- -
- 100%
- +
А просто немного устал.
Вот, кстати, и к нам подкатили
Сержантик, а с ним старшина,
В лицо фонарём посветили,
«Ну вот, – я подумал, – хана!»
Не мне, а напитку в сосуде,
Уж тут не соскочишь никак.
Я знал, что пощады не будет.
Менты уважают коньяк.
И, как фараон в саркофаге,
Сержант был задумчив и тих.
Процесс конфискации фляги
Неплохо поставлен у них,
И штраф будет точно немалый.
«На месте бы всех удавил!» –
Сержант скособочил хлебало
И губы в усмешке скривил.
А вот старшина, как ни странно,
Топтать нас и тюкать не стал,
На Витьку попристальней глянул
И честь ему молча отдал.
И в смутной какой-то печали
Он с миром решил разойтись –
С сержантом на пару отчалил,
Махнув на прощанье: «Держись!»
«Однако же ты популярен,
Хоть всё у тебя кувырком, –
Сказал я, – а кто этот парень
В фуражке, с нормальным лицом?
И что это, собственно, было,
И как получилось, что он
Совсем не похож на дебила?
Я, правду сказать, поражён,
Поскольку бывает другое:
Вот так вот из тьмы налетят
И жилистой твёрдой рукою
Щипать нас и плющить хотят.
Обычно им надо кормиться,
Такой у них импульс в мозгу,
Вот им по ночам и не спится,
Чтоб вытрясти нашу деньгу.
А тут они чуть покружили,
И всё. Их уже больше нет».
«Мы вместе когда-то служили, –
Сказал мне Витюха в ответ, –
И он, уж поверь, тоже знает,
Он был, как и я, на нуле,
Почём он порою бывает,
Фунт лиха на грешной земле,
Когда тебя вдаль чистым полем
Твой главный начальник послал,
И ты за секунду уволен,
И всё, что имел, потерял.
Вот так оно всё криво, косо
Пошло у меня в тот момент,
Как я объявил своим боссам,
Что я не шестёрка, а мент.
«И с вами я в доле не буду,
И всем вам на свалку пора!» –
Однажды я этим паскудам
Сказал на планёрке с утра.
А к вечеру понял уже я
Предел допустимых границ –
Уволили к чёрту в три шеи,
Как перхоть смахнули с петлиц,
Как пыль отряхнули с ботинка:
«Ни пуха тебе, старина!
Какой бы ни шёл ты тропинкой,
Тернистою будет она!»
Я сам себе друг и спасатель,
Я выбрал свою колею –
Сшибаю рубли на Арбате,
Шансон под гитару пою».
Я Витьку внимательно слушал
И всё понимал без прикрас,
Что Время, как толстая туша,
Задавит любого из нас.
Скучай, не скучай по ребятам,
Уже я отбился от них,
Но Витьку нашёл – вот он, рядом,
А, значит, найду остальных.
Как будто попавший в лавину,
В глухой безнадёжный завал,
Впотьмах я, почти уже сгинув,
К спасению путь увидал,
Как будто просвет заприметил
В глубоком и рыхлом снегу,
И годы счастливые эти
Забыть до сих пор не могу.
Как пламя беснуется в домне,
Горит моё сердце, точь-в-точь.
…Я так ничего б и не вспомнил,
Не встреть я его в эту ночь.
Эх, Витька, Витька, ни работы, ни семьи,
Он сдал их все, плацдармы старые свои,
Где жизнь устроила ему большую бойню.
Мой друг Витюха не хватает с неба звёзд.
Он в новой жизни не пришей кобыле хвост.
И все забыли, кем он был, но я-то помню!
Четвёртая глава
Итак, вернёмся в восемьдесят пятый,
В тот год, когда советская страна
Была большой больничною палатой,
Где ни лекарств, ни хлеба. Ни хрена.
Хоть расшибись, кончался корм в корыте
У крупного скота. А у ментов
Бронежилеты были в дефиците,
И не было ни раций, ни стволов.
Нет, где-то там они, конечно, были,
Но не у нас. Район был как район.
И все мы безоружными ходили,
Порядок соблюдая и закон.
И отморозок самый бестолковый
Отлично знал особенность свою,
Что следователь, опер, участковый
Ему не ровня в драке и в бою.
