- -
- 100%
- +
Егору казалось, будто содержание спектакля не выделяется особой сложностью или очевидным накалом эмоций, и потому для него было загадкой, откуда взялось такое напряжение в атмосфере зала. Кстати, поведение его соседок это тоже подтверждало: та, что громко сопела, теперь даже иногда закашливалась, а держательница бессмысленного бинокля часто вытирала лоб платком.
Режиссер тем временем и не думал жалеть разгорячившихся зрителей. Он учинил на сцене нечто вроде средневековой революции из ярких вспышек мелькающих теней, бегающих кругами рабов и рыцарей, – и все это, понятное дело, под аккомпанемент тревожной музыки.
Как только бесчинства улеглись, на сцене вновь появилась героиня. Она стояла на том же месте, только в этот раз на коленях и в окружении человеческих черепов. Ее глаза закрывала повязка, и руки были связаны за спиной. Вместо очереди из принцев или рабов ее окружали рыцари. Они подняли мечи рукоятями вверх, произнесли нечто похожее на какое-нибудь заклинание или клятву, и, синхронно опустив клинки вниз, сформировали вокруг героини некое подобие изгороди.
Теперь героиня осталась одна в кругу мечей. Она шевелила губами, и в этот момент ее осветил луч проектора: за ее спиной побежали кадры танцующих на лугу обнаженных мужчины и женщины, а высоко над ними светило солнце. Героиня опустила голову, и свет на сцене плавно угас, синхронно со звуком. После долгой паузы круг, обнесенный мечами, осветил тусклый голубой луч: от склонившейся женщины поднялся кусок прозрачной ткани и рывками поплыл вверх подобно медузе. Послышался звук ветра, и ткань плавно упала вниз. По потолку театра поползли разноцветные круги, а сцена тем временем ослепла темнотой. Раздался громкий короткий механический звук, подобный треску подзавода часов, и все снова стихло.
Когда включился свет, над сценой опять висели тросы с грузами на концах. С пола вновь поднялись куски ткани и повисли на уровне грузов. Опять на сцену выскочили арлекины на ногах-ходулях, которые так же, как в начале представления, привязали ткань к тросам и, хохоча, исчезли в темноте, а грузы со скрипом и треском начали раскачиваться подобно маятникам или языкам колоколов.
Овации не смолкали минут десять. Егор бил в ладоши как завороженный, попеременно глядя на отбивающую поклоны труппу и на гремящий аплодисментами зал. Позже, стоя в очереди в гардероб, Егор не переставал задавать себе вопрос: «Что это было?». Этот спектакль что-то сделал с его головой: окружающие его люди теперь воспринимались иначе, притом что внешне остались теми же самыми, а пространство наполнилось некой плотной атмосферой, какой наливается воздух на море в знойные дни. Но в помещении не было жарко: это был другой зной, он как бы пробрался в сознание и уже изнутри заставлял так воспринимать окружающий мир. Егору было тесно. Ему захотелось поскорее выйти на улицу. Желание стало таким сильным, что впопыхах он подал свой номерок гардеробщице раньше двух его знакомых старух (непонятно, как оказавшихся в очереди впереди него, хотя он вышел в двери раньше).
Улица давно залилась синеватым ночным воздухом, порезанным на куски светом множества уличных фонарей. Егор вышел из-под театрального козырька и, не застегивая пальто, перешел через пустую проезжую часть, пока не остановился перед клумбой сквера. Он поднял глаза к небу и, глядя, как в лучах фонарей колеблется водяная пыль, – ни дождь, ни снег, а именно водяная пыль, – вздохнул и подумал: «…нельзя сказать, что она идет, как все остальные осадки, она, скорее, движется или, в крайнем случае, висит, а выпадает только в качестве мелких росинок, которые плохо держатся на поверхности одежды или волос и быстро испаряются при комнатной температуре…».
Какое-то новое, чересчур легкое чувство носилось в голове Егора. Он не мог понять, откуда оно взялось, и, хотя это было скорее приятным, чем наоборот, удовольствие от него проявлялось настолько специфически, что его хотелось унять и стереть в пользу старого, уже привычного. Егор подумал, что с таким состоянием наверняка мог бы справиться алкоголь, но стоило только вспомнить о своем недавнем решении сменить образ жизни, от него пришлось отказаться. К тому же факт потери друзей на фронте своей трезвости окончательно расправился с этой мыслью.
