Хроника Великой войны

***

Удгерф вышел из дворца. После спертого воздуха зала на улице дышалось легко и свободно. Прохладный ветерок колыхал скупую листву северных деревьев, прячась в мохнатых седых облаках, ползущих по небу. Солнце клонилось к западу.

– К сестрам? – хитро прищурившись, принц подтолкнул воспитателя.

– К сестрам, – Хинек улыбнулся не то довольно, не то грустно.

Остаток дня и ночь они провели в сомнительном заведении "Золотая Чара", в народе называвшемся просто "У сестер", где Удгерф, так и не найдя ответа на мучавшие его вопросы, напился до полусмерти, и, шатаясь, подхватив какую-то размалеванную паскаячку, удалился в приготовленную для него комнату. Хинек дежурил у двери, оберегая наследника до тех пор, пока утром не пришли солдаты и не уволокли принца во дворец…

***

Посол Антимагюра Элвюр с ужасом наблюдал за необузданным вахспандским весельем: «И это королевский двор! А как же этикет?»

Молниеносный удар Удгерфа пришелся прямо в челюсть Ульригу Третьему.

– Видал, как он ему наддал! Вот будет король, так король! – грязный, потный паскаяк обнял Элвюра, сжав в тесных объятиях.

– Позвольте, позвольте, милейший! – антимагюрец делал тщетные попытки высвободиться.

– Да пошел ты, – обиженный в лучших чувствах, паскаяк отшвырнул посла.

Элвюр ткнулся лицом в мохнатый жесткий локоть правого соседа. Тот был почище и поспокойнее. Чрезвычайно широкий, в плечах у него укладывался целый человеческий рост, он молча поглощал подносимые блюда, давя всех тяжелым, почти осязаемым взглядом. Его длинные, тронутые сединой усы спускались на стол, мелкие крошки роились в густой растрепанной бороде.

В бешенстве Элвюр не обратил на исполина внимания:

– Я буду требовать извинений! Свинья! – изящным движением он сдернул с руки замшевую перчатку и швырнул её в морду левому соседу.

– Эй ты, слабак! – грубая лапа прижала посла к столу.

– Это оскорбление должностного лица и гражданина Антимагюра! Это война! – голос придушенного Элвюра звучал глухо.

– Что молвишь? – спокойный паскаяк справа повернулся к человеку, лавка натужно застонала.

Левый, то ли удовлетворившись, то ли отступив перед широкоплечим, отпустил антимагюрца и уткнулся в кружку.

Грациозно стряхивая с раскрасневшегося лица прилипшие крошки, Элвюр обратился к неожиданному спасителю:

– Милейший, послушайте, вы, как я вижу, единственный порядочный господин на этом… – антимагюрец замялся, – на этом сборище.

– Положим.

– Как же это так? Какой-то голодранец хватает меня за шиворот, трясет! Меня! Я же посол… представитель иностранной державы! Они забыли о том, что это значит. Но я им припомню!

– Положим.

– Будет война! Граф Роксуф непременно потребует объяснений, ведь я его фаворит.

– Положим.

– Да что вы все со своим "положим"? – Элвюр остыл и лишь теперь вгляделся в своего сурового соседа.

Жирные волосы, гребнем зачесанные назад, широкий львиный нос, оттопыренные губы, голова без шеи, сразу переходящая в плечи – все делало его похожим на утес, каким-то чудом попавший на "сборище".

– Простите… – начал было Элвюр.

– Прощаю.

– Нет, я не то… Простите, вы кем будете?

– Разумным.

– Позвольте? – удивился посол.

– Позволяю.

– Нет, минуточку, как прикажете вас понимать?

– Когда я приказываю, все повинуются, но сейчас я не даю никаких распоряжений. Можете отдыхать.

– Да вы в своем ли уме?

– Я же сказал, что я Разумный.

– Нет… то есть да. Я не хотел ставить под сомнение ваши интеллектуальные способности. Но…

– Сомнение – друг тупости. Разумный не сомневается. Он знает.

