Хроника Великой войны

Глава вторая

День был безветренный. Солнце стояло высоко и топило маслянистую портовую грязь. Зной жадно облепил землю. Однако, несмотря на жару, на улицах Коны наблюдалось движение. Причиной тому послужило желание князя Кельзана спуститься из дворца, дабы выступить перед своими подданными. Подобное случалось нечасто, ибо Кельзан, как и большинство правителей Парзи, не любил город и сторонился его. Многим горожанам было интересно увидеть своего повелителя, и любопытство гнало их из дома. Других на улицу вытащили герои. К полудню на Центральной площади собралась приличная толпа.

Князь не торопился, и люди тихо роптали. С несколькими случился солнечный удар. Несчастных с большим трудом извлекали из толпы и тащили под соломенные навесы, где находились самые именитые горожане: купцы, судовладельцы и книжники. Глядя на потерявшего сознание простолюдина, они брезгливо морщились, недовольно ворчали, но отступали, освобождая место.

По толпе пошел гул – кто-то увидел княжеский обоз, и народ возрадовался. Через несколько минут оказалось, что ошиблись.

Наконец прибежали быстроногие мальчишки и закричали, что действительно едут. Горожане заметили на позелененной садами горе шествие. Разноцветной улиткой оно ползло вниз по склону. Парзийцы уставились на идущих, словно пытаясь подогнать их взглядами.

– Эй, стой! Куда! – раздался возглас в толпе. – Покажи карманы, негодный человек! Отдавай деньги! Деньги!

Вокруг зашевелились, загалдели:

– Так его!

– Ногами!

– Дух выбить, чтобы впредь не злоумышлял.

Юркий карманник вывернулся из образовавшейся свалки, побежал в узкие переулки, где его было не найти.

Обоз медленно стек со склона в городские улочки и скрылся из вида. Народ заволновался, началась легкая давка, раздались крики, которые звучали тем громче, чем ближе подъезжал князь.

Шествие возглавляли четыре героя в тяжелых, парадных доспехах. Они с неудовольствием вертели красными, распаренными лицами, отгоняли плетками назойливых мух. Из-под волос воинов катился крупный пот. За ними следовал сверкающий строй пажей в ярких одеждах, украшенных дешевыми самоцветными каменьями. За пажами медленно, словно разморившись от жары, плыл на плечах здоровых троллей огромный княжеский паланкин. Павлиньи перья, которыми он был убран, лениво колыхались, отбрасывая на золотую ткань резные тени. За паланкином пристроилось несколько придворных в накидках и увлажненных повязках на головах. Замыкали шествие четыре героя, такие же потные, как и их товарищи впереди.

Крики на площади загрохотали со всех концов. Пухлая, унизанная кольцами рука осторожно приоткрыла занавеску паланкина – в полумгле мелькнуло светлое пятно лица и сверкнул один обращенный к толпе глаз. Князь улыбнулся: сейчас больше, чем когда-либо, ему требовалось расположение народа.

Паланкин выполз на середину площади, и, почувствовав это, Кельзан ткнул витой плеточкой в спину одного из троллей-носильщиков: "Стой!" Крики смолкли. Люди с жадностью впились взглядами в пухлую царственную руку, сжимавшую плеть. Слуга с опахалом, сидевший позади князя, отдернул шторы. Кельзан предстал перед своими подданными во всем великолепии: облаченный в пышный, просторный кафтан, в высоком тюрбане с тремя розовыми перьями. Его молодое, чуть обрюзгшее от сытой, спокойной жизни лицо было умащено маслами и лоснилось на свету. Большой блик трепетал на длинном мясистом носу. Выдержав паузу, князь протянул руки к горожанам, зычно воскликнул, но, непослушный после долгого молчания, голос сорвался на визг:

– Люди, подданные мои, можете ли вы уличить меня в нерадении о вас?

Все молчали. Ободренный, Кельзан продолжал:

– Я, всю жизнь положивший на обогащение родного края, я, отменивший налог на воду, обращаюсь к вам! Враги распустили недобрые слухи о нашествии страшного неприятеля, врага рода человеческого, коего они узрели в лице Хамрака Великого. На самом деле сие не так, ибо Хамрак зла нам не несет, но желает блага и ведет свои войска лишь для поддержания порядка, ибо герои, сколь бы сильны они ни были, не управляются со всеми бесчинствами, творимыми бесчестными людьми в городе.

