Переводы британских историй

Обезьянья лапка

Вечер был холодный и сырой, но в маленькой гостиной на вилле Лейснем шторы были опущены и в камине ярко горел огонь. Отец и сын играли в шахматы, причем отец, всегда имевший идеи касательно внесения в игру радикальных изменений, ставил своего короля в такие рискованные положения, что даже его седовласая супруга, тихо вязавшая у очага, иногда комментировала его ходы.

– Ты только послушай, как ветер завывает! – Мистер Уайт, слишком поздно заметив свою фатальную оплошность, боялся, что сын тоже заметит ее.

– Слышу, – отозвался сын, глядя на доску и протягивая руку. – Шах!

– Вряд ли наш гость сегодня отважится прийти, – сказал отец, помедлив над доской.

– Мат, – ответил сын.

– Xуже нет, чем жить в этом захолустье! – вдруг взорвался мистер Уайт. – Из всех диких, глухих, мерзких мест на свете это – самое пакостное. Тропинки как болота, дорога – сущее бедствие. И о чем только думают власти? Эту халупу давно пора снести.

– Ничего, дорогой, – утешала его жена. – Может быть, в следующий раз ты выиграешь.

Мистер Уайт поднял глаза как раз вовремя, чтобы перехватить понимающий взгляд, которым обменялись мать и сын. Слова замерли у него на губах, а виноватая улыбка спряталась в негустой седой бороде.

– А вот и он, – сказал Герберт Уайт, услышав, как хлопнула калитка и тяжелые шаги направились к двери.

Старик вскочил, открыл дверь и пошел встречать гостя, приход которого, по-видимому, был для него очень лестным событием. Миссис Уайт деликатно кашлянула при виде мужа, входящего в комнату в сопровождении высокого грузного мужчины с багровым лицом, сурового на вид.

– Сержант Моррис, – представил он гостя.

Сержант пожал руки домашним и сел в приготовленное для него кресло возле огня, с удовольствием глядя, как хозяин достает из буфета виски и рюмки и ставит на огонь небольшой медный чайник.

После третьей рюмки глаза гостя заблестели, и он разговорился. Маленький семейный кружок слушал пришельца из далеких стран с неподдельным интересом, а тот, сидя в кресле, расправив широкие плечи, повествовал о странных зрелищах и удивительных явлениях, о войнах и эпидемиях, о других народах.

– И вот так двадцать с лишним лет, – кивнул хозяин в сторону жены и сына. – Когда он уезжал, это был юнец из воспитательного дома. А теперь – взгляните на него!

– Глядя на него, не скажешь, что он прожил тяжелую жизнь, – вежливо отозвалась миссис Уайт.

– Я бы сам хотел поехать в Индию, – сказал старик. – Хотя бы, знаете, просто посмотреть.

– Лучше уж оставаться там, где ты есть, – проговорил Моррис, качая головой. Он поставил на стол пустой стакан и, вздохнув, снова покачал головой.

– Я бы так хотел увидеть своими глазами все эти старые храмы, факиров, йогов! – продолжил старик хозяин. – А что ты мне начинал рассказывать об обезьяньей лапке или чем-то в этом роде, Моррис?

– Ничего, – торопливо ответил бывалый солдат. – По крайней мере, ничего заслуживающего упоминания.

– Обезьянья лапка? – с любопытством спросила миссис Уайт.

– Ну, это из области, которую называют магией, – равнодушно сказал старший сержант.

Трое его слушателей подались вперед. Гость рассеянно поднес к губам пустую рюмку и вновь поставил. Хозяин наполнил ее.

– На вид, – произнес Моррис, шаря в кармане, – это просто обычная маленькая высушенная лапка обезьяны.

Он достал что-то из кармана. Миссис Уайт отпрянула с гримасой, но ее сын, взяв лапку в руки, с интересом ее рассматривал.

– А что в ней особенного? – мистер Уайт, взял лапку из рук сына, осмотрел ее и положил на стол.