– Тупости? Я? Тупости? Я посол Антимагюра, гражданин сильнейшего восточного государства!

– Даже сильное государство не в состоянии отвечать за каждого своего жителя.

– Что?

– Положим, Антимагюр силен, но это не относится ко всем антимагюрцам, – паскаяк покосился на щуплого посла.

– На кого вы намекаете? На меня?

– Положим.

– Ваша прогнившая, погрязшая в разврате странишка не сравнится с Антимагюром! – Элвюр все более распалялся.

– Положим, но вспомните Хал-мо-Готренскую битву.

– Это случайность!

– Положим. Только случайности закономерны, а происходят они оттого, что Антимагюр держится на слизняках.

– Слизняках?!

Широкоплечий согласно кивнул, и длинные усы, взметнувшись в такт движению, упали в жирную тарелку.

– Вы и меня склонны называть слизняком?

– Не только склонен, но и назову, ибо слизняк ты и есть!

– Дикость! Примитивизм! Духовное обнищание! – Посол вскочил с места. – Варвары!

– Положим, но не слизняки, – Широкоплечий захохотал, оборвав разговор.

– Ваше величество, ваше величество! – Элвюр кинулся к Ульригу. – Заступитесь! Я посол!

Король скосил на человека масленые глазки, но крик Элвюра потонул в бубнящем гуле паскаячьих голосов, и Ульриг, имея склонность к невосприимчивости слов, недопонял и на этот раз:

– Рассол? Какой рассол?

– Посол!

– А, спасибо, господин посол за предложенный рассол. – Ульриг на минуту задумался и вдруг загоготал. – Жемчужина поэзии!

Сейчас он был слишком весел и не беспокоился о последствиях: осаждай его все армии Антимагюра, лишь бы посмеялся и плюнул с крепостной стены в искаженные лица людей. Так и надо!

– Позор! Война! – Элвюр в бешенстве рванулся к выходу.

Кто-то ловко подставил ему подножку, и посол растянулся на полу.

– Га-га-га!

– Это вам так не пройдет!

Со сверкающими глазами, безобразно оттопыренной нижней губой Элвюр выбежал из зала. За ним помчался подзадоренный паскаяками вепрь.

***

Темные стены, завешенные окна. Удгерф медленно приоткрыл глаза. Постепенно он отходил от тяжелого сна. Из глубины сознания вставали вчерашние события: пир во дворце, омерзительный отец, трактир… По мере того, как паскаяк приходил в себя, на него накатывались мутноватая головная боль и тошнота. Принц приподнялся, свесился с измятой кровати, взглянул на отражение в тазике с водой, стоявшем у изголовья: опухшее лицо, зелено-синие мешки под глазами, всклокоченные волосы, торчащие в разные стороны. Нечего сказать – красавец. Удгерф сунул руки в воду – отражение треснуло и расплылось неровными кругами. Заплескав простыни, он умылся, встал, резким движением подхватил тазик и вылил остатки воды на голову. Холодные струи змеями поползли по спине. Боль отпустила и стало легче.

Потоптавшись на мокром полу, Удгерф прошлепал к двери, саданул кулаком так, что она, дико провернувшись на петлях, вылетела наружу:

– Эй! Хинек, ты здесь?

– Да, ваше высочество, – учитель выступил из-за колонны.

– Принеси-ка кружку эля.

Хинек ушел.

Слуга-паскаяк, увидев, что наследник проснулся, кинулся к нему с одеждой. Удгерф выдернул тюк из рук оторопевшего камердинера, в звериной ярости ткнул тому в морду штанами, украшенными жесткими металлическими бляхами:

– Пошел! Пошел вон!

Увернувшись, слуга проворно убежал, скрывшись за колоннами.

Принц, как-то сразу выдохшись, опустился на кровать. Хинек принес эль. После кружки крепкого, терпкого напитка стало лучше. Кряхтя, Удгерф натянул чулки.