Тихо звякнул кошель купца, перекочевывая в карман стоящего рядом загорелого верзилы, но никто не заметил того.

– Каждый, кто воспротивится гхалхалтарам будет признан изменником, ибо я, радеющий о ваших делах, считаю себя другом короля Хамрака! – прокричал князь. – Что же касается торговых людей антимагюрских и иных чужеземцев, кои считают короля гхалхалтарского наместником зла на земле, то чинить ущерба мы им за то не будем. Пусть все знают, что правитель княжества Парзи Кельзан милосерден и не желает никому вреда! Да восторжествует справедливость, во имя Вседержителя!

Последние слова переросли в крики. Парзийцам понравилась речь их повелителя. Некоторые, правда, недоумевали, почему им нельзя высказываться против Хамрака, а заезжим можно. Однако воля князя – закон.

Кельзан сидел, овеваемый опахалами, любуясь на послушную толпу, пожиная плоды своего красноречия. И все-таки нельзя было слишком долго общаться с подданными: они могли перестать уважать и бояться, поэтому, не задерживаясь, он махнул плеткой. Шторы захлопнулись, скрыв его от глаз людей. Паланкин качнулся и подался назад. Герои стали пробивать дорогу. Процессия двинулась обратно, к горе с тенистыми благоухающими садами.

Среди темных парзийцев выделялись два человека: русоволосый, с обветренным лицом, обросший курчавой бородой, и другой – огромного роста, похожий на рыжего медведя.

– Эко нам на гхалхалтаров везет! Что скажешь, Бермята? – русоволосый обратился к своему рослому спутнику.

– На Пентее уж их навидались, да верно маловато. Еще надо, Володир.

Русоволосый усмехнулся. Это был Володир – кормчий слатийской галеры, который первый в форт-брейденском порту заметил тело сброшенного гхалхалтарами со стены пентакреонца. За девять минувших месяцев Володир успел побывать в Слатии, где за распространение крамольных слухов о вероломном нападении гхалхалтаров на мирный Форт-Брейден, был схвачен властями и препровожден в темницу вместе с несколькими матросами из команды. У коменданта не хватило времени разбираться со столь незначительными делами, и он переложил заботу о заключенных на своего помощника, который совсем забыл о них. Однако пленникам повезло: проездом в городе оказался сам царь Альфред, который пожелал осмотреть тюрьму. Сон Володира, который привиделся ему как раз перед тем, как он заметил убитого пентакреонца, сбылся: кормчий встретился с царем. Вопреки ожиданиям сонных тюремщиков, Альфреда Черного взволновала судьба моряков. Похоже, он вознамерился перевоспитать их, поскольку в течение четверти часа рассказывал им о доброте гхалхалтаров, о гуманности бессмертного Хамрака и о невежестве его противников, которые не понимают света истины. Володир не изменил своего мнения о жестоких воинах, ворвавшихся в мирный Форт-Брейден под покровом темноты, но решил, что разумнее согласиться с царем, и поэтому был освобожден вместе с остальными моряками. Устроиться на свою галеру они не смогли, так как капитан, не теряя времени даром, уже уплыл. Впрочем, хорошему кормчему и могучему гребцу Бермяте наняться на корабль было нетрудно. Через месяц они уже вышли в море. Курс их лежал на юг, в княжество Парзи, куда галера добралась к середине летмеса…

Володир посмотрел на парзийцев и мрачно улыбнулся:

– Может, они и вправду добрые. Вон и князь молвит, что Хамрак – друг.

– Как бы на спине не испробовать милости гхалхалтарской, – отозвался Бермята. – Линять нам отсюда надо быстрее. Дождемся, придут гхалхалтары, потеху как в Форт-Брейдене устроят!

Стоявшие рядом люди стали украдкой оборачиваться. Заметив это, Володир дернул товарища за рукав.

– А что? – не обращая внимания, продолжал Бермята. – Шило в мешке не утаишь. Попортили нам тогда гхалхалтары кровь. Насилу ноги унесли.

– Пойдем, – ловя на себе настороженные взгляды парзийцев, кормчий стал пробираться в толпе к боковым улочкам.

Орудуя локтями, Бермята двинулся за ним.

