Архив грядущего

За ней находились шкафы хранения. Тысячи мини‑камер. В каждой «жил» крошечный зародыш, погружённый в синеватую жидкость. Всё в анабиозе. Всё ждёт рождения. Как ждал когда‑то и он.

Макс вдруг понял: он — один из них. И только благодаря капитану он появился на свет.

Он смотрел долго. Молчал. Прокручивал варианты. И всё отчётливее осознавал: ловушка, в которой он оказался, — дело его рук. Он виноват в своём положении. И он виноват в том, что эти тысячи людей никогда не узнают будущего, никогда не станут людьми.

— Мне… всё равно, — наконец бросил он. — Пусть спят вечно.

Но взгляд так и не оторвался от шкафов. И Кира это видела. В этот момент что‑то капнуло на пол. Макс провёл тыльной стороной ладони по лицу — и замер. На бледной коже осталась синяя полоса.

— Кира… — прошептал он. — Что это? Откуда у меня… синяя кровь?

Кира заговорила осторожно, будто не хотела причинить ещё одну боль.

— Программа «Адаптант» не только модифицировала твою физиологию под условия Морвена, — сказала она. — В ходе боя с местным хищником твоё тело получило микродозы его биоматериала. Слюна. Кровь. Частицы хитина. И всё это попало в раны. Нанороботы не уничтожили их. Они интегрировали материал.

— Что значит… интегрировали?

— Ты несёшь химерную ДНК. Гены того существа теперь — часть тебя. Это ускорило адаптацию. Твой организм синтезирует термостабильные белки, усваивает аммиачные соединения, вырабатывает антифриз в тканях.

— Но?..

— Но теперь твоя биомасса уникальна. В тебе сочетается человеческая основа и генетическая устойчивость местной фауны. Ты — гибрид.

Кира продолжила, словно зачитывая диагноз:

— Усилена терморегуляция. Ты способен впадать в подобие анабиоза при экстремальном холоде. Подкожная жировая прослойка уплотнена. Метаболизм перестроен под сжигание местных ресурсов. Возможен элементарный хемосинтез.

Дыхание изменено. Ты способен извлекать кислород из льда и минеральных соединений. Вероятно, структура лёгких модифицирована.

Ты можешь с трудом усваивать скудную местную биомассу: лишайники, подлёдные бактерии. Человеческая пища из запасов капсулы может вызывать отвращение или не усваиваться вовсе.

И после паузы добавила:

— Мутация затрагивает и мозг. Отсюда обострённые чувства. Усиленные инстинкты выживания. Возможны галлюцинации или слуховые феномены. За этим необходимо наблюдать.

Макс смотрел на свои руки. На синюю кровь, медленно впитывающуюся в металл пола.

— И что это даёт? — спросил Макс, уже чувствуя, к чему клонит ИИ.

— Это значит… ты — единственный возможный донор для синтеза полноценной питательной среды.

— То есть…

— Да, Макс. Твоя плоть — единственный способ вырастить этих детей.

Наступила тишина. Только системы жужжали слишком громко. Только пульс эмбрионов был настолько тихим даже для него, что казался воображаемым.

Макс посмотрел на свои руки. Белая кожа с перламутровым отливом. Под ней, в венах, текла не человеческая кровь. Что‑то, что могло стать основанием для всего сущего… Нового. Ключом к созданию нового мира.

— Ты предлагаешь, — настороженно спросил он, — препарировать меня? Порубить на кусочки, разделить на питательные вещества и… вырастить детей?

— Концептуально…

— И ради интереса, скольким я помогу родиться? — уточнил он с содроганием. Его всё ещё человеческий мозг не мог нормально воспринимать такую информацию.

— Предварительно семь или восемь детей, — сухо сказала Кира. — Если хочешь, я могу поточнее обсчитать все варианты…

— Нет, спасибо, — резко выкрикнул Макс. — Это неприемлемо!

Новая порция злости обуяла Макса. Он долго метался по жилому отсеку, предназначенному больше какому‑нибудь учёному, нежели ему, и не находил себе места. Потом он отыскал маск‑накидку, набросил на себя и вышел в шлюз.

— Ты куда? — уточнила Кира.

— Устранять угрозу эмбрионариуму, — буркнул Макс и язвительно добавил: — Я беспокоюсь о детишках, как… отец.

Холод не щипал, а проникал. Он вгрызался в каждую пору, в каждый сустав, в каждую частичку. Но тело Макса уже не сопротивлялось. Оно приняло Морвен. Его дыхание не испарялось: влага мгновенно кристаллизовалась на губах, превращаясь в лёгкую корку инея.

Под ногами находился ледяной коридор, выстланный изломанными костями, хрустальными осколками и чёрной, почти незаметной слизью. Он нашёл их ход и воспользовался приглашением, с лёгкостью разгребая завалы своими усиленными хитином и когтями руками.