***

– Приветствую тебя, сын, – Ульриг вошел в комнату неожиданно.

Он искренне считал Удгерфа своим настоящим сыном и пренебрежительно относился к людским правителям, которые боялись заходить в опочивальню детей до того, как те приведут себя в порядок.

– Что надо? – принц недовольно зыркнул на отца.

– Приятно ли провел ночь?

– Хорошо веселье, да тяжело похмелье, – Удгерф явно не был склонен к разговору и с тупым упрямством, глядя на мокрый пол, застегивал рубашку.

– Поня-я-ятно.

Хинек осторожно вышел, оставив двух царственных родичей наедине.

Некоторое время было тихо, лишь поскрипывали в лапах Удгерфа жесткие пуговицы.

– Ну так что? Зачем пришел?

– Да понимаешь ли, есть у меня к тебе дельце…

– Ну?

– Вчера накладка вышла: посла антимагюрского обидели.

– На пиру?

– Да. Так вроде бы безделица. Сначала кое-кто из паскаяков, потом…

– Ты, – Удгерф злорадно ухмыльнулся.

– Ну… это уж так.

– Беда.

– Да не нарочно. Просто слов не расслышал.

– Коли глухой, не пил бы.

Усы Ульрига воинственно вздыбились, глаза засверкали:

– Э!.. Это ты брось. Забыл, что я король? Я же тебя и казнить могу!

– Врешь, пьяница.

– Ты на себя посмотри!

– Войну когда-нибудь накличешь!

– Сам как набрался!

– Король называется.

– Молчать!!!

Удгерф, раззадорившись, закусил ус и продолжал хитро смотреть на разгневанного родителя.

– Дело к тебе есть, а ты, – Ульриг махнул рукой, – ведешь себя, как свинья.

– Хочешь, чтоб я извинился перед послом за тебя и за весь вахспандийский двор?

– Да.

– Так и знал! – быстрым движением Удгерф накинул куртку, размашисто зашагал по комнате. – Какой раз я должен идти с повинной головой и извиняться за твое хамство и неотесанность твоих дражайших подданных?

– Позволь, это и твои подданные…

– Не перебивай! Почему именно я? Да, я твой сын и, выходит, козел отпущения? Королю стыдно просить прощения, а принцу нет, и, в то же время, его титул льстит ущемленному самолюбию оскорбленного. Никому не обидно, но почему никто не вспомнит обо мне? Все, хватит!

– Но позволь, тут государственное дело…

– В Хаос! Устал! Пошел вон!

– Это превыше личных амбиций!

– Тогда иди сам!

– Мне неудобно!

– Мне тоже!

Спор оборвался так же резко, как и начался. Отец и сын озлобленно глядели друг на друга. Вдруг Удгерф улыбнулся:

– Пошли лучше Хинека. Он прославленный герой, и, хоть не знает придворного этикета, может поднять лошадь вместе с седоком – не чета этому антимагюрскому сопляку.

Ульриг задумался:

– Пожалуй, ты прав. Конечно, было бы…

– Давай без "конечно".

– Хорошо, хорошо, но я тебе ещё припомню, – король двинулся к выходу, уже в дверях остановился. – Да, хотел тебе напомнить: завтра свадьба, поэтому держи себя в руках и проведи хоть этот вечер достойно, во дворце.

***

Деревенька Курлап стояла на самом краю леса, робко выглядывая из-за стволов вековых деревьев разлапистыми соломенными крышами. На востоке тянулись болотистые земли – зыбкие кочки, по утрам и вечерам окутанные белым туманом испарений, из которых торчали острые иглы елей, чьи темные верхушки вырывались далеко в голубое небо. Место было хорошее, спокойное: с одной стороны непролазный лес, с другой – болото, заходить в которое рисковали лишь бывалые охотники.

Мальчик Рув шел по лесу. Он двигался осторожно и легко, не хрустя ветками, – ходил проверять силки, авось что и попалось. Деревья-великаны толпились вокруг.

