РЕГИСТР

Пока мы рядили и судили, Саня уже примчался назад. Вспотевший, но довольный. Он протянул мне две бутылки Буратино и две мороженки. Муромов хмыкнул.

– Деточка, мы тут самогон хлестать собрались, а вы нам мороженку суёте.

Саня покраснел, нахмурился, молча поставил бутылки на подоконник, обе мороженки туда же, взял гитару и собрался выйти. Я его остановил, мне было немного неприятно, что Слава таким образом парня отшил. Зачем он это сделал было понятно – тогда ему больше достанется. Но меня это покоробило, потому я, старшекурсник, остановил первокурсника, и попытался загладить не свою вину.

– Слушай, а давай ты сегодня к нам придёшь? Мы в Ведре репетируем. После семи вечера. Пароль – репетиция ко дню города. Тогда пропустят, а если спросят на проходной, кто такой – отвечай как есть.

Саня улыбнулся, и кивну головой. Мне кажется, если бы я не остановил его тогда, он навсегда завязал бы с музыкой. Почему, не знаю даже, просто наваждение такое было – если ты его не остановишь, он уйдёт навсегда.

Да, водка, в смысле самогон, оказалась полная дрянь. Или мне настроение испортил Муромов. Мы кстати с ним до сих пор не общаемся. Вот такие дела.

П. Мамаев, пенсионер, руководитель кружка детской самодеятельности школы №15.

– Он учился хорошо, даже можно сказать был подобен пылесосу, втягивал в себя знания. Учился хорошо, но иногда сознательно сдавал хуже, чем мог, не хотел, чтобы его ставили в пример, как ботаника. После победы в Таллине про них заговорили, но если старшие, Мамаев и Логинов, были более или менее известны, то про второкурсника Совина было почти ничего не известно. Он был вроде бы приветливо обходился со всеми, но вот тех, кто был с ним всю жизнь, было немного. Впрочем, многие могли предполагать, что они друзья Сани, хотя это было не так. Однако он никогда не говорил человеку прямо – ты мне не нравишься или я не хочу с тобой общаться, не гнал никого, вот люди и полагали, что все они его друзья. Я сам в самодеятельности не участвовал, поскольку у меня отец был архитектор, мама работала в НИИ Проектстроя, дед был инженером, заложившим первую домну №3, старший брат работал в министерском отделе, по нашему региону, инспектором за строительством промышленных объектов. Одним словом я был полностью увлечён архитектурой и строительным дизайном. Да, мне нравилось, как Саня исполняет свои песни, было немного приятно, что учусь с ним в одной группе, но какого-то преклонения, подобострастия я не испытывал. Потому он и общался со мной до самого своего исчезновения. Не часто, но всё же мы встречались, у общих знакомых, в свадьбах или похоронах, сталкивались в коридорах института технического дизайна на Пионерской, я туда приносил проекты плановой застройки микрорайонов Заречный и Левобережный. Их готовило наше бюро, а Саня был в том числе одним из экспертов, дававших добро или отказывающих в праве на воплощение в жизнь проекта. И надо сказать никакого панибратства, кумовства он не терпел. Когда Иваницкий, кое-как окончив институт, устроился, уж не знаю какими путями, в бюро строительного комбината №2, и вместе с такими же обормотами спроектировал новый тип домов, двенадцатиэтажных, во многом скопировав проект ленинградцев, 42-й кажется, я не специалист по жилищному строительству, то отнёс Сане. Тот сидел, скоблил, писал, отдал потом своему начальнику отдела, тот тоже сидел. Борис уже довольный полагал, что всё на мази, ведь старый друг не может его подвести. Занял у барыг денег, купил подержанный ГАЗ-21, чёрный, что по тем временам было о-го-го. И тут Саня ему звонит вечером, уставший и говорит, твой проект забраковали. Они с Иваницким почти два года не общались, и думаю, тот не забыл обиды. Куда делся второй альбом? У Майора его не было, он отдал Борису, чтобы тот попытался протолкнуть через свои связи в Москве Регистр. Вот и всё, кроме обложки, сделанной Саней, и пары записей на кассетный магнитофон Яуза ничего не осталось. А он работал над ним долго. Сорок два трека, двойной альбом. И всё исчезло. Я виделся с Саней после его возвращения из Таллина, как раз была встреча с нашими бонзами, вид был у него такой, словно он в одиночку разгрузил вагон с углем. Мы остались одни, у меня нога болела, потому я сидел и ждал, когда наша врачиха Сорокопутка придёт, ногу я на волейболе подвернул. А Саня сидел просто, и сосредоточенно смотрел на стену, где висели плакаты, предупреждающие об опасностях беспорядочных связей.