Мы были, словно белые вороны,
Среди врагов – дави нас на корню! –
И при себе для самообороны
Держали абсолютную …ню.
Мой друг Витёк, владея виртуозно
Отвёрткой, шилом, гаечным ключом,
Смотрелся иногда довольно грозно,
Когда бывал погоней увлечён.
Он в спецмероприятиях порою,
Поскольку был неслыханно здоров,
Участвовал, всегда готовый к бою,
Поддерживая наших оперов.
Бывало, и не спал по три недели,
И свой ликёр почти уже не пил,
При этом, как и все у нас в отделе,
Застойную эпоху не любил.
Ещё не состоялась пересменка,
Насчёт там у кого в руках штурвал,
И Константин Устинович Черненко
Страну собою олицетворял.
И ладно, молодец, а что такого,
Оно как будто даже ничего,
Что тихое спросонья чьё-то слово
По струнке ставит всех до одного.
К Черненко у меня вопросов нету,
Сказал – и хорошо, и отдыхай,
Нет, из башки ползут одни ответы,
Как каша из кастрюли через край –
Что хоть какой создай себе настрой мы,
То всё равно, читатель мой, заметь,
Имеем ровно то, чего достойны,
И будем тыщу лет ещё иметь.
Мы шли вперёд, как велено, как надо,
А в девяносто первом прорвало,
Я сам на Пресне строил баррикады.
С тех пор воды немало утекло.
Я потому сейчас про это вспомнил,
Что, если б Витька раньше всем назло
Частично головы своей не по́днял,
Ещё не ясно, как бы всё пошло́.
Но это так я, к слову, мы не будем
Вперёд, куда не надо, забегать,
Я просто иногда хорошим людям
Пытаюсь как-то в жизни помогать –
Напомнить, например, что все мы живы
Лишь только потому, что есть менты,
И что ещё в труде мы все красивы,
Но без свободы нету красоты.
«И что с того?» – меня читатель спросит.
А то с того, что всё не просто так,
Тебя любой сквозняк под корень скосит,
Будь ты не мент, а попросту ..к.
Нет, я не хочу сказать ни в коем разе,
Что, если ты гражданский, значит, всё.
Их нет в моей башке, таких фантазий,
Что …ков ничто уж не спасёт.
Тут всё сложней. Вы помните Эйнштейна?
Ньютона, Теслу, Джоуля, Кюри?
Я вспоминаю их благоговейно,
Большие люди, что ни говори.
Но я скажу, что, будь они ментами,
И жили б не тогда, в былые дни,
Катаясь, как вареники в сметане,
То сколько б ещё сделали они!
Майор Эйнштейн, полковник Ломоносов,
Ну, или подполковник Фарадей,
Они намного больше, без вопросов,
Могли бы напридумывать идей!
Тут нет секрета. Мне его не жалко
В научных обнародовать кругах:
Простая милицейская смекалка
Нейроны активирует в мозгах.
И, если бы Ньютон носил погоны
И мог при этом разум не терять,
То посмотреть на все его законы –
Их было бы не три, а целых пять,
А то и десять, тут как карты лягут,
Тут главное, скажу я, не тупить,
В науке без милиции ни шагу –
Я точно это знаю – не ступить.
Да, есть издержки. Всё идёт от сердца.
Какой-нибудь ретивый замполит
Чморил бы, сука, прапорщика Герца
За бороду и общий внешний вид.
Готовностью к труду и обороне
Великий ум хотя и не блистал,
Но был бы всё же малость закалённей
И умирать так рано бы не стал.
И я скажу российской молодёжи:
Профессий в этом мире пруд пруди,
Бывает, что и платят там, но всё же,
Чтоб стать собой, в милицию иди –
Не для того, чтоб мозг трухой и пылью
Покрылся у тебя и мхом зарос,
А для того, чтоб сказку сделать былью,
Как в песне. Мы поможем, не вопрос.
Вам нравятся слова, скажите, братцы:
Фуражка, портупея, сапоги?
Читатель мой, не надо их пугаться,
Давай-ка ты мне лучше помоги!
Я верю: ты ребёнка воспитаешь,
Но, если он не смыслит ни черта,
Когда ты эту книгу дочитаешь,
Отправь его учиться на мента!