Всю жизнь Рув прожил в крохотной деревушке и знал здесь каждый уголок: лес не пугал мальчика, а был его надежным защитником. В округе не было врагов. По соседству жили лишь эльфы – верные союзники людей. Рув хорошо знал это от взрослых, хотя толком не понимал, что такое союзники и зачем они нужны.

Странный шум возник откуда-то со стороны Ручья. Рув присел, насторожившись. Зверь? Нет, не так ходит лесной житель. Похоже, люди, только как идут! Галдят, ломают ветки, не скрываются. Маленький Рув даже поморщился от подобной непросвещенности: ну кто же так ходит?

Мальчик юркнул в кусты, затаившись в ласковой изумрудной сени. Шум приближался, перерастая в отчетливые голоса. Рув раздвинул ветки – два любопытных глаза уставились на узкую, едва приметную тропинку. Пришельцы шли по ней. Их было много, они срубали тяжелыми палашами мешавшуюся поросль. С жалобным стоном падали подсеченные деревца, и из открытых ран текла зеленая кровь. Рув сжал кулаки: "Да как они смеют так обращаться с его родным лесом!" Однако постепенно обида переросла в удивление, а затем – в ужас: позади людей шли скелеты, настоящие, живые, с оскаленными черепами и горящими глазами. Они медленно надвигались на куст, где притаился Рув. Ему хотелось закричать и убежать. Все равно куда, лишь бы подальше от этой процессии оживших мертвецов, от этого печального, монотонного хруста, сопровождавшего каждое движение призрачной рати. Но он сидел: бежать было поздно.

– Мальчишка! – грубый голос раздался совсем рядом.

Сильная рука схватила Рува за шиворот, вздернула вверх, резко обернув к себе. Бородатый мужчина в кожаной куртке с волосами, забранными сзади в косицу, с любопытством охотника осматривал свою добычу.

Ухмыльнувшись – передних зубов у него недоставало – человек вытащил Рува из кустов на обозрение отряду. Люди засмеялись, показывая на него пальцами, недобрый огонек зажегся в глазах жутких мертвецов…

***

Посреди отряда шагал огромный человек. Взгляд его был устремлен вперед, в густые заросли кустарника, скрывавшие поворот. В отличие от остальных он не расчищал дорогу, а двигался напролом, не смотря под ноги. Шаги его были тяжелыми, и на податливой земле оставались глубокие следы, но походка легка.

– Чародей, Чародей! – бородатый подтащил Рува к великану. – Поймали пацана.

Исполин остановился, молча взглянул на маленького Рува. Мальчик съежился под колючим взором глубоко посаженных зеленых глаз, бессознательно засмотревшись в широкое, плоское лицо Чародея, наполовину заросшее ярко-рыжими волосами, неопрятными прядями свисавшими чуть ли не до пояса.

– Где нашел?

– Здесь в кустах. Прятался.

Великан задумался.

– Ты здешний? – Чародей говорил на языке варваров с северным акцентом жителей суровой Слатии.

Солдаты обступили их. Они, посмеиваясь, смотрели на перепуганного мальчишку, и жуткие глаза скелетов пылали совсем рядом, яркими молниями впиваясь в сознание Рува. Он ничего не мог сказать, как будто кто-то сдавил ему горло – лишь кивнул.

– Значит, ты знаешь дорогу к ближайшей деревне?

– Да… – промямлил мальчик.

Но рыжий словно забыл о нем. Он отвернулся:

– Что встали? Пошли!

Солдаты поспешно тронулись, и даже ужасные скелеты безропотно повиновались.

Бородатый с косицей отпустил Рува, толкнув в спину:

– Будешь указывать дорогу.