Жара, заставшая гхалхалтаров в дороге, мешала быстрому продвижению. Однако, не отягощенные обозом и катапультами, которые разобрали ещё у залива, они все же преодолевали за сутки сорок-пятьдесят ледов. Шли ночью, по прохладе, наводя страх на попадавшихся по пути беженцев. Неуемные твари часто бросались на обезумевших людей, но гхалхалтары спешили защитить несчастных парзийцев: таков был приказ Хамрака.

Бессмертный ехал во главе армии, но иногда останавливал коня и смотрел, как проходят мимо ряды воинов. Некромант вглядывался в их изможденные лица. Король считал себя в долгу перед ними. Он не хотел войны, но коли они выбрали его своим военачальником, он обязан был накормить их и довести до плодородных земель Коны.

Провианта не хватало, воды вокруг не было и, если попадался оазис или деревенька, старались взять все, что можно, и запастись впрок. Впрочем, в жару еда быстро портилась, и бессмертный не раз укорял солдат за неразумность: "Вы лишь настраиваете жителей против себя. Вскорости вы все равно выбросите взятое. Подумайте же, сколько пользы эта пища могла принести людям, у которых вы её отняли. Ужаснитесь своей несправедливости". Солдаты кивали, соглашаясь, но потом все повторялось сызнова.

Твари разбредались по степи, отрывались от войска и иногда терялись совсем. Хамрак отсылал конников на их поиски, однако зачастую они возвращались с пустыми руками. Гамар, у которого из корпуса пропало двадцать тварей страшно злился и призывал бессмертного к строгим мерам для того, чтоб поддержать расшатавшуюся дисциплину. Некромант улыбался, успокаивал разошедшегося военачальника: "Не волнуйся, Гамар. Я не могу укорять, а тем более наказывать тварей за отлучки, ибо, во-первых, они неразумны, а во-вторых, к тому их принуждает голод. Пусть сами охотятся и добывают себе пропитание".

Второго летера истощенное и поредевшее войско бессмертного короля добралось до зеленых земель княжества, где расположилась богатая столица – Кона. Хамрак остановился, чтобы дать солдатам возможность передохнуть, а отставшим – подтянуться к основным силам. Он знал, что должен войти в столицу Парзи в блеске и показать Кельзану свое могущество.

С приближением Хамрака жизнь на улицах Коны затихла совсем, зато оживились курильни, где парзийцы скрывались от жары и обсуждали надвигающиеся перемены.

– Князь говорит, чтоб мы гхалхалтаров не боялись, что худого они нам не сделают. Но о том знает только могущественный Вседержитель, – говорил толстый, в просторном полосатом халате парзиец.

– Антимагюр всегда считался нашим другом. Их купцов здесь больше, чем всех остальных иноземцев, – поддержал беседу худой, в широких малиновых штанах, из которых торчали две желтые костистые ступни. – Малькольм с Роксуфом против гхалхалтаров. Значит, и мы должны быть против. Паскаяки за Хамрака и, получается, наши враги. А кочевники, досаждающие нам с севера, стоят за Антимагюр, наперекор гхалхалтарам и Вахспандии. Выходит, наш союзники король Малькольм и граф Роксуф оказались на стороне наших противников – кочевников…

– Политика – дело темное. Пусть великие решают свои проблемы, лишь бы их гнев обошел нас, – вставил третий парзиец, пожилой, с бельмом на глазу.

– Да, – блаженно вздохнул толстый в полосатом халате, затягиваясь дымом.

– Тронут. Обязательно тронут, – раздался твердый голос.

Все обернулись к человеку, бесцеремонно ворвавшемуся в размеренную беседу. Он был странной наружности: белокожий, со светлыми волосами, серыми, хитро прищуренными глазами – чужеземец.

– Кто ты такой? Моя память не хранит твоего облика, – толстый надменно выпятил губу.

– Немудрено. Я издалека, из Слатии. Володир Лугович.

Толстый хотел было оборвать невоспитанного северянина, как вдруг худой в малиновых штанах воскликнул:

– Это у вас правитель гхалхалтарам потворствует?

– У нас.

– Так ты скажи, что в них такого, что и царь ваш, и князь наш добродетельными их почитают.

Володир присел, задумался. Он вновь вспомнил Альфреда Черного, его короткую, сбивчивую, но запальчивую речь.