Ну ладно. Время знай себе летело,
На то оно и время, чтоб лететь.
В нас новости впивались, словно стрелы,
Любой охреневал, кого ни встреть.
Ещё была цела в Берлине стенка –
Три с половиной метра в вышину,
Но Горбачев сменил уже Черненку,
И СССР тихонько шёл ко дну.
Он там и оказался, СССР-то,
Нам оставалось пять недолгих лет
До крови, слёз, агонии и смерти,
А от страны простыл потом и след.
Она ещё слегка потрепыхалась,
Как путч прошёл, и стихли гул и рёв.
Я знаю, почему она распалась
И где не доработал Горбачёв.
Он столько сил в родную землю вбухал,
Но тщетно всё. А в ус бы вот не дул,
Носил бы шляпу так, как наш Витюха,
То хрен бы его Ельцин сковырнул.
Народ, он хочет, кроме конструктива
В делах вождей, ещё и красоты.
Да, в Горбачёве было всё красиво.
Всё, кроме шляпы. Стало быть, кранты,
Конец ему – не в смысле смерть, могила,
Он долго будет жить, другим бы так,
А в смысле, что ушла былая сила,
Нет, братцы, шляпа – это не пустяк.
Вот был Лужков, держал столицу крепко,
Орёл такой – и выправка, и стать,
А кепку он носил – всем кепкам кепка!
Он даже президентом мог бы стать.
Но нет, не стал. Хоть кепка – это круто,
Мы согласиться всё-таки должны –
Тут забывать нельзя ни на минуту –
Без шляпы нету лидера страны.
Советские вожди их надевали –
Ходячий ужас, горе и беда,
Вот потому мы все и выпивали,
Чтоб этого не видеть никогда!
И так у нас вокруг всё было тускло,
А тут ещё партийное ядро –
Товарищи Косыгин, Брежнев, Суслов,
Подгорный, Пельше, всё Политбюро,
Кто вес имел нешуточный, нехилый,
Носили их тогда, в былые дни,
Что впору крикнуть: «Господи, помилуй,
Спаси их, вразуми и сохрани!»
Попробуй крикни – в дурке новосёлом
Легко и быстро станешь, в пять секунд,
Где внутривенно галоперидолом
Любых излечат психов и паскуд.
Они носили шляпы «пирожками»,
Какая-то сплошная чертовня,
И смотрятся такими чудаками,
Ну, правда, из сегодняшнего дня.
Я вспомнил эти шляпы на минутку,
И на какой носили их манер,
И это было страшно. Было жутко.
Вот потому и рухнул СССР.
Но это было всё гораздо позже,
А в восемьдесят пятом и шестом
Мы все, хоть и кривили наши рожи,
Примерно тем же шлёпали путём.
В родном любимом следственном отделе,
Хоть ливень за окном, хоть снежный шквал,
Хоть пенье соловья, хоть звон капели,
Всё так же я дневал и ночевал.
Нас всех пасли спецы из комитета,
Прослушка круглосуточной была.
Зачем? Да кто их знает, нет ответа,
У них свои, особые дела.
Проверок вереницы, что из главка, –
Бездельники – свои, из МВД,
В делах у нас копались – чистый Кафка!
Как вилами водили по воде.
И особисты, как на поле брани,
Неслись на нас – на приступ, на таран:
«Эй, ты! Ты был недавно в ресторане,
А где ты денег взял на ресторан?»
Такая вот бывала нахлобучка:
«Чего ты протоколы-то, чудак,
То чёрной пишешь шариковой ручкой,
А то вдруг синей – типа, это как?!
Вопрос, как ни крути, отнюдь не праздный,
Тут мы с тобой обязаны сойтись:
Всё, что формально – единообразно
Должно быть в этой жизни, согласись!»
И я им накропал зелёным цветом,
Что да, мол, лоханулся, признаю́,
И красным подписался. В голове-то
Я гнул без спроса линию свою.
Ребята мне тогда сказали: «Браво!»
Проверка прогундосила:«Дебил!
На вольнодумцев есть у нас управа,
Напомнить можем, если кто забыл!»
При Сталине бы шлёпнули, конечно,
Такой сотрудник долго не живёт,
А тут лишь от обиды безутешной
Поставили дежурить в Новый Год.