– Все связи тут беспорядочные. И все опасные. – Он проговорил эту фразу про себя, но я всё же откликнулся.

– А что там у вас было? Выгнали или наоборот, приветствовали, обещали помощью?

– Не нужна мне их помощь! Я сам себе помог! Потопил себя!

Он замолчал, вскоре пришла угрюмая Сорокопутка и я заковылял в кабинет. Получив довольно скоро свою справку, даже не ожидал такого от неё такой щедрости, освобождающей меня от физры на две недели, и предоставлявшая недельное освобождение от занятий, я вышел в коридор. Но Саня уже ушёл. В тот же день он предложил своей первой жене, Кате, с параллельного потока, пожениться. Вот так, его боготворили все девчонки на потоке, а он предложил свою руку и сердце той, кто даже его не знала толком. Таким он был, непонятым, метущимся, трагическим. Я сожалею, что не помог ему, когда мог, в конце восемьдесят девятого. Но тогда, за пятнадцать лет до его пропажи он казался самым перспективным и подающим большие надежды. Все полагали, что он сможет войти в состав комиссии по строительству, со временем. И не за горами даже Москва, с министерскими коридорами. А всё вышло так, как вышло.

Дмитрий Перов, архитектор, основатель первого коммерческого предприятия по строительству домов.

– Два года, где-то с конца 73 по 76 я работал в Центре экспериментального планирования. Это на Сибиряка 40 было, теперь там банк, кажется. Было мне тогда уже двадцать семь, и я был там самым старым. Иногда к нам приходили студенты, с мехмата университета, но зачастую всё же из моей альма-матер, и с моей кафедры. Тогда я и увидел впервые Совина. Был он худой и длинный, задумчивый, в своём сером костюму. В отличие от других студентов, которых как магнит тянул операционный зал, он всё больше занимался с автоматизированным каталогом, помогал сотрудницам вносить правки, а иногда принимал участие в работе над внезапно отказавшимся понимать команды устройством. Это было творение нашего механического завода-гиганта, ещё без перфокарт, но уже с приводом от своеобразной клавиатуры. Правда, намерения директора завода №3, ктн Ашота Арутюновича Чакабаляна, оснастить все библиотеки и каталоги области и города этими громоздкими, и чего там, не слишком удобными устройствами потерпели крах. Тогда как раз стали внедрять первые ЭВМ, громадные, но, несмотря на все свои дефекты, уже имевшие много преимуществ перед изделием завода №3.

И вот с таким ЗАК-3, порядковый номер 40, и возился Совин почти всё время, вместо нормальной работы над своим дипломом. Зато его там все уже знали, и когда ему срочно нужно было сделать три больших платформы для его диплома, то девочки помогли, не попросив ничего взамен. Кто-то даже в шутку сказал, что Совин строит настоящий коммунизм – ничего и ни за что не платит, и отдаёт сам всё даром. Совин обиделся, но никому ничего не сказал. Просто перестал посещать наш Центр. Потом, в 77 его расформировали, частично присоединив к НИИ Проектстрой, на Чебышева, а остатки кадров и всю наработанную методологию – в институт технического дизайна, на Пионерской. В самом здании устроили общий аналитический центр Минстроя, самый большой, за исключением Москвы, Ленинграда и Киева. Мы, то есть уже не мы, а Центр, работал на семьсот строительных предприятий, расположенных за Волгой. В нём, на момент максимальной нагрузки, это был год 83, работало триста ИТР, сорок три кандидата наук, двенадцать докторов наук. И всё это пошло под снос.