– Старый факир наложил на нее заклятие, – ответил его собеседник. – Он был святой человек. Он хотел показать, что судьба управляет жизнью людей, и всякий, кто попытается вмешаться в ее промысел, обязательно пожалеет об этом. По этому заклятию трое разных людей могут получить от нее исполнение трех своих желаний.

Его слова были так впечатляющи, что слушатели сразу посерьезнели.

– Ну, а что же Вы не загадали ей свои три желания, сэр? – поинтересовался Герберт Уайт.

Старый солдат взглянул на него, как на юнца-выскочку, с высоты своих лет. – Я загадал, – тихо промолвил он, и багровое лицо его побледнело.

– И она действительно исполнила все три? – спросила миссис Уайт.

– Да, – сказал он, и его крепкие зубы стукнули о стакан.

– А кто-нибудь еще загадывал ей желания? – поинтересовалась старая леди.

– Первый хозяин загадывал, – был ответ. – Не знаю, какие были первые два, но третье было – умереть… Вот так она мне и досталась.

Тон его был так мрачен, что группа на некоторое время погрузилась в молчание.

– Но, если ты уже получил исполнение всех трех желаний, Моррис, она ведь больше не нужна тебе, – сказал хозяин. – Для чего же ты ее хранишь?

Моррис покачал головой.

– Все фантазии, – медленно произнес он. – Я собирался было продать ее, но, думаю, не стоит этого делать. Она уже достаточно принесла зла. Да никто, пожалуй, и не купит. Многие думают, что это все сказки, а кто думает иначе – те хотят сперва испытать, а уж потом заплатить.

– А если загадать ей еще три желания, – хозяин бросил острый взгляд на гостя, – они могут исполниться?

– Не знаю, право, – был ответ.

Сержант взял лапку двумя пальцами и бросил в огонь. Уайт, слабо вскрикнув, наклонился и выхватил ее.

– Дай ей сгореть, так будет лучше, – мрачно заметил солдат.

– Если она не нужна тебе, Моррис, отдай мне.

– Ни за что, – ответил его друг. – Я ее бросил в огонь. Если ты оставишь ее себе, не проклинай меня за это. Лучше сожги, будь разумным человеком.

Его собеседник только отрицательно покачал головой, внимательно осматривая новое приобретение. – А как ты это делаешь? – спросил он.

– Держишь ее в правой руке и загадываешь вслух, – сказал сержант. – Но я предупредил тебя о последствиях.

– Звучит весьма интригующе, – сказала миссис Уайт, поднимаясь и накрывая на стол. – Как насчет того, дорогой, чтобы пожелать мне четыре пары рук?

Муж вынул талисман из кармана, и все трое рассмеялись, а старый солдат с выражением тревоги на лице схватил его за руку.

– Если уж ты очень хочешь чего-нибудь пожелать, – глухо произнес он, – то попроси что-нибудь разумное.

Мистер Уайт небрежно сунул лапку в карман и приставил стулья к столу, приглашая друга ужинать. В суете талисман был почти забыт. После ужина все трое сидели, слушая невыдуманные истории гостя о приключениях в Индии.

– Если рассказ об обезьяньей лапке не более правдив, чем все эти истории, – сказал Герберт, когда дверь за гостем закрылась, – то не стоит воспринимать это всерьез.

– Ты дал ему что-нибудь за нее, отец? – спросила миссис Уайт.

– Пустяк, – сказал тот, слегка покраснев. – Он не хотел брать, да я упросил. Он опять уговаривал меня выбросить ее вон.

– А почему бы и нет? Мы ведь мечтаем стать богатыми, знаменитыми, счастливыми? Хотим стать императором, а? Тогда уж твоя душенька будет довольна… – издевался несносный Герберт.

Мистер Уайт достал лапку из кармана и посмотрел на нее.

– А ведь я, действительно, не знаю, чего пожелать, – медленно произнес он. – Кажется, у меня есть все, чего можно хотеть.

– Кроме ремонта дома, не так ли? Этого тебе не хватает для счастья? – Герберт положил руку ему на плечо. – Ну, так пожелай себе фунтов двести, как раз хватит.

Отец, виновато улыбаясь, взял талисман в правую руку, а сын с торжественным видом, подмигнув матери, сел за пианино и взял несколько выразительных аккордов.