– Да, да…

Рув, перескакивая от дерева к дереву по краю тропинки, поспешал за рыжим великаном. Он понимал, что это воины, что целью их похода может стать и родной Курлап, но любопытство, пробудившееся в нем, похоронило все размышления о будущем его народа и даже страх перед скелетами. Запрокинув голову, Рув смотрел на высоченного предводителя с двуручным мечом, что легко покачивался у бедра, на его густую бороду, рассыпавшуюся по могучей груди, на большие, загнутые вверх усы, шишковатый, мясистый нос, толстые оттопыренные губы. Он думал о том, кто же такой этот вождь, этот Чародей, от которого исходила гнетущая, всеподавляющая сила…

***

Элвюр не спал. После злополучного пира он сразу отправился в посольство, находившееся в большом неуютном доме неподалеку. Всю ночь посол просидел, запершись в кабинете, нервно перебирая документы. В конце концов все рассыпал, разбил изящную фарфоровую статуэтку и написал резкое письмо касательно нравов вахспандийцев графу Роксуфу в Антимагюр. Успокоившись, лишь к утру Элвюр прилег отдохнуть и, утомленный бессонной ночью, заснул прямо в одежде.

– Ваша милость, ваша милость, – старый слуга в дорогой, но поношенной ливрее осторожно склонился над спящим господином.

Посол вздрогнул, открыл глаза, на мгновение бессмысленно уставился в деревянный потолок, затем, резко вскочив, закричал:

– Что такое? В чем дело?

– Вас просют.

– Кто?

– Паскаяк какой-то, Хинеком зовется.

– А-а, пошли его вон! – Элвюр досадливо махнул рукой.

Он уже остыл после вчерашнего, но хотел чуть покуражиться. Слуга направился к выходу и замер возле двери, ожидая дальнейших приказаний: он слишком хорошо знал своего господина.

– Нет, погоди! Скажи, чтоб посидел пока в приемной.

Антимагюрец подошел к зеркалу, наверное, единственному во всей Вахспандии! Одутловатое со сна лицо, несвежий воротник, помятый кафтан, а в остальном все в порядке.

Старый слуга удалился. В комнату вошел лакей с золотым тазиком в руках и мягким полотенцем через плечо. Посол обмыл лицо в теплой приятной воде, осторожно протер глаза специальным чайным раствором, переоделся, причесался, подушился, ещё раз взглянул в зеркало, повернулся задом, боком – все хорошо.

***

Хинек робко мялся в приемной, косясь на миниатюрные, сделанные по антимагюрцам диваны. На такой сядешь – развалится, вот будет конфуз. Прославленный герой, участвовавший в трех войнах и сорока битвах, был непривычен к ведению политических переговоров, боялся сказать лишнее, обидеть гостя и вообще с трудом представлял свою роль.

Элвюр сразу узнал приближенного принца и, надувшись, сел на диван.

– С чем пришли, милейший? – посол с видом грозного экзаменатора посмотрел на громадного, неуклюжего в столь роскошной обстановке героя.

Уже одно то, что он сидел, а вахспандиец стоял перед ним, опустив голову, ибо потолок был слишком низким, тешило самолюбие антимагюрца, и человек невольно улыбнулся.

– Я прислан королем Вахспандии Ульригом, по поводу вчерашнего…

– А, так вы об этом? А не кажется ли вам, что это слишком серьезный разговор?

– Э… Вполне… Да, кажется… – Хинек сбился, заученная речь вылетела из головы.

– Пройдемте в кабинет, милейший.

– Да, да, пожалуй… – Хинек, изогнувшись, протиснулся вслед за антимагюрцем.

– Что вы там бормочете? – Элвюр водрузился в мягкое кресло за рабочим столом.

– Я? Да так, ничего, ровным счетом ничего… Хотя, что же это я говорю? Я по поводу вчерашнего…

– Усовестились?

– …по поводу вчерашнего. Король Ульриг приносит свои глубочайшие извинения от себя и от лица всего вахспандийского народа.

– Правда?

– И клянется, что такого больше не повторится, – поспешно добавил Хинек.