Егор почти бездумно пялился на увядшие цветы в овальной клумбе, когда рука сама влезла в карман и вынула бутерброд. Вдруг он увидел себя как будто со стороны, рассматривая происходящее так, как если бы за ним наблюдал человек, допустим, идущий мимо и, может быть, думающий: «Какой-то чудак в пальто и костюме ест бутерброд и задумчиво смотрит на мертвую клумбу… Он, наверное, что-то узнал? Или откуда-то убежал? А может быть, что-то решил? Или пьяный? В любом случае человек довольно странный, и нужно обойти его стороной!». Егор съел бутерброд, уставился на пленку и подумал о ее сходстве с той прозрачной тканью из спектакля: «…значит, эти клоуны кормят время заблудшими душами? А режиссер-то, похоже, сволочь. Хотя наверняка считает себя справедливым… а какая сволочь не считает? И вообще, сволочь не может знать, что она сволочь! Или он хотел сказать, что, сделав неправильный выбор, ты становишься заложником времени? А какой правильный – выбрать сердце и плясать голыми на траве? Или это обратная метафора на тему «счастливые часов не наблюдают»? То есть несчастные только и делают, что наблюдают ход времени?»
– Да ну их…! – шепнул Егор и выпустил пленку из рук, однако она не упала в урну, а взлетела над сквером, подхваченная порывом ветра. Тогда Егор проводил ее взглядом и ругнулся втихомолку:
– Познакомился… «…фестиваль, Барселона!»
Он застегнул пальто, пересек сквер, перешел проспект по пешеходному переходу и впрыгнул в автобус. За окном бежала улица, залитая фонарным светом. По тротуарам взад-вперед двигались людские потоки, кафе и рестораны принимали гостей – город дышал вечером выходного дня. Теперь, навалившись на окно, Егор думал, как легко стало на сердце, и та тревога, что крутилась вокруг в последнее время, совсем умолкла. На следующей остановке, когда автобус хлопнул дверьми и, завывая, начал набирать обороты, Егора окликнул женский голос:
– Привет! Егор – это ты?
Он повернулся, измерил взглядом девушку, стоящую прямо перед ним, отметил, что она хороша собой, и сказал:
– Допустим…
– Ты меня не помнишь? Я Аня, мы в одной школе учились, правда, я годом позже. Вы с моей сестрой в одной компании тусовались – Наташа. Она сейчас в Германии.
Егор с горем пополам вспомнил, о ком речь, и позволил себе улыбнуться, на мгновение вернувшись в подростковые годы. Он пригласил Аню сесть рядом, а на ее вопрос, почему от него пахнет рыбой, рассказал о своей театральной вылазке. Аня рассмеялась и ответила, что тоже пробовала ходить в театр, чтобы познакомиться, но смогла привлечь внимание только нескольких пенсионеров. Коллеги по несчастью обменялись телефонными номерами, и на новой неделе Егор повел Аню просто в кино.
Моральный компас Бориса Среднего
В среде сверстников он никогда не отличался особой сообразительностью. Нет, он не был глуп, но на фоне некоторых знакомых сильно уступал в вопросах фантазии и ловких, своевременных замечаний. Его можно было бы отнести к тем, кто знает расхожие фразы на любой случай и совершенно не способен придумать своих. А если ему случалось услышать чей-то приличный экспромт, он немедленно запоминал его и при случае выдавал за свой. Его звали Борис Геннадиевич Средний, или просто Боря. Кстати, его фамилия вполне четко описывала его общий облик. Он был среднего роста, внешности, силы, имел средний доход, и даже возраст, хотя он здесь совершенно ни при чем. Словом, не человек, а единица из табеля Росстата, и только пара пунктов выбивалась из общей усредненности: высшее образование и высокие требования к окружающим.
Боря знал о своем условно среднем положении, но в полной мере не хотел с этим соглашаться. Для него подобное согласие могло бы означать постановку точки в попытках прослыть оригинальным, а пока это не было сделано, он еще надеялся на пробуждение своей собственной, искрометной индивидуальности.
Больше всего на свете Боря не любил, когда ему указывали на его очень среднее положение. Причем Боря мог уловить такое указание в словах, имеющих к этому самое далекое отношение, и с паранойей фанатика хватался за них и раздувал до невообразимых размеров. Конечно, ему хватало ума не афишировать такие свои наклонности, и для знакомых он выглядел как компанейский, но задумчивый, иногда веселящий окружающих своей неуместной обидчивостью, а в целом, в хорошем смысле, самый средний человек.
У Бори было несколько компаний знакомых и приятелей. В основном они складывались из бывших коллег или университетских одногруппников. С одними он ездил на рыбалку или ходил в баню, с другими чаще случалось собираться в честь праздников. В общем, в вопросе общения у Бори все было предсказуемо. Вдруг, в конце сентября, неожиданно позвонил старый приятель Саша, с которым они не виделись лет десять, и пригласил на день рождения. В другой раз он бы отказался, но решил, что не так уж часто выпадает шанс сходить в приличный ресторан, и принял приглашение.