– Я желаю двести фунтов, – отчетливо произнес мистер Уайт.

В ту же секунду он громко вскрикнул и бросил лапку на пол. Жена и сын бросились к нему.

– Она пошевелилась! – говорил старик, с отвращением и страхом глядя на лежащий на полу предмет. – Когда я говорил, она извивалась у меня в руке, как змея!

– Это все твои фантазии, отец, – обратилась к нему встревоженная жена.

Он покачал головой.

– Ничего страшного, конечно, не случилось, но это было неприятно.

– Однако я что-то не вижу денег, – заявил сын, подняв лапку с пола и положив ее на стол, – и готов спорить, что никогда их не увижу.

Они вновь сели у огня, мужчины докуривали трубки. Ветер за окнами дул сильнее обычного, хозяин нервно вздрагивал, когда дребезжала дверь наверху. Необычная подавленность овладела всеми. Наконец старики поднялись, чтобы идти спать.

– Думаю, вы найдете деньги в большом кошельке, привязанном к кровати, – сказал Герберт, желая им доброй ночи, – и нечто ужасное, скрывающееся на шифоньере, будет глядеть, как вы раскладываете их по карманам.

В свете яркого зимнего утра за завтраком Герберт высмеивал свои вчерашние страхи. В комнате витал дух какой-то прозаической уверенности, которого накануне вечером не было; пыльная, потертая лапка была брошена на буфете с небрежностью, выдававшей неверие в ее сверхъестественные способности.

– Думаю, старые солдаты все похожи, – говорила миссис Уайт. – И как мы только могли слушать всю эту чепуху? Да и могут ли сбываться желания в наше время? Ну, каким, например, образом эти двести фунтов вдруг свалятся на тебя, отец?

– Упадут ему на голову с неба, – сказал легкомысленный Герберт.

– Моррис говорил, все происходило так естественно, что можно было приписать это совпадению.

– Ну ладно, главное – не трогайте денег до моего прихода, – сказал Герберт, поднимаясь из-за стола. – Я боюсь, отец, что они сделают тебя жадным и злым и тогда нам придется отнять у тебя право собственности.

Мать рассмеялась, проводила сына до дверей, проследила глазами, как он пошел по дороге, и вернулась к столу, счастливая сознанием легковерности своего мужа. Однако это не мешало ей бежать к двери на каждый стук и подшучивать над отставными военными, имеющими привычку к праздной болтовне в хорошей компании. Перед обедом почтальон принес счет от портного.

– Герберту будет что сказать по этому поводу, когда он вернется, – заметила она, когда они сели обедать.

– Но все-таки, – ответил мистер Уайт, наливая себе пива, – эта штука пошевелилась в моей руке, могу поклясться.

– Да тебе показалось, – возразила старая леди.

– Нет, я видел, я ничего не придумываю… А, кстати, в чем дело?

Жена не ответила. Она наблюдала за странными маневрами человека, который подошел к дому и, глядя на него, как будто не мог решиться войти. Вспомнив о деньгах, она отметила про себя, что мужчина хорошо одет, на нем новая шелковая шляпа. Три раза он останавливался у калитки, как бы раздумывая, проходил мимо, затем возвращался; наконец, вдруг решившись, открыл калитку настежь и пошел по тропинке к дому. Миссис Уайт отвела руки за спину, развязывая тесемки передника, сняла его и убрала с глаз.

Она провела визитера, казавшегося не вполне здоровым, в комнату. Он потерянно смотрел на старую леди и слушал ее извинения по поводу того, как выглядит комната, и пальто мужа – «этот плащ, в котором он обычно работает в саду». Затем она подождала (с толикой терпения, какая доступна женщинам), когда вошедший сам что-нибудь скажет. Но он молчал.

– Я… меня попросили зайти к вам, – сказал он наконец, наклонился и снял шерстяную нитку с брюк. – Я от компании Мо и Меггинс.

Старая леди вздрогнула.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, не дыша. – Что-нибудь с Гербертом? Что? Что?..