– Говорят, что зла они не творят, но токмо добро миру несут. Если же где убийство или иное злодейство произойдет, то это не по их вине, но по нерадивости людей, которые всякий раз за оружие норовят схватиться.

– Это ложно.

– Не мои слова. Царевы.

– Неужто с царем беседу имел? – изумились парзийцы.

– Имел. Тогда он мне все и разъяснил. Да токмо я неспособный оказался. По скудоумию видать, – Володир тряхнул головой. – Видел я гхалхалтаров, как они мирный народ на пристани мечами секли… что бы мне ни говорили, а не добро они творили.

– И живых гхалхалтаров видел! Да кто ж ты такой? Герой?

– Кормчий, – скромно отозвался северянин.

Хамрак остановился лагерем в Тумби – небольшом городке в окрестностях Коны. В опушке зеленых садов, обмазанные белой глиной, дома светились на солнце, излучая тепло, и кокетливо смотрелись в зеркало реки, которая плавно огибала город.

Пока армия отдыхала, в лагере побывали несколько гонцов от Кельзана. Они говорили, что князь горит нетерпением принять бессмертного короля в столице. Однако некромант не торопился: пока он выжидал, а его войско набиралось сил, в Коне росло волнение.

Девятого летера подошел со своим корпусом Халхидорог. Не обращая внимания на сбежавшихся солдат, он доехал до дворца, в котором расположился Хамрак, соскочил с коня, затем помог спешиться Осерте.

– Иди со мной. Подождешь меня, пока я выясню, где нам отвели место.

Девушка кивнула. Вдвоем они ступили на красивую беломраморную лестницу, ведущую к дверям. Халхидорог смотрел под ноги, отсчитывая светлые с серыми прожилками ступени. Вдруг сверху упала тяжелая лиловая тень. Осерта в нерешительности замерла. Халхидорог поднял глаза: у дверей стоял Гамар. Услышав о том, что Халхидорогу удалось привести с собой многих отбившихся от войска тварей, он хотел встретить молодого военачальника и помириться, но, заметив девушку, передумал. Ни слова не говоря, Гамар прошел мимо. Халхидорог со злобой посмотрел вслед старому воину, твердо взял Осерту за руку и двинулся дальше к дверям.

Охранник-гхалхалтар проводил начальника корпуса в комнату Хамрака, в то время как несколько служанок обступили Осерту, желая скрасить её ожидание.

Халхидорог осторожно прикрыл за собой дверь и, застыл, уставившись на худую спину бессмертного, склонившегося над столом.

– Вернулся? – Хамрак обернулся.

На лице бессмертного застыла извечная улыбка.

– Теперь я весь в вашем распоряжении.

– Хорошо. Расскажи мне о своем походе, – некромант сел.

– Деревня попалась тихая. Люди оказались благоразумными и не устраивали беспорядков. Я взял продовольствия, которого, по моим расчетам, могло бы хватить корпусу на две недели. Однако твари, присоединившиеся по пути, проели все в семь дней. Впрочем, край, по которому я шел, дружественен и миролюбив. Мне не пришлось проводить карательные меры.

Улыбка Хамрака стала шире, чем обычно.

– Есть ли потери в твоем корпусе?

– Среди гхалхалтаров нет, а у тварей – не знаю, не обращал внимания.

– А надо было бы, – укоризненно вздохнул бессмертный. – Они нам ещё понадобятся. Или ты собираешься бить короля Иоанна одними гхалхалтарами? Не выйдет. У нас не хватит столько народу.

– Я вообще не собираюсь бить Иоанна, – вдруг возразил королю Халхидорог.

Некромант изумился так, что даже его улыбка на мгновение поблекла:

– Отчего же? Разве год назад ты не ратовал за войну?

– То было год назад. За это время многое изменилось.

– Это женщина? – Хамрак прищурился. – Она изменила тебя?

Халхидорог опустил голову. Ему меньше всего хотелось, чтобы бессмертный попрекал его Осертой.

– Удивительно, – некромант пожал плечами, – это правда удивительно, как женщинам удается сделать то, что нам не удается в десятки лет! Сколько я учил тебя не питать злобы к людям. И что? Ты все равно кричал: "Война!" А она добилась толку в три месяца.

Халхидорог виновато улыбнулся, словно желая загладить свою вину перед долготерпимым учителем.