Узнав об этом, мастер апелляций,
Витюха подбоченился, как граф:
«Маразм не может вечно продолжаться!»
Вот тут он однозначно был не прав.
Вы лучше у других ментов спросите, –
Маразм имеет чёткий внешний вид,
Пока его источник и носитель
В активной фазе, сволочь, состоит.
И в бесконечном этом карнавале,
Забыв про сон, еду и опохмел,
Мы висяки такие раскрывали,
Что Шерлок Холмс, и тот бы очумел.
Советский следователь, кто он есть такой?
Он тот, кто стены сносит запросто башкой,
Когда они ему идти мешают к цели.
При этом мозг вполне способен у него
Нормально действовать. Оно и ничего:
Разбег, удар – и только щепки полетели!
Пятая глава
В теории так и бывает:
Увидел, подумал, раскрыл, –
Контора тебе помогает,
Ни средств не жалеет, ни сил.
И следствие с розыском вместе
В единой упряжке бегут,
И вор терпелив при аресте,
И взяток в суде не дают.
И старенький мудрый наставник,
Похлопав тебя по плечу,
Поллитру приходует плавно:
Не зря я вас всё же учу!
Ну, в смысле, что мент выпивает
В минуты триумфа, а так
Лишь службу одну уважает,
Хоть, в общем, махнуть не дурак.
И самбо он знает приёмы,
И ствол у него с кобурой.
Немного у нас по-другому
Дела обстояли порой.
Расхлёбывать горькую кашу
С Петровки большой генерал
Однажды всю братию нашу
На общую сходку собрал.
Ну что? Мы пришли, для порядка
Немного на жизнь пороптав –
А толку-то? Есть разнарядка
На весь офицерский состав.
Он нас пригласил к разговору
И факты поставил на вид:
«Кривая преступности в гору
Уже не идёт, а летит.
Мы скоро Чикаго догоним,
Такие творятся дела,
Серийная банда в районе
Работать у нас начала!
У них все дела под копирку,
Как ёлки в дремучем лесу, –
Берут лишь одну ювелирку,
И то почему-то не всю!
Мы их отличаем от прочих,
У них все шаги неспроста,
Мы видим их фирменный почерк:
Внезапность, напор, быстрота!
И скоро уже, может статься,
Главнее мента будет вор.
Они ничего не боятся,
Они нас не видят в упор!»
Мы слушали в актовом зале
Его бесконечный доклад.
Спасибо, а то мы не знали,
Как наши дела обстоят.
Уже, как-никак, третий месяц
Начальство от нас ни на шаг,
Оно нас мордует и месит
И с нами стоит на ушах.
Его-то ведь тоже долбают,
А как не долбать, если он
Уже на глазах погибает,
Родной наш, любимый район.
Каких-то залётных ковбоев
Нелёгкая нам принесла,
От крупных квартирных разбоев
Башка уже кругом пошла.
И с нашим большим генералом
Припадок, вон, вышел уже.
«Молчать!» – как блаженный, орал он
В безумном слепом кураже.
«Неделю вам! Две! И не больше!» –
Он трясся, пока не устал.
«Прости его, господи Боже», –
Витюха под нос прошептал.
Озвучив наш общий диагноз,
Что нас в изумление ввёл,
Шестёрки его битый час нас
Возюкали мордой об стол.
Хрипящих и лающих звуков
Истратив последний запас,
И нас, и себя убаюкав,
Он всё же уехал от нас, –
Добра пожелал и победы,
Задора в душе и огня,
Кулак показав напоследок,
Мол, вот вы все где у меня!
Забавный мужик. Интересный.
И где-то, наверно, он прав,
Ведь толку-то ноль, если честно,
От наших засад и облав.
И некуда деться от факта,
Поди ты ему возрази,
Что следствие наше – как трактор,
Который буксует в грязи.
Мы бьёмся, но нет результата,
Одни только есть висяки,
И хочется крикнуть: «Ребята!
Какие ж мы все … ки!
Мы что, с мастерами диверсий
Сражаемся в мирной Москве,
Что нет ни зацепок, ни версий
У нас никаких в голове?»
