Записки жизненных историй сельской жизни, Дед Антип

Одинокая избушка в лесу

Январь в этом году выдался по-настоящему зимним: навалило неслыханное количество снега, вся округа была в сугробах, морозы не давали передышки жителям деревушки, в которой дед Антип поселился два года назад. Но сегодняшний день запомнится ему особенно — своей ясной и безветренной погодой и прекрасным настроением от утренней рыбалки, которая принесла ему большое удовольствие и оказалась удачной: он вернулся с хорошим уловом. Всё вокруг располагало к оптимизму: даже заяц, пойманный им накануне в силки, окончательно оправился и теперь беззаботно скакал по сеням, принюхиваясь ко всем углам.

После обеда Антип навестил бывшего лесника Степана, которого в деревне привычно звали дедушкой Стёпой. Почему так — Антип не знал, но догадывался: рост у того был немалый. Дед Антип просил у него разрешения пожить в старой избушке Степана, стоявшей в глухом лесу. Хотел сходить туда на лыжах, взяв с собой запас провизии, и посвятить неделю-другую охоте, не отвлекаясь на посторонние дела. В уединении чащи он собирался полностью отдаться промыслу: этой осенью он как раз оформил охотничью лицензию на год, уплатил пошлину и отработал положенные десять дней на делянке, заготавливая корма для диких животных. С собой он взял бутылку водки, привезённую из города, и пришёл к деду Степану с поклоном. Бывший лесник выслушал его и, недолго думая, согласился. Он только попросил быть осторожнее с печкой: «Она у меня старовата, как бы чего не вышло при растопке — будь повнимательнее», — проговорил он скороговоркой, аккуратно протирая запотевшую бутылку, принесённую Антипом. Они беседовали до полуночи. Антип подробно расспрашивал его об охотничьих местах вокруг сторожки, о том, как лучше устроить засидку, где ставить силки на зайцев и в какое время удобнее выходить на утреннюю охоту. Степан охотно делился опытом, высказывал полезные советы и даже показал на карте, где находятся угодья его бывшего хозяйства. Немного захмелев, он предался воспоминаниям: долго и обстоятельно рассказывал о своей жизни, в особенности о годах, когда работал лесником в этих краях. Затем, успокоившись, он вернулся к тонкостям зимней охоты. Возвратившись домой глубоко за полночь, Антип не стал откладывать подготовку к завтрашнему походу: сел и подробно составил список одежды и снаряжения, которые нужно будет взять с собой, отмечая каждую вещь и споря сам с собой о её необходимости. С патронами решил не экономить — взял с запасом. В последнее время он почти перестал сам заряжать патроны и всё чаще пользовался заводскими, хотя недолюбливал их. Из старых патронов с латунными гильзами у него осталось двадцать с картечью «на волка» и десяток с самодельными свинцовыми пулями. «На всякий случай — от лютого зверя», — всегда говорил он, уходя далеко на охоту. Из одежды ничего лишнего не брал. «Всё, что годилось для зимней рыбалки, подойдёт и для лесной вылазки вдали от дома», ― успокаивал он себя. В рюкзак положил в основном крупы — гречневую, овсяную, перловую и немного бурого риса, взял ячменный хлеб и немного пшеничной муки. «Буду лепёшки и оладьи печь по праздникам», — проговаривал он, запихивая провизию в походный мешок. Осторожно вынув ружьё из укромного места, он взял его в руки и начал с любовью рассматривать, поглаживая по цевью. Это ружьё служило ему верой и правдой уже три десятка лет. Он хранил его в сейфе под кроватью: сейф был сделан из листовой стали и прикручен к полу избы мощными шурупами. «Мало ли что — если воры и найдут сейф, всё равно утащить не смогут», — рассуждал дед Антип, когда устанавливал ящик в прошлом году. Как всегда, беспокоила только одна мысль перед дальней дорогой: как бы чего не забыть. Собрав всё необходимое, он решил: «Подремлю часа четыре, дождусь супруги, и можно будет со спокойной душой отправляться в лес». Супруга должна была приехать утром, чтобы присмотреть за хозяйством, прибрать в избе и заодно заняться