Элвюр вновь улыбнулся. Видя полнейшую политическую неграмотность парламентера, он позволил себе зайти дальше, чем предполагал сначала:

– Знаете что, милейший, вы пришли слишком поздно. Я уже отослал письмо графу Роксуфу, в котором извещаю его обо всем произошедшем, а так же прошу принять необходимые меры.

– Что?

– Как это "что"?

– Что за меры? – Хинек по-бычьи наклонил голову, глядя недоверчиво и исподлобья.

– Будет война, потому как это просто преступно оскорблять посла, да ещё подобным образом. Подумать только! – Элвюр закатил глаза, представив, как герой кинется умолять его о помиловании Вахспандии.

Антимагюрец играл с огнем, что доставляло ему несказанное удовольствие.

– Война? – Хинек уже прикидывал соотношение сил – здесь он понимал гораздо более чем в дипломатии. – Что ж, дело дрянь, но вы проиграете. Я пойду, расскажу обо всем королю.

Паскаяк повернулся, собравшись уходить.

– Эй, погодите! – посол вскочил, опомнившись. – Погодите!

– Что? – Хинек остановился.

– Я… Вы меня превратно поняли… Посол не имеет полномочий объявлять войну без монаршего указа. Я только сказал, что просил графа Роксуфа предпринять меры… Неизвестно, как он отнесется, что скажет король Малькольм, да и вообще письмо ещё не отправлено. Оно здесь, – антимагюрец взял со стола лист бумаги, испещренный мелким, нервным почерком. – Вот оно, и я его прямо сейчас уничтожу, если вы пообещайте, что "вчерашнего" больше не повторится. Договорились?

– Вчерашнего больше не повторится, ибо вчера уже прошло, и сейчас – сегодня, – Хинек улыбнулся довольный шуткой, но тут же смекнул, что допустил дипломатический промах. – Извините, господин посол, не то хотел сказать. Будьте совершенно спокойны относительно вашей особы и чести.

Элвюр деловито опустился в кресло, забыв о письме.

– А послание лучше сожгите. Если оно попадет в Антимагюр, клянусь Ортакогом, Ульриг заставит вас съесть всю вашу почту, запив чернилами. – Хинек поклонился и, не обращая внимания на вскочившего посла, вышел.

– Свинья! Лгун! Ренегат! – Элвюр машинально скомкал сжатое в руке письмо, швырнул его под ноги.

Прибежал слуга с каплями. Посол принял лекарство, успокоился, разгладил письмо. Подобную бумажку графу Роксуфу не отправишь – придется переписывать. С вдохновением поэта Элвюр остервенело принялся сочинять желчные строки. Перо легко скользило по бумаге, но вскоре подействовали капли: голова антимагюрца безвольно склонилась на руки. Он уснул.

***

– Рассредоточиться! – Рыжий замер, обратив внимание на идущих солдат.

Люди и скелеты, рассыпавшись на маленькие группки, скрылись за деревьями. Рув и великан остались на тропинке одни. Чародей снова взглянул на мальчика и задумался.

– Скажи, ты что-нибудь знаешь об искусстве магии?

– Так, кое-что. У нас в деревушке живет одна старая колдунья. Она иногда помогает людям.

– Когда мы придем, проводи меня к ней.

Рув быстро кивнул.

Они прошли несколько десятков шагов. По бокам тропинки было движение и хрустели ветки: солдаты неотступно следовали за ними.

Три толстых, разросшихся на плодородной почве дерева, поляна, далее отлогий склон, нисходящий в болото. Внизу гигантскими грибами раскинулись соломенные крыши строений.

Отряд начал спуск, продираясь через паутину зарослей. Рыжую голову Чародея, упрямо качавшуюся над самыми высокими кустами, было хорошо видно из Курлапа. В деревне закричали. Охотники племени, всегда готовые к бою, высыпали на улицу. Медленно вырывались из потрепанного кустарника темные фигуры незваных гостей. Некоторые варвары натянули луки: пришельцев было слишком много. Выскочив на открытое место, прямо перед частоколом Курлапа, они остановились, снова шарахнулись в лес. Скелеты застыли в кустах, изучая варваров. Лишь рыжий великан упрямо, не обращая внимания на ветки, хлеставшие его по ногам, продирался вперед. Маленький Рув, куницей скользил рядом.