Он шёл туда, откуда приходили звери. С одной целью — уничтожить их, чтобы обеспечить безопасность эмбрионариуму. С какой стати он вдруг обеспокоился о них? Он не понимал, но внутри поднималась жгучая волна возмущения, когда мысли заходили об возможной опасности для них.

Это странное чувство появилось после адаптации и не отпускало, будто в него вселилась частичка кого‑то другого. Частичка того существа, которое защищало свои разбитые яйца и которое Макс уничтожил первым.

Тоннели, прорытые подо льдом, петляли, сливались один с другим, а затем обрывались в бездну — огромную воронку, ведущую вниз, в глубину планеты.

Кира молчала. Или не могла говорить. Её связь с имплантом глушилась чем‑то, но похоже не помехами, а неким новым механизмом в его голове, слишком плотным для машинного восприятия. Слишком чуждым даже для неё.

Макс спустился, и тёмная, с отблесками льда пещера открылась перед ним, словно рана. Стены — не лёд и не камень, а нечто живое: пульсирующая биомасса, покрытая тонкой коркой льда, трескающейся при каждом сокращении. В воздухе плавал рой мелких существ — размером с ладонь, полупрозрачных, с кристаллическими гребнями на спинах. Они жужжали, переливаясь в скудном свете, пробивающемся сквозь трещины в потолке.

А в центре — она. Матка. Или что‑то подобное.

Огромное существо, вдесятеро выше Макса в его новом теле. Внешне — не хищник. Скорее, опухоль. Гигантское, почти аморфное тело, лежащее на ложе из собственных оболочек и высохших шкур. От неё во все стороны расходились тонкие жилы, бело‑голубые и пульсирующие, будто корни. К каждой из них прикреплялись детёныши — сотни, тысячи. Они впивались в её плоть, высасывая не только питание, но и… что‑то ещё.

Макс замер. Он чувствовал это не ушами, не глазами, а как бы нутром.

Каждый детёныш получал не просто питательные вещества. Он получал образы и смыслы. Огромные массивы памяти перетекали из материнского существа детям.

Макса наполнили обрывки чужой памяти: ледяной ветер… чужой запах металла… боль… страх… человеческий крик. Его собственный крик, когда он вырвался, подобно чужому монстру, из спасательной капсулы.

Матка была не просто кормилицей. Она была библиотекой. Живым архивом опыта и знаний многих поколений живых существ, населяющих эту планету. И теперь стала архивом его душевных метаний.

Он сделал шаг ближе. Мелкие существа не нападали. Они лишь повернули головы, и в их прозрачных глазах вспыхнули отражения — его собственное новое тело, искажённое, чужое, монструозное.

Матка не шелохнулась, но Макс понял: она знала, кто он. Не потому, что видела, а потому что её дети вкусили его — его «рождение» из свалившейся с неба капсулы, его бой и победу, его путь к новым небесным объектам и его преображение. Для них он был подобен богу — спустившемуся с небес чуждому существу, принявшему через бой их как равных себе, а потом и вовсе ставшему таким же…

Его кровь, его плоть, его ярость, его страх… всё это уже стало частью их памяти. И теперь — частью её.

Он опустил взгляд на своё тело — на руки, покрытые хитином, на пальцы, превратившиеся в когти. И вдруг ужасный, нечеловеческий смех вырвался из его груди.

Он тоже мог стать маткой. Не для этих чудовищ, а для людей — для тех, что дремлют в стеклянных утробах, дожидаясь своего часа, своей возможности.

Его плоть теперь тоже архив. Архив вины, боли, одиночества… и необдуманного выбора.

Матка слегка дрогнула. Один из её длинных отростков медленно потянулся к нему — не для атаки, а для пополнения своих знаний и, возможно для того, чтобы отдать часть своих…

Теперь они были одного рода. Макс прикоснулся к отростку ладонью. И в этот миг вспышка ослепила его, перенесла куда‑то вдаль…

Он увидел далёкое прошлое Морвена: эпохи льда, падение метеоритов, гибель целых цивилизаций, чьи останки теперь питали эти подлёдные пещеры. Он увидел, как матка когда‑то тоже была детёнышем, вырванным из мира, брошенным в пустоту… и выжившим только потому, что научилась делиться собой.

Он отнял руку. Глаза его светились голубым, словно через них отражалась кровь — холодная, как лёд.

— Так вот как это работает, — прошептал он, и голос его уже был не совсем человеческим.

Он повернулся и пошёл обратно — не убивая, не мстя, не заставляя. Они видели его, они больше не придут, и они не в обиде за смерти своих товарищей. Они теперь знают, что Макс защищал нерождённых детей.

Когда он вышел на поверхность, ветер взвыл, как живой. Над головой висела разорванная невероятными силами чужая луна. А впереди маячил жилой модуль с тысячами эмбрионов. Его детьми, как выразился Энди Вайс.