стиркой. Перед сном он вышел во двор. Было тихо; только лёгкий ветерок шелестел в кронах яблонь и слив, которые издавали печальный скрип. Он где-то слышал, что так скрипят деревья, когда им не хватает влаги, когда жёсткие волокна дерева трутся друг о друга. Луна, величественно взирала вниз, холодным светом освещала всю окрестность. Он пожалел, что не успел приобрести охотничью собаку, о которой вёл переговоры с давним товарищем: тот на данный момент держал эстонскую гончую. За пятнадцать лет проживания здесь, в деревне, тот сменил много пород. Одно время была у него немецкая жесткошёрстная легавая, эту породу, выведенную в конце XIX века, легко было содержать: крепкая, быстрая, среднего размера, неприхотливая в частном доме и хорошо чувствующая себя в вольере. Но эта собака не прижилась: часто болела и стала хуже слышать на одно ухо. В итоге он отдал её племяннику — тот держал собаку, чтобы не было скучно на охоте. Были у него и пара фокстерьеров. Эту породу ценят за прочный хват: зубы небольшого пса по размеру не уступали клыкам крупных собак, и, раз ухватив добычу, он её уже не выпускал. Эти бородатые собачки у него были замечательными охотниками на норных зверей: они бесстрашно загоняли и атаковали лис и енотов, не боялись сражаться с барсуками в узких норах. Всё было бы хорошо, но два года назад одного из фокстерьеров покусал волк, и пёс прихрамывал на правую ногу. Хозяин теперь не берёт его с собой на промысел, а держит дома, в тепле и ласке — жалко усыплять. А другого смертельно ранил барсук в норе, которого он похоронил рядом в овраге под берёзкой. После фокстерьеров у него была русская пегая гончая. Это по-настоящему охотничья собака: дома спокойна, дружелюбна к семье и ладит с детьми, но упряма и своевольна — порой не слушается даже хозяина и совсем игнорирует остальных домочадцев. Она может преследовать добычу часами, но в таком азарте теряет связь с человеком: не слышит команд, рвётся с поводка и по нескольку раз проходит по одному и тому же следу. К тому же она у него значительно постарела: продолжительность жизни этой породы — около десяти-двенадцати лет. Пришлось расстаться: он пристроил её к старому приятелю на заимке. Теперь он остановился на эстонской гончей. Эта порода предназначена прежде всего для охоты на мелкого зверя: острый ум, высокая скорость и отличный нюх делают её идеальным спутником охотника. По характеру эстонские гончие энергичны, веселы и подвижны; на охоте они демонстрируют упорство в преследовании, здоровую агрессию к добыче, азарт и скорость, при этом оставаясь замечательными семейными компаньонами — легко уживаются в доме и добродушны к детям. Дед Антип ждёт щенка эстонской гончей к весне, а пока только приходится сожалеть, что в лесу у него не будет надёжного помощника. Стоя во дворе, дед Антип почувствовал, как к утру крепчает мороз и забирается под полушубок. Он поспешил в дом готовиться ко сну, думая о предстоящей двухнедельной охоте вдали от посёлка, в одиночестве и без собаки. Продрогнув до костей, он быстро разделся и, укрывшись тёплым пуховым одеялом, почти тотчас уснул; сон сморил его, не дав обдумать завтрашний маршрут. Проснулся он от голоса супруги. Валентина, жена деда Антипа, трясла его за плечо и беззлобно приговаривала: «Вот так ты встречаешь гостей, муж дорогой! Вставай, скоро полдень». Дед Антип встрепенулся и взглянул на часы — действительно, было уже половина двенадцатого. Он ласково поздоровался с женой и принялся собираться. К счастью, почти всё было подготовлено ещё ночью: нужные вещи сложены в объёмистый мешок и рюкзак. Решив не тащить весь груз на плечах, он приспособил волокуши для транспортировки — на них везти зимой поклажу по снегу намного удобнее. Дед Антип сложил скарб в сани-волокуши, застегнул патронташ на поясе, а мелкие вещи, боящиеся сырости, аккуратно уложил в рюкзак и взгромоздил его себе на спину. «Всё, Валентина, время отправляться в путь, — проговорил он. — Приду через две недели — оставляю тебя на хозяйстве». Она с грустью в глазах кивнула и пообещала справиться; тем более что завтра приедет дочь с внуками. «С этими озорниками скучать будет некогда», ― проговорила она, успокаивая себя и супруга одновременно. «Антип, вот только не слишком надолго ты уходишь: зимой две недели одному в лесу тяжело», — заметила она. Дед Антип улыбнулся и успокоил её: «Валя, попробую пожить в лесу один. Не понравится — в следующий раз возьму тебя с собой, хотя жить в лесу зимой — не женское дело», — проговорил он, направляясь во двор. Они тепло распрощались у калитки. Дед Антип, нагруженный охотничьим скарбом, направился к лесу. До опушки было километров пять, примерно столько же прямиком по лесу до избушки, где он собирался временно жить. До опушки шла проторённая дорога; дальше по лесу вела узкая просека шириной в два метра. Летом по ней можно было проехать на легковой машине или телеге, зимой — только на лыжах: просеку никто не чистил, и снег иногда лежал на ней больше метра. Прошло три часа с тех пор, как он вышел из дома. Дед Антип уже порядком устал и, дойдя до опушки, присел на поваленное дерево, намереваясь отдохнуть с полчаса. Но дорога манила вперёд. «Сколько ни сиди, а идти нужно», — пробормотал он, прикидывая время до избушки. По глубокому снегу ноги без привычки быстро устали. «Потерплю, что поделаешь, нужно идти», ― размышлял он, надевая лыжи. Тщательно затянув ремешки креплений на валенках, он двинулся вглубь леса. Первые скользящие шаги давались трудно — лыжи ещё не привыкли к насту, — но через несколько десятков метров скольжение наладилось. Привязав лямки саней-волокуш к поясу, он тащил поклажу по заметённой дороге, думая лишь об одном: добраться засветло, пока хорошая погода. «В плохую погоду с большим грузом по лесу идти ещё тяжелее», ― предавался он своим житейским рассуждениям. Первые опасения насчёт ненастья оказались напрасны: небо, хотя и затянутое молочной дымкой, всё ещё пропускало достаточно света. Но буквально час спустя ветер сменил направление и усилился; небо потемнело. Он разглядывал редкие очертания облаков. Зимнее небо днём обычно темнее, а сейчас — лишь оттенки серого. «К ненастью», ― однозначно решил он. После ещё часа пути он устал до изнеможения и присел на сани-волокуши, чтобы отдохнуть. Сверху начал падать мягкий, пушистый снег: снежинки медленно кружились и почти сразу таяли, если опускались ему на лицо или ладони. Снег начал усиливаться, падая большими хлопьями на просеку, по которой он шёл, на ели и сосны, придавая им волшебные, заснеженные формы. Небо потемнело ещё больше. У деда Антипа мелькнула мысль: «Скоро вечер, нужно торопиться, иначе можно заблудиться в незнакомом месте». Он поднялся, отряхнулся от снега и пошёл дальше, волоча тяжёлую поклажу. Зимний день постепенно клонился к вечеру. За чернеющей рощей таяла алая полоса заката; из чащи она едва проглядывала. Густой синий атлас неба темнел, пурпур и золото уступали место тёмно-изумрудному свечению — прощальному привету уходящего дня. Деревья всё глубже окунались в сумерки, и воздух, днём прозрачный, как хрусталь, к вечеру приобрёл густой, холодный оттенок. Небо стало ещё темней; звёзды и луна скрылись за серыми облаками, и, казалось, их уже не будет видно из-за ненастья: ветер усиливался, начиналась позёмка. Округу затянуло тяжёлыми серо-свинцовыми тучами; снег пошёл плотнее, видимость сократилась. Ветки елей по краям тропы покрывались толстым слоем снега, будто ватой. Единственным утешением для деда Антипа было то, что, по его расчётам, лесной дом должен был быть совсем близко. Он шёл, отдавая последние силы, — промокший от снега и пота, едва передвигая уставшие ноги, скользил на лыжах. Пробиваясь сквозь снег, примерно метров через сто он разглядел очертания постройки на большой поляне; ему даже показалось, что здесь когда-то вырубали лес для хозяйственных нужд. Немного левее тропы вырисовывалось строение. Подойдя ближе, он увидел свой будущий приют. Нельзя