Вмешался муж: – Ладно, мать, – сказал он. – Сядь и не делай поспешных выводов. Вы ведь не с дурными вестями, сэр, не правда ли? – Он испытующе посмотрел на мужчину.

– Мне очень жаль, но… – начал визитер.

– С ним случилось несчастье? – потребовала мать.

Мужчина кивнул.

– Да, – тихо произнес он. – Большое несчастье. Но ему уже не больно.

– О, слава Богу! – воскликнула старая женщина, сжав руки. – Слава Богу! Слава…

Вдруг она осеклась: до нее дошел зловещий смысл сказанного, и она увидела подтверждение своим страхам в вытянувшемся лице незнакомца. Она справилась с дыханием и, повернувшись к мужу, положила дрожащую руку на его ладонь. Установилось молчание.

– Его затянуло в машину, – тихо сказал пришедший.

– Затянуло в машину, – повторил мистер Уайт. – Ох…

Он сидел, глядя пустыми глазами в окно, и, взяв руку жены обеими ладонями, сжал ее, как в те далекие годы их молодости, лет сорок назад.

– Он – все, что оставалось у нас, – сказал он, мягко повернувшись к визитеру. – Это тяжело…

Мужчина, кашлянув, поднялся, подошел к окну. – Фирма поручила мне выразить Вам искреннее соболезнование в Вашей потере, – сказал он, глядя под ноги. – Прошу Вас, поймите, я просто служащий, исполняющий поручения.

Ответа не было; лицо старой женщины было белым, глаза широко раскрыты, дыхания не было слышно; на лице мужа было выражение, с каким его друг сержант мог бы идти на свою первую боевую операцию.

– Мне поручено передать, что Мо и Меггинс не берут на себя ответственности за происшедшее, – продолжал пришелец. – Но, учитывая заслуги Вашего сына, они хотят вручить Вам некоторую сумму денег в компенсацию ущерба.

Мистер Уайт выпустил руку жены и поднялся на ноги, глядя на визитера с ужасом. Его сухие губы едва слышно прошептали: «Сколько?»

– Двести фунтов, – был ответ.

Уже не слыша вскрика жены, старик слабо улыбнулся, вытянул руки вперед, как слепой, и упал на пол без чувств.

На большом новом кладбище, около двух миль к югу, старики похоронили своего усопшего и вернулись в свой темный и молчаливый дом. Все произошло так быстро, что они едва ли осознавали, что все уже закончилось, и пребывали в ожидании, как будто должно было случиться что-то еще, что могло бы облегчить их ношу, слишком тяжелую для двух старых сердец. Но дни проходили, и ожидание сменялось смирением, безнадежным и апатичным. Иногда они почти не разговаривали: им не о чем стало говорить, и их дни были долгими и скучными.

Примерно через неделю после этого старик, проснувшись ночью, вдруг обнаружил, что он один. В комнате было темно, от окна доносились сдавленные рыдания. Он сел в постели и прислушался.

– Вернись, – сказал он нежно. – Ты простудишься.

– Моему мальчику там еще холоднее, – отвечала старая женщина, продолжая всхлипывать.

Он начал засыпать. Постель была теплой, в глазах были остатки сонных видений. Он зевнул и погрузился в сон. И вдруг услышал вопль, от которого, вздрогнув, подскочил.

– Обезьянья лапка! – кричала она дико. – Обезьянья лапка!

– Где? Где она? Что такое?

Женщина подошла к мужу через комнату.

– Дай мне ее, – тихо попросила она. – Ты ничего с ней не сделал?

– Она лежит в гостиной на каминной полке, – ответил он, недоумевая. – А зачем тебе?

Она плакала и смеялась одновременно – и вдруг, нагнувшись, поцеловала его в щеку. – Я ведь только что вспомнила, – говорила она в истерическом возбуждении. – И как это я не подумала раньше? И почему ты сам не вспомнил о ней?

– О чем ты, не понимаю? – вопросил он.

– О двух желаниях, которые остались, – живо ответила она. – У нас же было только одно.

– Неужели этого мало? – в гневе потребовал он.

– Нет! – закричала она с торжеством. – Мы пожелаем еще одно. Сойди вниз и возьми ее, быстрей, и пожелай, чтобы наш мальчик снова ожил!