– Ладно, – Хамрак махнул рукой. – Я доволен. Можешь идти. И постарайся не ссориться с Гамаром. Он не зол. Его единственная ошибка состоит в том, что он слишком любит гхалхалтаров, а кроме них на свете живет ещё так много достойных сострадания…

Слатийский капитан стоял на корме, изучая синюю полосу горизонта. Море хранило спокойствие. Обратный путь обещал быть нетрудным.

Кормчий Володир оперся на правило, уставившись на капитана, робко кашлянул:

– Ваше благородие, вы знаете, я своими глазами видел гхалхалтаров. Они несут хаос и гибель.

– К чему ты клонишь?

– Видите ли, по-моему разумению, нам следует уплыть из Коны. И чем скорее, тем лучше.

Капитан сдвинул брови.

– Гхалхалтары ещё далеко, и Кельзан утверждает, что никого из иноземных торговых людей обижать не будут.

– Сила за Хамраком. Захочет обидеть – у Кельзана не спросит. В городе молвят, что гхалхалтары уже двинулись из Тумби сюда и будут со дня на день.

– Товар продадим, новый купим, на корабль погрузим. Вот тогда можно и в путь сбираться, а то что ж мы назад порожняком пойдем, – резонно заметил капитан. – Впрочем, я тебя не неволю. Ты хоть и хороший кормчий и жалко тебя терять, да вот завтра в Скелетор отходит парзийский корабль. Хочешь, садись на него. А из Скелетора каждое второе судно в Слатию плывет.

Володир задумался: тут он среди своих – слатийцев, северян и у него есть работа.

– Нет, я уж с вами останусь. Хотя надо бы остеречься, и товар по более сходной цене пустить: погонимся за деньгами, все упустим.

– Ну, это уж не твоего разумения дело. Ты, главное, правило держи, а торговле меня не учи, – оборвал кормчего капитан и, показывая, что разговор окончен, направился на нижнюю палубу, где матросы доставали из трюма тяжелые бочки со слатийским медом.

Кельзан приподнялся на подушках, и две наложницы быстро вскочили и скрылись за занавесями. Тень опахала скользнула по широкому настороженному лицу князя. В покои стремительной походкой вошел высокий, худой визирь. На его большой, бритой голове красовалась белая чалма с дорогой изумрудной брошью. Он остановился, выжидающе уставившись на повелителя.

– Ну что? – Кельзан нетерпеливо запустил пальцы в глубокие складки богатого халата.

– Мой повелитель, дурные вести. Хамрак подошел к предместьям, – визирь сделал страшное лицо. – Завтра он собирается въехать в город.

– Как въехать?! Надо до истечения сего часа пригласить его во дворец.

Великий король не должен войти в город без нашего предварительного приглашения, иначе сие будет походить на штурм. – Кельзан закатил глаза. – Пошли кого-нибудь из героев к Хамраку.

– Повелитель, ваше приказание уже исполнено. Однако король отослал послов обратно и ответил, что собирается устроить праздничное шествие на улицах города, а уже затем явиться во дворец.

Кельзан встрепенулся:

– Шествие? С войском?! Это губительно! Даю тебе повеления. Выполнишь – озолочу, нет – головой расплатишься. Всех иностранцев вели задержать. Если Хамрак спросит, почему антимагюрцы на свободе, всех порешим.

– Закрыть порт? – визирь хитро прищурился.

– Да. И чтобы народ в городе радовался. Расцвети улицы и повесь флаги. Найди предателя и его тоже повесь над воротами. А к груди привяжи табличку, что сей недостойный был против гхалхалтаров. Чтоб Хамрак остался доволен.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель.

Хамрак плеткой обмахнул пыль с сапог, неторопливыми, твердыми шагами взошел по лестнице на первую террасу дворца. Слуги в дорогих восточных кафтанах семенили за ним, норовя коснуться душистым опахалом, распахивая двери. Бессмертный не обращал на них внимания.

Громыхая амуницией, вслед за королем на террасу ввалился огромный отряд гхалхалтаров – корпус Гамара. Вокруг дворца разместилось ещё несколько тысяч воинов. Они встали, как на параде, не выпуская из рук оружия, мрачно поглядывая на белоснежную, в обрамлении зеленых пальм, резиденцию парзийского князя.

– Ваше величество, мы давно ожидаем вас! Питаю надежду, что народ встретил вас достойно? – визирь Кельзана неожиданно вырос перед Хамраком.