было назвать его ветхим домом; деревянное строение выглядело крепким — лесная хижина с пристройками: бревенчатые стены, шиферная крыша, окна, закрытые ставнями. «Ничего, жить можно», — удовлетворённо сказал сам себе Антип. Подступ к крыльцу был завален снегом, и ему пришлось изрядно потрудиться, прочищая дорожку. Лопату он нашёл быстро — к счастью, он заранее расспросил деда Степана, бывшего обитателя избушки, где что лежит. Тот, лесник по профессии, жил здесь долго и в одиночестве; за глаза жители деревни, где он сейчас жил, прозвали его лешим. Немного помучившись с замёрзшим замком, Антип открыл дверь — ключ висел на гвоздике в потайном месте над ней. Зайдя внутрь, он зажёг керосиновый фонарь «летучая мышь», стоявший слева на подвесной полочке. В свете фонаря открылась передняя часть дома — сени: на стенах висели пучки сушёных трав, рядом стояли две косы, мотки верёвок, железная цепь, серп с большой деревянной ручкой и ещё несколько предметов, незнакомых Антипу. На полу лежали грубо сплетённые прямоугольные циновки, видимо, из тростника. Зайдя в другую половину дома, он увидел русскую печь со встроенной плитой — громадную, занявшую почти весь угол комнаты. Было видно, что прежний хозяин любил погреться на лежанке — широкой горизонтальной поверхности, которая вовремя топки нагревается и надолго сохраняет тепло. До утра она остаётся тёплой и дарит сухое тепло, полезное при болезнях суставов и органов дыхания. Печь служила и хозяйственным нуждам: в ней устраивали ниши для обуви, шапок и варежек — намокшие после прогулки вещи к утру становились тёплыми и сухими; иногда на печи даже сушили бельё. Печь была вся в трещинах, штукатурка кирпичной кладки местами осыпалась. На полу валялся сор. «Придётся завтра потрудиться», — подумал Антип, складывая разбросанные табуретки в ряд. В застенке рядом с печью лежали дрова и груда старых газет. Он решил растопить только плиту: времени и сил на растопку всей печи не было, дорога по заснеженному лесу измотала его. Когда плита разгорелась ярким пламенем, в доме стало заметно теплее. «Согреемся — жизнь пойдёт веселее», — разговаривая сам с собой, дед Антип приступил к раскладыванию принесённых вещей и съестных запасов. Продукты он разложил на полках напротив печи — специально так, чтобы они были подальше от тепла, но в сухом месте. Ружьё с патронами и охотничьими принадлежностями он сразу же убрал в железный шкаф для оружия. К оружию у него было особое отношение — он часто вспоминал поговорку о ружье, которое может выстрелить, даже если висит на стене. Огонь в печи мягко гудел и потрескивал. Антип сходил в сени за углём и засыпал полведра в топку. Пламя на минуту, как бы затаившись, ослабло, затем вновь вспыхнуло ярко-красным светом и наполнило избу теплом. Он поставил на плиту чайник и заварил чай с мятой и небольшим добавлением лаванды. В лаванде много эфирных масел, которые от горячей воды раскрываются особенно хорошо, а мята помогала снять напряжение и успокоить нервы. Ставни на окнах он не стал открывать, так как уже стемнело. «К тому же с закрытыми ставнями теплее, да и ветром в окна будет дуть меньше», ― думал он, накрывая на стол. Поужинал он продуктами, принесёнными из дома: после такого перехода готовить не было сил, да и есть особо не хотелось. Лёг на деревянную кровать недалеко от печи. Усталое тело в покое и тепле расслабилось, веки тяжело опустились, дремота постепенно окутала его. В голове ещё вертелись мысли: «Целый день на ногах — неудивительно, что так устал. Хорошо, что успел добраться засветло и в хорошую погоду». Сквозь надвигающийся сон он слышал где-то неподалёку вой волков. Зная, что они водятся в этих местах, он особо не встревожился. Пожалел лишь о том, что не успел завести охотничью собаку: с ней было бы гораздо спокойнее и не так одиноко. Волчий вой постепенно растворялся в его сознании, отдаляя его от реальности. Он, разомлевший от усталости и сытости, погрузился в забытьё, и его накрыл глубокий сон.