Муж сел в постели, руки его тряслись.

– Да ты с ума сошла, Боже мой! – закричал он.

Она умоляла: – Возьми ее, быстрей, и пожелай – о, скорее, мой мальчик, мой сын!

Муж чиркнул спичкой и зажег свечу.

– Ложись и успокойся, – сказал он дрожащим голосом, – ты сама не знаешь, что говоришь.

– Наше первое желание сбылось, – сбивчиво говорила старая женщина, – почему бы ей не исполнить и второе?

– Это было совпадение, – пробормотал старик.

– Возьми лапку и попроси! – в исступлении требовала она, таща его к двери.

Мистер Уайт сошел вниз, в темноту, на ощупь отыскал путь в гостиную, нащупал каминную полку… Талисман был на месте, и его ужасом пронзило ощущение, что его еще не высказанное желание может прямо сейчас перенести его сына сюда – в эту темную комнату, выход из которой он вдруг потерял. Он задохнулся от ужаса; обливаясь холодным потом, на ощупь обошел стол и пошел вдоль стены, пока не оказался в коридоре, неся в руке зловещий предмет.

Миссис Уайт была бледна, она ожидала; вид у нее был до того неестественный, что он испугался.

– Попроси у нее! – громко закричала она.

– Это дурацкая затея, и вообще этого делать нельзя, – он пытался возражать.

– Попроси!! – требовала жена.

Он поднял руку: – Желаю, чтобы мой сын снова был жив.

Талисман упал на пол; старик гадливо оттолкнул его ногой. Дрожа, он сел в кресло, а старая женщина, сверкая глазами, подошла к окну и подняла штору.

Мистер Уайт сидел, поглядывая на фигуру старой леди, смотревшей в окно, пока не озяб. Огарок свечи, горевший ниже края китайского подсвечника, отбрасывал пульсирующие тени на стены и потолок, пока наконец, ярко вспыхнув, не угас совсем. Старик, с невыразимым чувством облегчения от неудачи талисмана, перебрался в постель. Через минуту-другую жена в молчании и унынии присоединилась к нему.

Оба лежали молча, чутко прислушиваясь к тиканью часов. Время от времени поскрипывала старая лестница, писклявая мышь шумно скреблась за стеной. Тягостно было лежать в темноте, и старик, собравшись с духом, взял со стола спички и, зажегши одну, пошел вниз по лестнице.

На середине лестницы спичка догорела, и он остановился зажечь другую. Как раз в этот момент снаружи у дверей раздался спокойный и тихий, но совершенно отчетливый стук.

Спички выпали из рук старика. Он стоял без движения, не дыша, пока стук не повторился. Тогда он повернулся и бросился обратно в спальню, плотно закрыв за собой дверь. По дому пронесся третий стук.

– Что это? – встрепенулась старая женщина.

– Крыса, – ответил он дрожащим голосом. – Просто крыса. Она встретилась мне на лестнице.

Жена села в постели, прислушиваясь. Громкий стук вновь пронесся по дому.

– Герберт! – вскричала она. – Это наш Герберт!

Старая миссис Уайт рванулась к двери, но муж опередил ее и, схватив за руку, крепко сжал. – Что ты собираешься делать? – хрипло прошептал он.

– Там мой мальчик. Мой Герберт!.. – кричала она, вырываясь. Я и забыла, что это в двух милях отсюда. Зачем ты держишь меня? Пусти. Я открою дверь.

– Ради всего святого, не впускай это в дом! – дрожа, закричал старик.

– Ты боишься своего собственного сына! – кричала она, сопротивляясь. – Пусти меня! Я иду, Герберт, я иду!..

Стук повторился еще раз и еще. Старая женщина отчаянным усилием вырвалась из его рук и выбежала из комнаты. Муж устремился следом, крича. Он услыхал, как она откинула дверную цепочку и начала выдвигать засов. Раздался ее умоляющий голос:

– Этот засов! Спустись, прошу, я сама не достаю.