Чародей приблизился к частоколу, подняв руки в знак мира. В Курлапе произошло некоторое замешательство. Наконец поднятый над частоколом на щите показался вождь. Он был немолод и на лице носил четыре глубоких шрама – следы от когтей неведомого хищника.

Чародей заговорил первым:

– Анисим Вольфрадович приветствует тебя, Покровитель Лесов!

– Хорошо приветствие, да каковы последствия?

– Зависит от тебя.

– Говори, Анисим, я слушаю.

– За мной стоит сила – войско, что выстроившись цепью обхватит весь Северный континент от Вахспандии, королевства лютых паскаяков, до Шгарии, мрачной страны неисчислимых орков.

– Похоже, ты берешь силу от орков, – вождь улыбнулся, и шрамы, извиваясь, змеями поползли вверх.

– Я не брезгую и низшими, но мощь моя опирается на людей, подобных тебе, Покровитель Леса, и скелетов, наводящих ужас на отряды малодушных.

– С чем же ты явился ко мне, Анисим, чье войско, выстроившись цепью, обхватит весь Северный континент от Вахспандии до далекой Шгарии?

– Глуп тот, кто считает, что добился полного могущества. Я силен, но мне нужна и твоя помощь, Покровитель Лесов.

– Сила встречает противодействие. Помощь дается против кого-то, – вождь замолчал, ожидая ответа.

– Мою силу встречают гхалхалтары, что не так давно вырвались из Магического Щита на Южном Континенте. Помощь твоя – против Мага Ночи, Хамрака Бессмертного.

***

Храм, где должно было состоятся торжественное бракосочетание принца Удгерфа и дочери героя Фанура, Дельферы, располагался в самом центре столицы, олицетворяя собой сердце всего королевства.

Святилище поражало своей монументальностью. Не правильными, ломаными стенами оно возносилось к небу, но, в то же время, было чрезвычайно симметрично. Приглядевшись, становилось понятно: храм состоял из остроконечной белой скалы, в которой паскаяки высекли коридоры и залы. Архитектурное сооружение и творение природы искусно переплелись меж собой, создав одно из самых выразительных и красивых в своей простоте зданий на земле.

Главный Зал располагался в самом центре скалы, и огромная масса камня, сплотившаяся наверху, давила на своды, так, что пришлось поставить шесть колонн в несколько паскаячьих обхватов. Талантливые зодчие постарались и здесь, уловив в числе опор определенное значение: у Крейтера Великого, первого паскаяка, который несколько веков назад с небольшим отрядом пробился через непроходимые леса и обосновался на берегах реки Фанур, было пять братьев. Каждая из колонн носила определенное имя и барельеф, изображающий одного из шестерых братьев.

Стены были так же испещрены диковинными угловатыми символами и рисунками, а напротив входа, настолько широкого, что разъехалось бы и десять всадников, помещалась толстая гранитная плита с высеченными на ней именами всех вахспандийских вождей, начиная с Крейтера Великого и его неустрашимых братьев.

Подле в круглом углублении, обложенном по краям красивыми камнями причудливой формы и окраски, бесновался огонь – Священный Очаг. Между костром и плитой стояли три паскаяка, облаченные в странные просторные одежды – высшие жрецы. Главный из них, обвешенный оружием, изображал верховного бога Ортакога, другие – Крейтера Великого и Магдонора – бога жизни. Рядом с ними стоял отец жениха, Ульриг III, а так же родители невесты: герой Фанур с женой. Приглашенные выстроились полукругом вдоль стен, оставив свободным вход, откуда должны были проследовать молодые.