И даже, вон, жизнью помятый,
Скуля на луну перед сном,
Служебный кобель виновато
В вольере виляет хвостом,
Простите, мол, братцы, бывает,
Опять оно всё не в дугу,
Что след от меня ускользает,
Что взять я его не могу!
Чтоб в сердце тоска рассосалась,
За рюмкой вести разговор –
Всего-то лишь нам и осталось,
Мол, враг наш силён и хитёр!
С тех пор, как он вышел на сцену,
Как будто мы ночью и днём
Глухую гранитную стену
Упрямо и тупо грызём!
Начальник наш, старый служака,
Полковник по прозвищу Клещ,
Сказал нам: «Расклад тут, однако,
Не просто суров и зловещ,
А, я бы сказал, безнадёжен,
Покуда мы все не поймём:
Уже мы так больше не можем
Идти, как быки, напролом».
Он лично в столовке, за чаем
Доходчиво нам втолковал:
«Мы редко таких, но встречаем,
Руками бы их разорвал!
Хотя тут и умники все мы,
Но как-то у них там внутри
Пока я не вижу системы,
А есть она, чёрт побери!
Чего уж, конечно же, круто:
Без всякой дурацкой возни
В квартире не больше минуты
Проводят обычно они.
Потом исчезают с концами,
И всё, и следов никаких,
Наверное, мы бы и сами
Могли поучиться у них.
Не в смысле там хапнуть чужое
И где-то в берлоге залечь,
А в смысле своё дорогое
Рабочее время беречь.
Они расторопно и ловко
Запудрили головы нам,
Пристрелка у них, подготовка
К большим и серьёзным боям!»
Мы службы отведали вдоволь –
Сплошной бесконечный аврал.
Поверьте, ребята, такого
Я лично давно не видал.
Психуя уже поневоле,
Я крикнуть хотел много раз:
«Джеймс Бонды вы, Штирлицы, что ли,
Что нету управы на вас!?»
Мы были под прессом, и даже
Из главка один сукин сын
У нас в управлении зажил,
Пузатый такой, как кувшин.
Задача – ни много ни мало,
Курируя наши шаги,
Проверить причины провала:
А вдруг мы и сами враги?
Он всю нашу братию, шкура,
Таскал на ковёр каждый час,
И спесь, словно моль с абажура,
Слетала с любого из нас.
Он ждал оглашения факта,
Что вор уже едет в тюрьму.
…Хоть Клещ нас отмазывал как-то,
Старался, спасибо ему…
Короче, терпеть, если надо –
Удел наш на все времена.
И сыщики наши в засадах
Ночами сидели без сна,
А утром шагали понуро
В контору, шепча: «Ну, дела!»,
И на уши вся агентура
Поставлена ими была –
Не зря, кстати. Капля, крупица,
Пылинка размером с микрон,
И те нам могли пригодиться,
Чтоб кончился он, этот сон,
Кошмар наяву, при котором
Любимый, родной наш район
Незримым талантливым вором
В три месяца был покорён.
Картина общая понятна и ясна:
Лихие, тяжкие настали времена,
Не на какую-то напали шелупонь мы.
Они подняли свою планку высоко,
Они навешали нам столько висяков,
Что я такого как-то даже и не помню.
Шестая глава
Я, кроме Витьки, дружен был с Толяном,
С ровесником моим и земляком,
Я перед ними круглым был бараном,
Хотя и не последним дураком.
Толян за стенкой, в розыске трудился,
Носил из кожи длинное пальто,
При том, что изначально уродился
В рубашке – был везучий, как никто.
В отличие от нашего Витюхи,
Который баб за что-то невзлюбил,
Толян, хотя, возможно, это слухи,
Всегда вполне приветлив с ними был.
Не в смысле там «привет!» и «до свиданья!»,
А дальше разошлись по сторонам,
А в смысле, если есть у вас желанье,
Давайте прогуляемся, мадам,
Минут пятнадцать или даже двадцать,
А то и вовсе можно полчаса
Ходить, архитектурой восторгаться,
Смотри-ка, мол, какие чудеса!
Короче, хоть и был он весь в работе,
Но женским полом, шумный и шальной,
Он вовсе не манкировал, напротив,
Он приглашал на чай его домой.