Некромант остановился, взглянул в заискивающее лицо человека, в черные, ласково прищуренные глаза и прочел в них скрытую ненависть.

– О да. Встреча превзошла все ожидания! – острые зубы бессмертного хищно блеснули. – Князь соблаговолит принять меня?

– Конечно! Как подобные темные мысли могли проникнуть в ваш светлый разум? Как вы могли усомниться в нашем гостеприимстве? – запричитал визирь, отступая.

Хамрак и советник направились в покои Кельзана. Видя, что дальше идти нельзя, Гамар кивнул, повелевая своим солдатам остановиться. Корпус дрогнул, гремя оружием, и опал на роскошные ковры, устилавшие пол. Торопливые слуги стали обносить рассевшихся воинов шербетом и прохладительными напитками.

Удовлетворившись, что все в порядке, Гамар осторожно приоткрыл дверь, за которой исчез король, и оказался в просторном зале с небольшим фонтаном посередине. Хамрак стоял спиной к входу; его бритоголовый проводник, ссутулившись, смотрел на серебряные струи фонтана. Третьим в зале оказался молодой, начинающий полнеть человек. Блеск его золотого кафтана привлек внимание военачальника, и Гамар внимательно вгляделся в его желтоватое лицо с коричневыми клочками волос над толстыми губами и на мясистом подбородке.

Толстые губы зашевелились:

– Очень сожалею, что так получилось. Однако сие произошло не по моей вине. Люди настолько почитают вас, что малейшее неосторожное высказывание могло стать причиной гибели этого несчастного. Гнев толпы.

– Толпы? Она действует стихийно и никогда не повесит табличку на грудь умертвленному ею человеку. Толпа неграмотна и, убивая, не задумывается о том, как получше запугать своих врагов. Ее оружие – грубая сила, а не точное перо. Покайтесь, Кельзан!

– Ввести корпус? – мрачно поинтересовался Гамар по-гхалхалтарски.

Догадавшись о смысле вопроса, человек в золотом кафтане – Кельзан беспомощно перебежал глазами с бессмертного на непроницаемое лицо военачальника.

– Нет, – отрицательно на гхалхалтарском же ответил Хамрак. – Не сейчас.

Гамар с сожалением ухмыльнулся и с видом льва, подстерегающего добычу, облокотился на колонну.

– Ваше величество устали с дороги. Для вас приготовлены лучшие покои, – визирь вдруг оторвался от созерцания фонтана.

– Лучше позаботьтесь о моих воинах. Они стоят под открытым небом.

– Это моя прямая обязанность, – услужливо согласился советник и направился было к выходу, но суровый Гамар остановил его.

Пожав плечами, визирь вернулся на свое место.

"Погоди, человечье отродье, – зло подумал военачальник, – может, вообще отсюда не выйдешь".

– Устройте солдат и уберите "украшение" на воротах. Тогда мы будем разговаривать. А пока я остановлюсь в городе, – Хамрак повернулся, приглашая за собой Гамара, и покинул зал.

Военачальник тронул бессмертного за плечо:

– Отчего вы не пожелали остаться во дворце? Здесь, кажется, хорошо.

– Все удобства дворца не стоят того, чтобы внизу, в Коне, парзийцы показывали на нас пальцами и говорили: "Вот гхалхалтары, поработители. Они убили невинного человека, а потом забрались в уютные хоромы. Неужели зло останется безнаказанным?"

Гамар кивнул, взглянув в посуровевшее лицо некроманта. Хамрак думал, что через князя Кельзана Смерть вновь посмеялась над ним. Он надеялся не встретить её в Коне, а она поджидала его у самого въезда, над воротами. Бессмертный запомнил это её лицо – лицо повешенного. Память некроманта сохранила и табличку, привязанную к обвисшему телу, которая гласила: "Он хотел гибели Хамрака Великого, так пусть сам получит ее".

На углу, у двухэтажного, обмазанного желтоватой глиной дома, собралось десятка четыре гхалхалтаров. Перед ними, прислонившись к двери, стоял хмурый парзиец. Расстегнув халат, он с остервенением чесал черную, волосатую грудь, зыркал на обступивших его солдат и их предводителя, который о чем-то горячо говорил. Один из воинов переводил парзийцу непонятную речь: