимую дужку вверх, и опустились. Жест длился полсекунды. Жест, который Илья совершал с четырнадцати лет, когда ему впервые прописали очки. Жест, от которого он не мог избавиться, хотя в этом теле зрение было идеальным.

Фантомный жест.

Пункт 7 памфлета.

Кронин не видел — он уже повернулся к верстаку. Подмастерья не видели — они подбирали шестерню. Но кое-кто видел.

Из-за «самолёта» вышла женщина.

Она была молода — лет двадцать пять — и выглядела так, словно её собрали из деталей Ордена: жёсткая, угловатая, с короткими тёмными волосами и руками, перепачканными машинным маслом. На ней был рабочий фартук поверх мужской рубахи, а на поясе — набор инструментов, каждый из которых выглядел как оружие. Глаза — серые, холодные, оценивающие.

Ульрика. Правая рука Кронина. Единственная женщина-инженер в Ордене.

Она стояла и смотрела на Илью. Не на его лицо — на его руку. На пальцы, которые только что поправили несуществующие очки.

Их глаза встретились. Ульрика не улыбнулась. Не нахмурилась. Она просто наклонила голову чуть набок — как собака, услышавшая незнакомый звук — и запомнила. Лицо, жест, контекст.

— Свет вам, — сказал Илья и вышел.

На улице он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы.

Фантомный жест. Он контролировал руку, которая тянулась к телефону. Контролировал рот, который хотел сказать «добрый день». Контролировал брови, которые хотели подняться при виде лошади. Но не контролировал очки. Привычку, настолько вросшую в тело, что она стала частью нервной системы.

Ульрика видела. И Ульрика — не булочница Агата. Агата стучит из жадности и скуки. Ульрика — из расчёта. Она не побежит в Карантинную службу. Она не заинтересована в полутора тысячах талеров. Ей нужен не арест. Ей нужен консультант.

И это, подумал Илья, может быть даже опаснее.

Глава 5. «Инспектор»

Инспектор прибыл на рассвете двенадцатого дня.

Илья узнал об этом от Гаврила, который ввалился в мастерскую с выражением лица, какое бывает у человека, увидевшего крысу в супе.

— Шварц приехал, — сказал Гаврил и сплюнул. — Квартальная проверка. Всем быть на площади к третьему удару колокола. Без исключений.

— Шварц?

— Инспектор Карантинной службы. Доминик Шварц. — Гаврил покосился на Илью. — Ты его не знаешь?

— Я же с юга...

— Ну да. С юга. — Гаврил помолчал. — Слушай, парень. Я тебе советов обычно не даю, потому что ты всё равно делаешь по-своему. Но сейчас скажу: на проверке молчи. Не выпендривайся. Не корчи из себя умного. И, ради всех Светочей, не молись водосточным трубам. Шварц — не Ефим. Его этим не проведёшь.

Площадь перед ратушей. Третий удар колокола. Жители квартала выстроились рядами — человек двести, от стариков до детей. Гаврил стоял рядом с Ильёй, сопя и вытирая лоб засаленным рукавом. Рита была в толпе — Илья заметил рыжие вихры в третьем ряду. Булочница Агата стояла впереди, с выражением предвкушения на широком лице. Стражник Ефим торчал у края площади, вытянувшись по стойке «смирно» и стараясь выглядеть значительным.

Шварц вышел из ратуши в сопровождении двух человек.

Первое впечатление — спокойствие. Не показное, не натужное, а настоящее, глубокое, какое бывает у людей, которые точно знают, кто они и что делают. Высокий, худой, с аккуратно подстриженной тёмной бородкой и серыми глазами, в которых не было ни злости, ни азарта — только внимание. Ровное, постоянное, всеохватное внимание. Он смотрел на толпу, как программист смотрит на код — не ища конкретную ошибку, а чувствуя, где что-то не так.

Одет он был лучше всех в городе — тонкое серое сукно, хорошие кожаные сапоги (Илья, как подмастерье кожевника, уже мог оценить качество), серебряная застёжка на плаще в виде закрытого глаза — символ Карантинной службы.

За ним шёл первый спутник — мужчина лет сорока, серый, как пыль, незаметный, как мебель. Идеально ровная спина, идеально ровный пробор, идеально ровное лицо без единого выражения. В руках — папка с бумагами, на поясе — чернильница. Клавдий. Секретарь. Ходячий архив.

Илья смотрел на Клавдия и видел не человека — видел систему. Бюрократическую машину в человеческой оболочке. Этот человек жил ради бумажек, печатей и правильно заполненных формуляров. Этот человек не спал — он «переходил в режим ожидания». Этот человек не ел — он «обрабатывал топливный ресурс». Для Клавдия неправильно оформленный документ был большим преступлением, чем убийство. Убийство — это статья 14, параграф 3, подпункт «б». А неправильно оформленный документ — это хаос. Хаос Клавдий ненавидел больше, чем смерть.

И если Шварц был хирургом, то вторая спутница была мясником.

Грета. Палач-дознаватель Цитадели Извлечения.

Она была огромна. Не толста — именно огромна, как несущая стена здания. Широченные плечи, руки, которые могли бы согнуть подкову (и, скорее всего, сгибали — для разминки), и лицо... лицо было самым страшным. Потому что лицо было добрым. Мягким. Материнским. Круглые щёки, ямочки, тёплые карие глаза, ласковая улыбка. Голос, когда она здоровалась со стражниками у ратуши, был тихий, бархатный, обволакивающий — голос женщины, которая печёт пироги и поёт колыбельные.

Илья посмотрел на неё и почувствовал, как по спине прошёл холод. Он знал этот тип. Не из жизни — из историй, документалок, книг. Человек, который ломает не через боль, а через доверие. Который сначала кормит, поит, укутывает одеялом, а потом, когда ты расслабился, когда ты поверил, что всё будет хорошо — начинает задавать вопросы. И ты отвечаешь. Не потому что больно. А потому что она такая добрая, такая тёплая, такая понимающая, и тебе так хочется, чтобы она продолжала улыбаться...

Шварц поднялся на ступени ратуши. Толпа затихла.

— Свет вам, добрые жители Нов-Велеса, — сказал он негромко, и его голос каким-то образом был слышен до последнего ряда. — Квартальная проверка. Процедура стандартная, не займёт много времени. Прошу подходить по одному, когда назовут имя.

Клавдий начал зачитывать имена. Люди подходили к столу, за которым сидели Шварц, Клавдий и Грета. Три теста. Каждый — минуты три-четыре. Конвейер.

Илья стоял и смотрел, запоминая.

Тест первый — реакция. Шварц доставал из ящика предметы и показывал проверяемому: зеркало, компас, подзорную трубу, увеличительное стекло. Несложные технологии, которые существовали и в этом мире, — но попаданец мог выдать себя микрореакцией. Снисходительная улыбка («примитив»). Взгляд, оценивающий конструкцию («это можно улучшить»). Скука («видел и получше»). Местный житель реагировал иначе: уважение, интерес, иногда страх.

Тест второй — языковые ловушки. Шварц вёл непринуждённый разговор — о погоде, о ценах, о видах на урожай — и вплетал в речь слова-маркеры. «Знаете, мой друг, пластик — красивое имя для дочки, не правда ли?» Местный не вздрогнет — для него «пластик» это просто набор звуков. Попаданец — вздрогнет, пусть на долю секунды. «Я слышал, в южных землях делают чудесный антибиотик — так называют особый сорт сыра». Попаданец знает, что антибиотик — не сыр. И его лицо на мгновение выдаст это знание.

Тест третий — знания. Простые вопросы по местной истории, религии, географии. Кто победил в битве при Красной Топи? Назовите трёх Канцлеров Объединения. Какой Светоч покровительствует кузнецам? Попаданец, если не подготовился, завалится здесь.

Илья стоял в очереди и чувствовал, как пот стекает по рёбрам. Он знал ответ на первый тест — он репетировал реакцию благоговения перед любым предметом сложнее ложки. Он знал, как пройти второй — истерика фанатика Гнилого Корня на любое подозрительное слово. Но третий... Битва при Красной Топи. Канцлеры Объединения. Покровитель кузнецов. Он не знал. Он не успел выучить. Газетный листок не давал достаточно информации, а спрашивать было опасно — зачем взрослому человеку задавать вопросы из школьной программы?

— Илья, подмастерье кожевника Гаврила! — прочитал Клавдий.

Ноги стали ватными. Илья подошёл к столу. Шварц поднял на него серые глаза. Грета улыбнулась — тепло, по-матерински.

— Свет вам, и да пребудет тень, — сказал Илья. Голос не дрогнул. Маленькая победа.

— И вам свет, — кивнул Шварц. — Присаживайтесь.

Тест первый. Шварц достал зеркало — маленькое, в медной оправе.

— Знаете, что это?

Илья уставился на зеркало с выражением почтительного изумления, которое репетировал перед лужей у колодца.

— Светильник Истины, — сказал он, вспомнив, как называли зеркала сектанты Гнилого Корня. — Показывает лик, данный Корнем.

Шварц чуть приподнял бровь. Грета издала тихий смешок.

— Вы из адептов Гнилого Корня? — спросил Шварц.

— Корень гниёт, но дух его крепок, — с достоинством ответил Илья.

— Ясно. — Шварц убрал зеркало, достал компас. — А это?

Илья покосился на стрелку, которая указывала на север, и заставил себя не думать о магнитных полях.

— Не ведаю, — сказал он. — Стрелка в коробочке? Игрушка?

— Хорошо. — Шварц убрал компас.

Тест второй. Разговор.

— Откуда вы, Илья?

— Из Жёлтых провинций. Деревня Сухой Лог.

— Далеко. Как добирались?

— С торговым обозом. Три десятицы.

— Долгий путь. Наверное, скучали по дому?

— Корень везде один, — сказал Илья. — Где Корень — там дом.

— Конечно. — Шварц помолчал. — Знаете, Илья, я недавно был в южных землях. Там мне показали интересную вещь. Называется «антибиотик». Слышали о таком?

Удар. Слово «антибиотик» вошло в мозг, как раскалённый гвоздь. Пенициллин. Флеминг. Плесень. Грибок. Лечение инфекций. Спасение миллионов жизней.

Лицо. Держи лицо.

— Анти... — Илья скривился, как от зубной боли, и начал раскачиваться. — Нет. Нет-нет-нет. Слово из чёрной книги. Порча. Скверна.

Шварц наблюдал. Грета наблюдала. Клавдий записывал.

— Это просто название южного сыра, — мягко сказал Шварц. — Ничего страшного.

— Не хочу знать! — Илья прижал ладони к ушам. — Корень гниёт, но дух его крепок! Корень гниёт, но дух его крепок!

Пауза. Шварц смотрел на него долго — секунд десять, которые тянулись, как часы. Потом кивнул.

— Третий тест. Простые вопросы. Кто победил в битве при Красной Топи?

Тишина.

Илья не знал. Не выучил. Не успел. Все отговорки мира не помогут, если он сейчас не ответит на вопрос, который знает каждый ребёнок в этой стране.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.