Впрочем, я тут слегка отошёл от темы нашего разговора. Совин проработал у нас до самого диплома. Поскольку его знали как крепкого инженера, то предложили сразу должность архитектурного аналитика во вновь создаваемом Центре. Он отказался, сославшись на то, что необходимо три года отработать, согласно его дипломной работе, и его пригласили уже в Пыжминский ДСК. Думаю, что работа на практическом применении его метода уплотнения визуальных эффектов, и стилистических особенностей восприятия крупных форм в производстве крупнопанельных строительных материалов, там была совершенно ненужной. Его бы поставили к кульману на пару лет, а потом он бы сам убежал. Но, как говорится, неволить у нас было не принято, потому просто-напросто его куратор передал заявку на двух специалистов без опыта, для работы с документацией, от института технического дизайна, и Совин согласился не раздумывая. Там уже работало несколько выпускников СтрАхИн, в том чиле и игравшие с ним в группе. Я же продолжил работать по планированию технического задания для ДСК и заводов ЖБИ, согласно регламенту Минстроя. Меня тоже пригласили в тот самый институт на Пионерской. Как бы странно это не звучало, а работать в относительно новом, открытом пару лет назад здании было непросто. Это вечная беда, сапожник без сапог. При том, что в техническом оснащении наш институт был передовым, чисто бытовые условия просто никуда не годились. Там даже туалеты не работали, постоянно заливая первый этаж, отопление тоже текло по всем стоякам. Одновременно на пост директора заступил Сергей Павлович Зинохе, который собрал нас во дворе и в первый же день постановил, что это никуда не годится. Был составлен план работ, определён график, надо было успеть перебрать отопление до первого пуска тепла, то есть, до 21 сентября.

Закипела работа, и мнс, и даже кандидаты, засучив рукава, перебирали всю систему канализации, словно слесари. Вчерашние студенты под руководством самого Сергея Павловича работали над системой отопления. Мне и Совину посчастливилось устроиться на относительно чистом фронте работ, мы проверяли электрику. Проверяли, если были проблемы серьёзные, пробои в проводке, вызывали бригаду ремонтников, студентов строительного техникума и старшекурсников с энергетического факультета. А если только просто не работали плафоны и розетки, ремонтировали самостоятельно. Так прошёл первый месяц, и я, если честно, был просто ошарашен, каким образом в этом недоделанном здании они умудрялись координировать работу многих организаций, проводить исследования и создавать проекты технического и строительного дизайна. Совин в те дни был молчаливый, возможно это было следствием его потрясения, ведь после фантастического выступления в Таллине, а спустя год – в Вильнюсе, как отрезало, никуда не звали. И более того, когда он заставил Иваницкого позвонить в Москву, у того дядя работал в каком-то департаменте молодёжной политики по РСФСР, то даже дядя Гоша не смог ничего сделать. Кто-то предположил, и я полагаю, в этом есть доля истины, что на пути у молодых инженеров-музыкантов встал один столичный деятель музыкального мира, полагавший, что в Вильнюсе должен был взять статуэтку он, а не какие-то «дикари из леса». Это прямая цитата, произнесённая после этого события популярным певцом и композитором. Я не буду называть сейчас его имя или фамилию, просто скажу, вы все должны были слышать его и не раз. Там ещё недавно у этого пожилого, но всё ещё конфликтного человека, вышел конфликт с водителем на стоянке, окончившийся причинением лёгкого вреда здоровья пенсионеру всесоюзного значения. Попросту попытался подраться с более высоким, сильным и молодым, и был послан в сугроб одним ударом. Совин его ударить после тех слов не смог, и даже удержал Мамаева, когда тот подкараулил «звезду», чем окончательно вывел того из себя, и бывший наставник по музыкальному коллективу попросту ушёл из группы.

Вот в таком душевном подавленном состоянии и пребывал тогда недавний выпускник института, вынужденный ремонтировать, поправлять некачественно сделанную чужую работу. Мы почти не разговаривали, хотя он для меня был очень интересной личностью. Помню толчком к нашему довольно задушевному разговору, вылившемуся потом в вечерние посиделки с двумя бутылками портвейна, стало то, что у меня закончились шурупы. Я был обозлён, поскольку кроме вот этой работы, не достойной моего опыта, никто с меня не снимал отчёт, тяжёлый и нудный, требующий подготовить к пуску проектную документацию по серии строительных материалов для одного предприятия в соседней области.

– Да что же у нас всё такое! Ничего нет, а что есть – рваное, поломанное и не то!

