Проданные Империей. Записки оккупанта

Бросив мысленно кости, я увидел, как солнечный луч, скользнув по их граням, высветил две единицы. Не худший результат, подумал я, и, не дав эго опомниться, направился к началу стометровки, ведущей в «Гамбринус». Улыбчивый охранник, с которым у меня установилась какая-то особая связь, наверняка отметит моё появление. Внизу меня ждал ещё один страж порядка, которому я дружелюбно помахал. Пару месяцев назад мы едва не сошлись в рукопашной. Он сделал вид, что не замечает меня, продолжая сканировать толпу в поисках потенциальных нарушителей. В кармане звенело столько форинтов, сколько пива мог вместить мой желудок.

– Тэшек ни шёр «Вилагош», – промямлил я, усаживаясь за деревянный стол пивной. К тому времени я усиленно учил венгерский, хотя они считали, что их язык называется «мадьярский». Даже купил самоучитель Энико Сий «Полный курс венгерского языка». Эта книга была со мной лет тридцать, пока не затерялась в истории.

***

В детстве я был слишком слаб, подвержен простудам и неплохо пользовался этим, предпочитая пропустить уроки в школе, нежели встречу с друзьями, не слишком расстраиваясь пробелам в знаниях. Самгорский район в Тбилиси, где прошло мое детство, напоминал коммунальную квартиру, где каждый знал каждого. Мать ушла от отца и из моей жизни, когда мне не было и двух лет, хотя воспоминания о ней не часто, но тревожили мою душу. Мной, в основном, занималась соседка, тетя Манана – милейшее создание тридцати девяти лет от роду.

Мы жили в коммунальной квартире на две семьи. Соседи – ассимилированные армяне, дядя Самвел и тётя Манана (грузинка армянского происхождения) – и две их дочери. Иногда соседка подкармливала меня из своей огромной кастрюли. Иногда я подкармливался сам из той-же кастрюли, когда соседей не было дома.

Папаша, бывший сын полка и алкоголик, частенько знакомил меня со своим ремнем, считая эту методику воспитания портупеей самой эффективной для молодого строителя коммунизма, хотя с годами процесс сей давался ему с трудом. И тогда он сменил тактику, предпочитая философские беседы, когда спиртное особенно глубоко въедалось в его сознание, заканчивая невнятные наставления о будущей взрослой жизни почти всегда одной и той же фразой.

– Запомни, сынок, уличные дружки до добра не доведут. Скорее до тюрьмы. А тебе необходимо получить профессию. Станешь инженером, как я, а инженер – это не хухры-мухры, элита рабочего класса! – На этом он, как правило, засыпал.

Однако на жизнь у меня были другие планы. Слушая его наставления, я даже не подозревал, что скоро всё, что у меня останется от детства, – так это лишь воспоминания о нём, и весь мой мир, так бережно собранный по крупицам, рухнет на глазах карточным домиком. Но в тот вечер всё было иначе.

Однажды, вернувшись пораньше с работы, отец дождался, пока я не покажусь дома, и доходчиво, так, чтобы было понятно, о чем идет речь, объяснил.

– Завтра пойдем знакомиться с дядей Автандилом. Тренером по боксу.

Не зная лично дядю Автандила, я лишь пожал плечами, что могло означать и «хорошо», и «мне всё равно», и «а почему бы и нет». А на следующий день в субботу, надев лучший костюм, отец заставил меня взять спортивные шаровары с протёртыми коленками, и мы двинулись к мифическому дяде Авто, о котором я слышал лет пять, то есть столько, сколько учился в школе.

– Здесь, сынок, тебя сделают мужчиной, – поучал, он всю дорогу к спортзалу, не позволял себе попасться на крючок моего нытья, что, мол, именно сегодня мне не до спорта. – Он мой старый друг и попросил привести тебя лично.

Недолгая ходьба до остановки, час на трамвае до метро (метро в Самгори построят только в 1973 году), затем одна пересадка в центр, и вот мы приближаемся к невзрачному дому в шесть этажей, больше напоминающему тюрьму. Построенный в тридцатые годы, его подвалы с высокими потолками были вполне пригодны для спортивной школы. В одном из помещений разместилась боксёрская секция Мегреладзе Автандила – чемпиона Тбилиси 1957 года в лёгком весе.

Двери спортивного зала, вставшие на нашем пути, вынуждали сделать выбор. Не рассчитывая задержаться более чем на одну тренировку, я смело вошел внутрь. Дыхнувшие в лицо жаром – пот, адреналин и запахи сыромятной кожи – на миг окунули меня в неизведанный мир. Добывая пропитание воровством на местном базаре, я рассчитывал, что и спортивный зал мог бы стать объектом моего пристального внимания. Было бы что брать. Но, окинув его взглядом, разочарованно вздохнул.