Ее муж в это время, стоя на четвереньках, лихорадочно искал на полу обезьянью лапку. Только бы найти ее раньше, чем это войдет в дверь! Стуки повторялись, сотрясая дом; он услыхал скрип стула, который жена поставила в коридоре против двери. Вот уже засов медленно выходит из гнезда… и в эту секунду он наконец нашел то, что искал, и, не слыша себя, выдохнул свое третье и последнее желание.

Стук внезапно прекратился, и только эхо его все еще звучало в доме. Он слышал, как отодвинули стул и открыли дверь. Холодный ветер ворвался на лестницу, и долгий вопль разочарования и отчаяния, который издала жена, придал ему мужества, чтобы сбежать вниз к двери, а потом и к калитке.

Дорога, освещенная уличным фонарем против дома, была тиха и пустынна.

Кукла в розовом шёлковом платье

Как мне написать четвертый акт моей пьесы, глядя на эту нелепую вещь? На эту куклу в розовом шелковом платье, которая умеет ходить и говорить, и даже петь арии из опер! И стоит целое состояние! Но почему старый драматург играет в куклы?

Ее доставили ко мне в коробке час тому назад, и я, распаковав ее, убедился, что она все это действительно умеет, – и это еще раз напомнило мне о том, что женщины – престранные существа.

Да, это так, и эта игрушка наводит меня на мысль о вполне конкретной женщине, которая однажды обратилась ко мне за помощью, а затем, завладев всем моим вниманием, – вот чертова кукла! – напрочь лишила меня надежды.

…Это случилось в то время, когда парижане бились, чтобы попасть на мои спектакли, когда имя Поля де Варенна гремело. Мода, однако, проходит. Сейчас меня мало ставят, вперед вырвалась молодежь… Но в те дни я был велик, я был мастер сцены.

Но послушайте! Было утро весеннего дня, я сидел в своей студии возле открытого окна, вдыхая аромат сирени. Мой секретарь, войдя, сказал:

– Мадемуазель Джейн Лорен спрашивает, можно ли видеть Вас, месье.

– Кто это – мадемуазель Джейн Лорен? – осведомился я.

– Она актриса, по поводу работы, месье.

– К сожалению, я очень занят. Пусть напишет.

– Она уже писала Вам раз сто. Письма Джейн Лорен – один из постоянных источников наполнения нашей корзины для бумаг.

– Тогда скажите ей, что я, к сожалению, ничем не могу ей помочь. Боже! Неужели они думают, что мне больше нечего делать, как проводить душеспасительные беседы с девицами? Вообще, как ты решился доложить мне о ней? Она что, хорошенькая?

– О да, месье.

– И молода?

– Да, месье.

Я заколебался. Сказать по правде, я поддался сочувствию. Может быть, виновата была сирень: сирень и хорошенькая девушка – такое же естественное сочетание, как кофе и сигарета.

– Пусть войдет! – приказал я.

Я сел за стол и взял ручку.

– Месье де Варенн… – она в волнении замялась на пороге комнаты.

Мой секретарь ничего не смыслит в девушках. Девушку нельзя было назвать хорошенькой; она была либо обыкновенной, либо красивой. На мой взгляд, скорее, красивой, и я предвкушал приятно проведенные четверть часа.

– Я могу уделить Вам лишь минуту, мадемуазель, – сказал я.

– С Вашей стороны это очень любезно.

У нее был приятный голос.

– Присядьте, – сказал я помягче.

– Месье, я прошу Вас о помощи. Мне необходим шанс. Дайте мне его!

– Дорогая мадемуазель – э-э… – Лорен, – сказал я. – Понимаю Ваши трудности, но ведь я не менеджер и не могу дать Вам работу.

Она горько улыбнулась.

– Но Вы – де Варенн. Одно Ваше слово может «сделать» меня.

Я все не мог уловить ее возраст. Что-то около двадцати восьми, но по временам она выглядела гораздо моложе, а по временам – старше.

– Вы преувеличиваете мое влияние, как и многие другие актеры, с которыми я знаком. В этом кресле сидели сотни людей, и все они были уверены, что я могу их «сделать». Это заблуждение. Будьте благоразумны. Я вовсе не всесилен.