– Нехватка кадров и неразбериха с логистикой. А ещё – отставание от многих стран мира по целому ряду направлений в промышленности. Если ничего не изменится в течении ближайших пяти-семи лет, страна просто рухнет, и все мы захлебнёмся кровью.

Я посмотрел на него, такие слова было жутко слышать в рафинированной 77-м году, самый расцвет застоя. Ещё не вошли войска в дружественный Афганистан, ещё не стал дефицит товаров настолько ужасающим, а подпольные миллионеры не успели подкупить работников органов, дабы те перестали обращать на них свои пристальные взгляды. Однако именно Совин оказался прав, к сожалению, никто не обращал никакого внимания на предостережения подобных ему людей всюду по стране. Впрочем, даже его в некотором роде провидческий дар не позволил воспользоваться ситуацией. А может быть он не хотел этого?

Дмитрий Бобров, бизнесмен и руководитель арх-бюро, Нью-Йорк.

– Вильнюс. М-м-м. для нас это было нечто! Да, Сова был в Таллине, да и я успел съездить в Прагу, в составе делегации нашего института. Но сама атмосфера, сам воздух свободы, который витал над этим городом, по численности уступающим нашему городу-заводу. Кстати, и воздух у них был чистым, не как у нас, прожжённый выбросами заводов, фабрик, котельных и автомобилей, в основном дизельных моторов грузовиков. В первый день мы просто ходили и любовались городов. Ведь Регистр был крепкой группой, а не тот разбитной цирк, что поехал в Таллин. Сова – гитара и вокал, Застыра – аккордеон, иногда труба, он специально освоил несколько приёмов, чтобы своим диким видом ошарашить публику, опять же Логинов, но он больше из симпатии к Сове там был, Мамаев, на клавишах, ударником был Бусаков. Боб выступил звукоинженером, и надо сказать, отнёсся он более ответственно к этому назначению. А вот Иваницкий был оформлен администраторам, к протесту Петьки и Застыра, но того требовали условия контракта. Никого со стороны брать не хотелось, а Борька нам был известен, знали, что он может вытворить. Я на басу.

Всего год прошёл с того момента, когда было создана ВИА Регистр, под эгидой клуба самодеятельности студентов нашего родного СтрАхИн, а мы уже изменились, возмужали. Третий курс. Застыра кстати уже тогда высказывал нам всем своё недовольство тем, что он вынужден тащить всю работу на себе, а Иваницкий только деньги считает. Сейчас об этом, пожалуй, и можно сказать, ведь мы выступали на вечерах, в клубах, на площадках, а денег не получали. Работали из чистого энтузиазма. Но как совсем недавно оказалось, Борька деньги брал. Возможно Застыра что-то такое, потому и указывал Сане на то, что у Борьки денег явно больше, чем могло быть у простого студента и пижона. Но Саня верил Борьке. Верил настолько, что когда случайно пришёл домой раньше срока, это было уже спустя год после выпуска, получил удар судьбы, который потом сравнил с состоянием, будто бы с него сняли кожу. Он был молодым специалистом, а тут так удачно вышло, пяти выпускникам, кто устроился на Пионерку, выдали ключи в доме, что построил ДСК №2. Дом был недоделанный, и чтобы сбагрить с плеч эту только что построенную развалюху на Маркса, ДСК отписало половину дома институту. Ведь дело нешуточное, моно было надолго в тюрьму залететь. Силами студенческих отрядов дом привели в более-менее приличное состояние, а в награду самым перспективным спецам молодым, кто имел семью, выдали ключи от квартиры. В том числе и Совиным. Его первая жена, Катя, оказывается больше года с Борькой так сказать, интимно общалась. Саня не стал устраивать истерику, бить морду Борьке и выгонять неверную супругу. Просто молча прошёл к себе, мимо затихших любовников, собрал свои вещи, в основном бумаги, книги, одежды у него никогда много не было, и так же молча вышел. Он переехал к родителям, и на следующий день позвонил Кате и попросил выкроить время, чтобы разойтись, официально расторгнуть брак. Квартиру он оставил ей и ребёнку, как потом божился Борька, что ребёнок не его, но только внешне был копией Иваницкого в младенчестве. Как они всё оформили, не знаю, но Сова ничего не платил Кате. А она ничего не требовала, только иногда просила помочь по чисто технической части. Борька хотя и продолжил уже в открытую жить с ней, жениться не собирался. У него же жена была, дочь второго секретаря горкома. Она к такому странному поведению мужа относилась спокойно, говоря, пусть он лучше кувыркается с тему, кого я знаю, чем полезет на привокзальную лахудру, а потом мне носиться по КВД придётся. Странная у них семейка была, это точно.

Таким образом, в Вильнюсе мы пробыли три дня, поскольку неожиданно в Балтас, не то кинотеатр, не то ДК, там ведь всё на литовском было, я мы его не понимали, произошла авария на линии. Свет пропал, музыки не будет. Хорошо, позвонили домой, послали телеграмму от лица организаторов, чтобы нам продлили «увольнительные». И вот тут-то и вылезло в первый раз, что вроде бы взять янтарную белку должен один молодой, но уже очень известный столичный певец-композитор, любимец женщин. Я не знаю, что они там, в Прибалтике, на янтаре помешались, в Таллине тоже из янтаря приз был. Нам, уже готовым отправиться в Балтас, про то, что победить должен этот, назовём его Гога, передал бледный Борька. Ему об этом по телефону сказал его дядя, видимо тоже не сильно довольный тем, что группа его племянника должна уступить. Но Гога был любимцем дочери одного члена политбюро, в смысле любовником он был, и потому оттирал всех остальных от эстрады. Либо платите отступные, пятьдесят тысяч. Если бы первого января ударила гроза, затем прошла буря, и наступило лето, тогда бы мы не были так сражены, как после известия Борьки. Все переваривали информацию молча, один Саня сжал кулаки, побагровел, встал и сказал.

– Пошли к этому….Гоге!

Борька дурень, кивнул и потащил нас. Ну, а что хотите, всю ночь зависал с одной дамой, старше его лет на десять, зато женой секретаря райкома, крашеной шатенкой, выше Борьки на голову. Он возможно тогда впервые и наркотики принял, дама его накормила, чтобы получить всё от этого гастролёра. В таком состоянии Борька и вёл нас, сам не понимая что делает. Гога жил не то что мы, в отдельном коттедже, на окраине города, это вроде бы пансионата был для партийцев. А нас временно разместили в общаге местного института, хотя и новой, чистой, и с работающими розетками и канализацией. Гога прибыл туда на своём Мерседесе. Мы впервые увидели такой зелёный, или скорее изумрудный роскошный автомобиль. Борькина двадцать первая казалась нам верхом совершенства. Но рядом с мерседесом стояли две новые чёрные Волги, обкомовцы, наверное, приехали к знатному гостю. И даже с Волгами Борька понял, что его находка и чудо техники – ерунда. Мы вошли в дом, хотя на крыльце стоял накаченный человек, явно из органов, нам он не стал препятствовать. Возможно, Гога приказал пускать всех к нему. Внутри мы попали в сказку. Или в картину об американской жизни миллионеров и гангстеров. Никогда я не мог представить, что у нас кто-то так может жить! Роскошные тяжёлые портьеры, настоящий дубовый паркет, мебель из цельного дерева, а не как у нас, серванты из опилок, да и то, после очереди. Гога сидел на первом этаже, развалившийся, обсуждая что-то со скромным лысоватым блеклым человечком. Они сразу смолкли, как только мы переступили порог. Там на двери был приделан колокольчик. Гога был молод, но уже виднелись следы излишеств. Под глазами следы ночного вакхического служения, брюшко выпячивалось из модной тогда цветистой рубашки, явно импортного происхождения. Джинсы у него тоже были в обтяжку, ремень вжимался в живот. Глаза у Гоги были блеклые, настороженные, мёртвые. Да вы и сами можете убедиться в этом, если найдёте материалы по всем этим Песням Года тех лет, фото из старых журналов. Он не сильно изменился, стал только обрюзгшее и чванливей. Он встал, протянул нам руку и улыбнулся.

– Вы меня знаете, но давайте именовать себя по именам, а не по должностям и званиям! Гога!

Мы пожали ему руку, хотя судя по поведению Петра и Застыра, когда мы шли, пешком через весь город, между прочим, они хотели свои руки применить к его харе. Рука у него была скорее женская, небольшая, хотя и не сказать, чтобы слабая. Всё же играть на гитаре и пианино требует определённых усилий. Мы представились по именам. Один Борька учудил, он вышел вперёд, и с апломбом протянув, руку представился.