И внутри него впервые за всё время не было ярости. Хотелось верить, что фраза капитана пророческая… Но в глубине бурлил поток негативных мыслей, смешивающийся с новым знанием, полученным от ледяного существа. И вместе с этим в груди пробуждались новые чувства, совсем не свойственные капризному двадцатидвухлетнему юноше, и новые инстинкты, помогающие местным существам выжить в лютых, невозможных для жизни условиях.

Теперь Максу казалось, что он нашёл решение.

***

— Я посчитала, — сказала однажды, спустя недели, Кира‑М, словно у неё это вырвалось вскользь. — Но если ты согласишься на синхронную адаптацию — когда твоё тело будет оставаться живым источником в течение тысячи ста двадцати дней, — система сможет вырастить более 500 эмбрионов.

— Остальные?..

— Остальные будут ждать. Пока ты не… не исчерпаешь себя полностью, а на твоё место придёт кто‑нибудь из них. Такая форма жизни… Как у некоторых существ в нашем прошлом мире. Детёныш, взрослый и матка, которую защищают, пока она оставляет потомство. Если ты начнёшь их растить, каждый сможет ею стать. И им уже не надо будет выбирать или терзаться мучительными раздумьями. Память поколений внесёт коррективы и впишет свои директивы в их инстинкты.

— А сколько я проживу в таком режиме?

— Ты не умрёшь. Ты просто… перестанешь быть человеком. Ты станешь процессом. Потоком. Питанием.

— То есть… я стану благодатной почвой.

— Ты уже ею стал, осталось её засеять.

***

Ещё спустя пару месяцев Макс стоял у стеклянной перегородки эмбрионариума и слушал биение тысяч маленьких сердец — тихих, слабых и замедленных до удара в минуту из‑за режима диапаузы, но упорно тянущихся к жизни. Он чувствовал их так же ясно, как собственное сердце. Нет… сильнее. Как будто где‑то внутри него пробудилось нечто древнее, огромное, записанное в чужих генах, а теперь и в его, готовое рвать лёд ради каждого из этих слабых крошечных существ.

Инстинкт. Память матки. Память того зверя, что бросился на него, защищая своё разорённое гнездо.

— Это… — прошептал он. — Это не моё чувство.

— Часть — твоё, — мягко сказала Кира‑М. — А часть — унаследованная. У некоторых земных видов самец кормит потомство собственной плотью. Например, у африканской пикси‑лягушки. Самец чувствует угрозу кладке и сам становится кормом для новорождённых, пока те не окрепнут. Это считается… нормальным. С точки зрения биологии и выживания вида.

Она замолчала, словно выбирая слова:

— Ты — не первый организм, который делает подобное. Одна клетка за миллиард лет претерпела столько изменений, что создала миллионы видов. И она не боялась меняться, ведь любое отклонение в какой‑то момент поможет выжить. Если бы клетка застопорилась в развитии, то и человечества не было бы.

Макс закрыл глаза. И в этот момент всё в нём перевернулось.

Он — не человек. Он — не монстр. Он — не ошибка адаптации. Он — отец.

Путь осознания, который некоторые люди проходят за десятки лет, а некоторые никогда, он прошёл за пару месяцев. Да, благодаря чужеродному существу, да, с помощью внедрённого инстинкта самосохранения вида. Но прошёл. И теперь чувствовал: его действия, приведшие к гибели корабля с людьми, ужасно глупые. Катастрофические.

Но теперь он единственный в этой области галактики, последний… но отец. И что‑то огромное, тяжёлое, ледяное внутри него подсказало: надо защитить потомство.

Он резко вдохнул и направился к шлюзу.

— Макс! — воскликнула Кира в мозгу через имплант, словно его мысли были для неё открытой книгой. — Не смей! Терраформирующий модуль — это основа миссии! Ты не понимаешь, что делаешь! Твои действия импульсивны и гибельны, как когда-то на корабле.

Он не отвечал. Максу казалось, что тело двигалось само по себе.

Снаружи его встретил холод. Чернильное небо. Хрустальный ад Морвена. Лёд и ветер. И тёмный силуэт ТМ, возвышающийся как алтарь, как обелиск прошлой жизни. Которая стремилась обосноваться и здесь. Вгрызалась в лёд, топила его, высвобождала тепло в атмосферу, стараясь разрушить хрупкую кристальную красоту.

Макс остановился в десяти шагах от него и впервые за долгое время тяжело задышал.

Кира вновь закричала в голове:

— Макс, прошу! ТМ не опасен! Он лишь создаёт условия для человеческой жизни! Это всё галлюцинации из‑за слишком резкого перехода человеческих синаптических связей на мутировавшие. Чужие.