Много лет спустя дядя Авто сказал мне, что мой отец был единственным, кто не предал его. Но «предательство», с точки зрения лингвистов имело иное значение, смотря с какой стороны смотреть. Иногда оно понималось как «целесообразность». Но об этом я узнал много позднее.

Бар «Гамбринус». 1983 год. Сегед

Передо мной официантка поставила две бутылки светлого пива, и я приступил к индульгенции, общаясь с Бахусом. Сидящую напротив компанию взрослых мужчин заметил только после того, как расслышал в их беседе слово «каратэ». Это были крепкие ребята со здоровым чувством юмора. Мадьяры вообще-то никогда не хихикают исподтишка, а ржут как лошади, открыто и во весь голос. Не помню, как и главное, по какой причине, но спустя некоторое время я оказался среди них. Тогда я по-венгерски знал счёт до пяти, пару слов типа «шёр» (пиво), «тэшек» (пожалуйста) и «мени бекерюл» (сколько стоит). И, конечно, слово «каратэ». Обходясь данным лексиконом, очень подробно рассказал новым друзьям, что я тоже каратист. Занимаюсь почти три года, но пояса нет, так как места в СССР, где их выдают, мне неизвестны.

Бенедек Ладонь к тому моменту имел третий дан и чёрный пояс, и в тот самый момент, когда я понял, что он мне хочет сказать про свои достижения в области боевых искусств, я записался к нему в рабы. Прямо там же, в кабаке, был готов чистить его ботинки, только чтобы он взял к себе учеником. К тому моменту я посмотрел пару китайских фильмов и знал, как надо проситься к Мастеру. Он понял и оставил мне свой номер телефона. Я его спрятал у себя на груди, не представляя, как вообще звонить и, самое главное, когда. По военному коммутатору? Или как? В части телефонов не было. Ближайшая телефонная будка стояла возле универмага «Солнышко». Был ещё вариант из кабинета командира полка. Но это было чересчур.

При расставании я сделал столько поклонов, сколько не делал за все предыдущие годы. Но понял главное: он не возражал и был готов посмотреть на мою технику, которую я хотел продемонстрировать прямо здесь, но был остановлен взмахом его руки. Вы можете себе представить, что такое демонстрация техники по-нашему? Да тупо драка. Я искренне считал, что надо показать ему, как я дерусь. Так, во всяком случае, показывали в китайских фильмах. Помню, даже посмотрел по сторонам, выбирая цель. Но после его жеста понял: не здесь и не сейчас. Наверное, позднее, подумал я, и он сам мне найдёт кого.

Возвращаясь в часть, я был переполнен эмоциями, которые до сих пор трудно выразить словами. Это было не потому, что не существует подходящих слов, а потому, что я впервые в жизни увидел Бога. Настоящего. Он был в баре, пил пиво, а вместо ремня у него был чёрный пояс. Честно говоря, я был немного озадачен и даже расстроен, что никто в баре не преклонял перед ним колени. Шёл 1983 год.

Моему удивлению не было предела, когда позже, в спортивном зале, куда меня привел Бенедек, я увидел сразу семерых или восьмерых обладателей черных поясов. Я смотрел на них, и мне казалось, что над их головами сияют нимбы. Аллилуйя! Бог услышал мои молитвы и послал мне не одного, а целых восемь мастеров, готовых поделиться со мной самыми сокровенными тайнами мордобоя.

А что произошло спустя год тренировок, не описать ни словами, ни языком жестов для глухонемых. Для справки: нахождение в одной ванне с гражданином США в СССР каралось десятью годами каторги. А я находился в бассейне сразу с двумя гражданами США. И если бы кто меня увидел и кое-кому донёс, то схватил бы я не менее двадцати лет без права переписки. И посадили бы меня в тюрьму, стоявшую в такой густой тайге, что до ближайшего поселения пришлось бы топать пару месяцев.

***

Ринг в углу зала оккупировали два юнца, безжалостно тузившие друг друга огромными перчатками. Длинные мешки, вывешенные вдоль стен, у которых, делая уклоны и рывки, имитирующие бой, прыгали более опытные атлеты, напоминали видения из мира братьев Стругацких, чьими книжками я интересовался в то время. Сквозь паутину давно немытых окон внутрь проникали солнечные лучи, пятнами устлавшие деревянный пол. Не будь этих лучей, жизнь здесь, казалось, была бы невнятной и скучной.

Тренер, дядя Автандил, завидев нас, помахал мне и отцу рукой из глубины зала. Одетый в синие рейтузы и кеды (китайские, по последней моде), в майке с большими буквами СССР на груди, он меня напугал. Острый взгляд и вечно кривая ухмылка делали из него кого угодно, но только не тренера. Отличаясь плотно сбитой фигурой, он, если честно, сразу и не понравился. Лишь по истечении года это чувство сменилось на противоположное.

– Привел, командир? – приветствовал отца дядя Автандил с улыбкой, не предвещавшей мне ничего хорошего. А может, мне сие просто показалось из-за выражения его лица, напоминающее физиономию пирата, только что взявшего на абордаж торговое судно?

– Да, Авто, посмотри мальчишку, совсем от рук отбился. В голове только гулянки. Курить начал, – интересно, откуда родитель узнал о сигаретах? Теряясь в догадках, я стоял за его спиной, рассматривая зал, прикидывая, кого из юнцов смогу на улице побить или в крайне случае попугать. Если без перчаток, то всех моего возраста.

– Ничего, парень, – крепкая рука дяди Авто впилась в мое плечо, и, как мне показалось, оставила на нем синие отпечатки. – Сигареты, это мелочь. Но дыхалку сбивает. А в боксе, главное – дыхание. Понял? – Это он мне.

Я на всякий случай кивнул в надежде, что всё на этом и кончится, но ошибся. Всё только началось. И всё могло быть иначе, но случилось так, как случилось. И только по истечении многих лет я понял, что именно там, в маленьком зале, у тренера дяди Авто, впервые испытал яркое чувство победы, преодоления и гордости. И всегда, проходя мимо зала, я чувствовал лёгкое покалывание в груди и влагу в уголках глаз.

Чуть меньше года я занимался боксом, до одиннадцати лет. Однажды, придя на занятие, я увидел закрытые двери подвала, где мы тренировались. В 1969 году горком КПСС города Тбилиси принял постановление, запрещающее занятия спортом в местах, не оборудованных для этого. Подвал мастера спорта Автандила Мегреладзе закрыли. Его попытки отстоять его привели к жёсткому противостоянию с горкомом партии. Последний раз я видел его летом. Он напоминал старика, шёл, ничего не видя перед собой. Я поздоровался, а он даже не оглянулся.

На следующий день папаша нажрался так, что в какой-то момент потерял над собой контроль и врезал собутыльнику по темени пустой бутылкой от шампанского. Тогда бутылки для шампанского делали с таким расчётом, что в случае войны их можно будет применять для «коктейля Молотова», поджигая вражеские танки. И, как и следовало ожидать, голова не выдержала. Три года «химии» мы отбывали в г. Кутаиси вместе.

А через шесть лет я поступил в военное училище ТВАККУ.

Иногда я поднимаюсь на крышу дома, где мне предоставили двухкомнатную квартиру в советском военном городке в Венгрии. Вокруг никого. Десять ступенек отделяют меня от тускнеющих звёзд. Я медленно взбираюсь вверх и уже на крыше вижу Млечный Путь. Где-то среди них затерялась и моя звезда. Когда-то кто-то сказал, что звёзды – это души погибших воинов, и Бог, зажигая новую, на краткое мгновение делает её особенно яркой. Если он прав, то после того боя в Харе на небе, возможно, зажглось восемь ярких звёзд. А может быть, больше. Туман сновидений отбрасывает меня в далёкое прошлое, отнимая последние силы.

Просыпаюсь под утро на крыше от холода. Спускаюсь по металлической лестнице в квартиру. Переодеваюсь и отправляюсь на службу – в мир, который я всё ещё изучаю. Воспоминания отбрасывали в прошлую жизнь, тасуя видения, как карты, падающие на зелёное сукно стола белыми квадратами предзнаменования. Засматриваясь на лужи, лежащие на чёрной земле, мне казалось, что их я уже видел, и не так давно. Окружающие меня люди, чьё поведение я наблюдаю постоянно, напоминали мне стадо животных с животными же инстинктами: пожрать, попить, поспать. Когда-нибудь такое поведение может завести нас в тупик. Потому что я был одним из них.

Отходя от зеркала, я, шаркая ногами, подошёл к окну. Без свежего воздуха, который очистит извилины от яда воспоминаний, мне не обойтись. Во всяком случае, я надеялся на это. Перед выходом пью водку из бутылки, присосавшись к горлышку. В такие минуты мне никого не хочется видеть и ни о чём не хочется думать. Очертания комнаты расплываются в голубых волнах моих фантазий. Ко мне тянутся ядовитые грибы, оккупировавшие стены. Брызнув водку в ладонь, я пою их, чавкающих от возбуждения. В какое-то мгновение понимаю, что они сосут из ладони кровь, и отдёргиваю руку. Шлепок гемоглобина оставляет след, напоминающий отпечаток чьих-то мозгов на валуне дувана в кишлаке Хара. Три года назад.

И хочется выть от тоски.