– Борис, знакомый Инги Адольфовны. Вас должны были известить.

Гога несколько растерянно посмотрел на лысого и тот молча кивнул. Гога отошёл в сторону, быстро поставил маленькие рюмки и стал наполнять их каким-то заморским пойлом. Наше обострённое обоняние сразу поведало, что это не та бормотуха, что мы пили всегда. Гога налил всем нам, а себе в глубокую рюмку и молча указав рукой, отошёл в сторону. Его гость молчал и видимо ему ничего не полагалось. Мы взяли рюмки и в нерешительности посмотрели на столичного барина. Тот с видом превосходства поднял рюмку и произнёс тост.

– За творческую солидарность, товарищи! За успехи в вашей деятельности! И пусть победит тот, кто заслуживает увезти этот приз из столицы нашей республики домой! Прозит!

Он вылакал рюмку, словно водку одним махом и в интересом посмотрел на нас. Ну, мы тоже влили в себя горьковатую и густую жидкость. Никогда такого я не пил, но теперь могу сказать уверенно, это был настоящий кубинский ром. Откуда у деятеля советской эстрады был такой напиток, вопрос скорее к тогдашнему руководству внутренних дел. Все задумчиво оглядывали свои небольшие рюмашки, словно надеялись найти в них ещё капельку изысканного пития. Гога засмеялся, торжествующе, но не злорадно. Всё в нём выдавало человека привыкшего быть наверху, и оттого относиться к остальным присутствующим с некоторой долей покровительства. Барин, каким его обрисовать мог бы Гоголь, вот кто был Гога. Гога вернулся в своё кресло, настоящее, из кожи. А нам предложил длинный диван. Впрочем, все на него не влезли, и мне с Застыра пришлось довольствоваться подлокотниками кресла, куда уселся Борька. Лысый поморщился, словно увидел вошь у себя на рукаве, но не сказал ничего. Он вообще за всё время нашей встречи не проронил ни единого слова. Зато Гога был в ударе. Возможно, в тот момент, после приёма рома, его слегка захмелевшая барская душа была слишком довольна собой и потому снизошла до нас, сирый и убогих. И сразу повёл разговор в деловом ключе, сразу видно, столичный фраер!

– Значит так, ребятки. Не буду вам объяснять всех причин, но сразу скажу претендентов на первое место всего два. Первый – это я, сами понимаете почему. А со второй кандидатурой вышла небольшая заминка. Кандидатура номер два это Дилман Сахажаева, знойная восточная красавица, посмевшая исполнять свои народные мотивы в стиле лёгкого джаза, ставленница всемогущего хана ташкентского, неожиданно пропала. Ушла из своего домика, села в такси и всё, пропала. Местные власти сбились с ног, не шутка, пропала любимая куколка самого Рашида! Вот и товарищ….

Он хотел назвать имя и должность, но лысый поднял ладонь, и Гога тут же перепрыгнув, продолжил, ничуть не растерявшись.

– Сложилось мнение, что она попала под влияние одного вашего земляка, некоего Бориса Женина, вашего знакомого. Они решили бежать на запад! Вы представляете, какой скандал, какую шумиху поднимут все эти акулы западной продажной прессы! Наймиты международного капитала быстро возьмут в оборот наивных и незрячих вчерашних детей, выставив всё таким образом, чтобы унизить и оскорбить весь советский многонациональный народ! Это скандал тянет на нечто большее, чем простое и глупое поведение молодых несмышлёных и запутавшихся людей! и вы, как знакомые с этим самым Жениным обязаны помочь товарищам, э-э-э, помочь нашим доблестным сотрудникам соответствующих органов найти беглецов! Вам всё ясно?

– Нет. Впрочем, даже если бы и было ясно и даже известно, то это не мои дела. Что бы ни сделал Джеки, Борис Женин, это полностью его решение. И какое отношение его побег, вполне возможно, что и не в капиталистическую страну, а например, в один из кемпингов, имеет к нам, тоже непонятно. – Сова смотрел на него, не отрываясь, словно кроме Гоги никого больше не существовало в большом зале. Гога и лысый переглянулись, явно не ожидая такого ответа. Гога улыбнулся и ещё доверительнее продолжил своё наступление.