Он выдохнул — глухо, с почти звериным хрипом:

— А мои дети… — он указал назад, туда, где спали эмбрионы, — они будут уже не люди, после того… как вырастут за счёт моей биологической жидкости. Пригодный человеку воздух им станет ядом. И почва, отличающаяся от местной, станет как могила. Ты понимаешь?

Он поднял голову. Глаза его светились синей ледяной болью.

— ТМ — это смерть для моего вида. Для нового вида. Если оставить как есть, планета преобразуется и когда‑нибудь встретит людей с распростёртыми объятиями. Но уже без нас. А от тех, кто мог бы прожить жизни, останутся лишь трупы. Кира, ты хочешь создать кладбище?

И, собрав остатки сил, Макс бросился вперёд. Металл встретил его как враг. Он был очень прочен, создан для тысяч циклов работы. Но Макса приютил, обогрел и переродил Морвен. Его когти вгрызались в броню, рвали волокна, ломали кабели. Лёд трещал под ногами, энергия вспыхивала алыми искрами. Машина перегрузилась, и несколько секций отрубилось.

— ОСТАНОВИСЬ! — опять закричала Кира. — Без ТМ колония обречена! Без терраформирования эта планета НИКОГДА не станет домом для людей! Я сейчас приведу в действие нанороботов, и они заставят тебя…

— Они… — Макс разорвал очередной энергоузел, и сноп искр ударил ему в грудь, — мои дети — не люди. Если выживут, то никогда не будут ими. И если ты этого не поймёшь, ты просто убьёшь всех нас, и твоя миссия потеряет смысл! Зачем превращать этот мир в Землю, если на ней никогда не будет людей? А их не будет, если терраформирование не остановить! Ты этого хочешь?

Просто прими, что теперь нет нужды в этой чудо‑машине. Мы справимся сами, и когда придут люди, если они придут, мы встретим их как потомки. Да, необычные и странные, слишком непохожие, но потомки. И память об этом перенесётся со всеми нами — через годы, века, может, тысячелетия.

Ты сама говорила о клетке. Помнишь? Если бы она не изменилась, то и нас не было бы. А теперь меняемся и мы. Я уже принял это. А ты?

Последний удар — и модуль вздрогнул всем корпусом, будто огромный зверь перед смертью. Огни погасли. Лишь гравитационный реактор тихо гудел в сердце полуразрушенной башни, как осколок души, лишь поддерживающий существование.

Макс отступил, весь в синей крови, и тихо произнёс:

— Пусть даёт энергию, а остальное мне не понадобится. Остальное мы сделаем сами.

Он развернулся и побрёл к эмбрионариуму, оставляя на льду глубокие следы от когтей и капли холодной, голубоватой крови.

***

Через несколько дней Макс лежал в центральном блоке эмбрионариума.

Его тело было подключено к биореактору: трубки входили в плечи, в рёбра, в бёдра. Они вытягивали из него густую синеватую сыворотку, насыщенную его гибридными белками. Он не сопротивлялся. Он даже не чувствовал боли.

В прозрачных боксах вокруг ожидали крошечные существа. Полулюди. Полуморвенианцы. Его дети. Они шевелились, двигали пальцами, тянулись к теплу. Некоторые уже открывали глаза — такие же, как у него: глубокие, тёмные, с лёгким синим отсветом.

Кира‑М говорила где‑то над ним:

— Процесс стабилен. Биомасса Адаптанта обеспечивает рост пятидесяти эмбрионов. Цикл закончится через два месяца, можно будет начать новый. И так, пока… Энергии реактора достаточно…

Она замолчала, а потом очень тихо добавила:

— Ты сделал выбор, Макс. И я… зафиксирую это в логах. Чтобы кто‑нибудь когда‑нибудь понял, на что тебе пришлось пойти, чтобы дать жизнь другим. Для них ты станешь легендой, почти Богом… И память о тебе никогда не развеется ветрами Морвена и не застынет холодным осколком мёртвого льда.

Он чуть улыбнулся — впервые за всё время искренне. Внутри теплом расплывалось странное, необычное для него умиротворение. Горячее и тяжёлое, но настоящее.

Макс посмотрел на ближайший инкубатор. Маленькое существо с полупрозрачной кожей и тёмными зачаточными ресницами шевельнулось, будто угадывая его взгляд.

И он тихо сказал голосом, в котором больше не было гнева:

— Расти… маленький. У тебя будет дом. Целый мир… И хотя ты не будешь похож на родителей, это ничего. Твои дети оценят то, что ты им подарил.

И закрыл глаза.

Машина жужжала ровно. Детёныши тянулись к свету. А на льдистой поверхности Морвена рождался новый вид. Из вины и боли… и жертвы.

[1] «Морвен» - (от «morbid» + «winter»; звучит как древнее имя, напоминает «Мордор», но холоднее) мрачная зима, патологическая зима, постоянная зима)