А там уже совсем другое дело,
Какие, на хрен, шпили, купола,
Там гвоздь программы – Витькин «лимончелло»!
Там очень даже бойко шли дела.
Болтушки, балаболки, эти бабы
Ввиду большой и пламенной любви
Готовили ему люля-кебабы,
Поди ты их ещё останови.
Мол, ешь, любимый, силы набирайся,
Она тебе совсем не повредит,
Вся жизнь твоя – как гоночная трасса,
Ты должен быть здоров на ней и сыт.
Но как пошли квартирные разбои,
И кражи, кражи той же группой лиц,
Нам никакого не было покоя
От россказней, легенд и небылиц,
Что тополиным пухом разлетались
По всем дворам, углам и закуткам,
И у Толяна мысли кувыркались,
Что жилы рвёшь, а воз и ныне там!
И жизнь пошла какая-то чудная
В преддверии возможных передряг,
И пассия его очередная
Всё вопрошала: «Как же это так?
Ты мне скажи, мой друг, хотя бы вкратце:
А правда, что преступность возросла?
А нам с тобою есть чего бояться,
Нас точно не убьют из-за угла?»
Толян сперва отбрёхивался вяло:
«Хоть век наш и безумен и жесток,
Но всё же ты напрасно задрожала,
Моя душа, мой нежный лепесток!
Лови меня сто раз на честном слове,
Милиция тебя не подведёт,
Она любую сволочь переловит,
Любому гаду выпишет расчёт!»
Что ж, он храбрился, только так и надо
От паники подруг оберегать,
При этом он по рейдам и засадам
С концами, глухо начал пропадать.
Он говорил себе: «Покуда в силе
Мои враги, то мне покоя нет,
Они мой образ жизни изменили,
Какие бабы? Я теперь аскет!
Отбренькали, ослабли струны сердца,
Душа не пляшет больше, не поёт,
И я, выходит, если присмотреться,
Не Дон Жуан теперь, а Дон Кихот?
И то с хренцой какой-то непонятной!
Он ветряные мельницы копьём
В упор атаковал, и на попятный,
Назад не шёл, а только напролом!
Он в бой летел, вперёд на поле брани,
Мол, вот он, враг, сражайся, кто не трус!
А я как будто в облаке, в тумане
С химерами какими-то борюсь!
Ну где вы, гады, мне-то с кем сражаться?» –
Толян куда-то в небо вопрошал…
…Короче, бабы стали обижаться,
Что он теперь их реже приглашал.
Ну, хорошо хоть, в этой новой жизни
Он изредка собою всё же был
И что в своём упёртом аскетизме
До абсолюта он не доходил.
С Толяном вместе Петька, классный парень,
Силач, спортсмен по прозвищу Удав,
Носился по району в связке, в паре,
На время с личной жизнью завязав,
Как все мы, впрочем. Если результата
Уже четвёртый месяц не видать,
И нету перспектив, то и расплата
Уж точно не заставит себя ждать.
Вот личной жизнью мы как раз и платим
Точь-точь за всё за это, как Толян,
И бродим, словно психи по палатам,
Как ветер по невспаханным полям –
По воровским покинутым малинам, –
А вдруг они опять сюда придут?
А, может, замаячит свет вдали нам,
И снова наши души запоют?
Ну, то есть, раз! И два! и всех накроем,
Героями такими сразу став!
…В тот день уж если кто и был героем,
То это, несомненно, наш Удав.
Все сыщики танцуют, как от печек,
От агентуры. Вот и свет мелькнул –
Ему один секретный человечек
Чего-то интересное шепнул, –
Что завтра в полдень, если верить слухам,
Они пойдут на дело где-то здесь,
Внутри квартала. Даже на мокруху
Готовы будут. Лучше к ним не лезь,
Будь ты усталый, сонный, безоружный.
Рефлексы все должны быть при тебе,
Чтоб им без лишних сбоев, если нужно,
Сработать при захвате и стрельбе.
В мозгах у банды план замысловатый,
Они хотят по-крупному сыграть,
Одно лишь непонятно, что за хату
Они на приступ завтра будут брать.
Вообще-то это было не впервые,
Когда нам осторожный шёл сигнал,
Что вор свои ресурсы боевые
В один большой кулак уже собрал –
Людей, стволы, машину приготовил,