Оказывается, приятель сильно изменился: поправился, окреп, стал энергичным и холеным. Его манера говорить тоже изменилась, и вообще между тем, кого помнил Боря, и тем, кто сидел с ним за столом, не было практически ничего общего. Этот, очевидно, имел очень приличное состояние. Боря давно догадался, как можно определить богача. В теории определения состоятельного человека за точку отсчета Боря брал сам факт приумножения денежных средств, как элемент, распространяющийся на все слои индивида, а не только на материальный. Таким образом богач делался плотнее и в ментальном, и в духовном смысле равнопропорционально увеличению его капитала. Ментальную плотность состоятельного человека Боря воспринимал как некую вторую кожу или, скорее, панцирь. И в его сегодняшней компании все, кроме него, в той или иной степени имели такой панцирь. И это, естественно, влияло на все остальное. Те же самые разговоры разительно отличались от тех, к которым привык Боря. С одной стороны, они были довольно простыми и на понятные темы, но здесь все дело было в подробностях, полутонах и новых ракурсах взгляда на привычные вещи. Словом, Боря со своим «комплексом среднего человека» практически весь вечер молчал и досадовал на свою обыкновенность.
К концу застолья один из гостей предложил тему, которая особенно привлекла внимание Бори и даже в некотором смысле справилась с его раздраженностью и недовольством самим собой.
– Я думаю, каждый из вас понимает: мораль – это не закон. То есть нормы человеческого поведения, принятые в обществе, – это только условность. Хотя нет, все эти «уступи место пожилому человеку, инвалиду, беременной женщине, придержи дверь и пропусти женщину вперед» и все остальное в том же духе – это не просто необязательные правила, а еще и манипуляция, которая делает из тебя раба. Если ты этого не исполняешь, это дает возможность даже последнему отбросу общества смотреть на тебя с презрением – что это, если не манипуляция? И если инвалид, пожилой и беременная объективно нуждаются в помощи, то что в этом ряду делает нормальная женщина? Например, в Европе уже практикуют пресечение устаревших норм. Там люди утвердились в позиции: «Женщина не слабее и не глупее мужчины и, значит, имеет не только такие же права, но и обязанности!». Многие женщины уже принимают за оскорбление, если им уступили место или открыли дверь, тем самым они дают нам, мужчинам, свободу от манипуляции. Эти люди уже сейчас яснее чувствуют свои границы, а значит, и достоинство. Допустим, кто-нибудь знает, откуда появилась традиция не класть головной убор на стол? И если спросить кого угодно, каждый будет только пожимать плечами, а на самом деле эта традиция еще со времен, когда была эпидемия холеры, и если пришедший с улицы человек клал шляпу на стол, тем самым он увеличивал возможность заражения его домочадцев. А сейчас эпидемии холеры нет, но традиция осталась…
Борис обвел сидящих за столом девушек оценивающим взглядом. Ему показалось, что они очень легко восприняли эти рассуждения. По крайней мере, если взять его знакомых женщин, то пять из шести назвали бы это бредом и, может быть, добавили бы, что против такой эмансипации, хотят, чтобы за них платили, открывали перед ними двери, уступали места, обеспечивали их детей и по требованию «брали на ручки».
Позже, когда Боря шел домой, мысль об агрессивной эмансипации как-то быстро вылетела из головы. Впрочем, и все остальное нагромождение из этого новомодного этикета не оказало заметного воздействия на его самосознание, а вот мысль, говорящая: «Мораль – это не закон!», буквально била пульсом в голове, на каждый удар как будто прибавляя в весе.
В этот вечер он зашел домой и сначала ничего не мог понять – он видел свою квартиру иначе. И хотя в ней все осталось таким, как прежде: вещи стояли на своих местах и имели тот же вид, но почему-то выглядели они по-другому. Сегодня с них будто сняли пелену.
Боря замер в прихожей, внимательно вглядываясь в дверной проем гостиной. В коридор вышла заспанная жена, прошла на кухню, выпила воды и на обратном пути замерла за спиной Бори, глядя туда же, куда и он.
– Что там? – спросила она.
– Старая мебель, – ответил Боря и подозрительно посмотрел на жену.
– А я давно говорю… – зевая и потягиваясь, ответила она и снова исчезла в темноте спальни.
Борис отошел ко сну с надеждой на временность такого его взгляда на вещи, но новый день, будто споря с ним, раскрыл это ви́дение еще больше. Для начала он еще раз рассмотрел свои бытовые условия и остался в куда большем недовольстве, чем вчера. Кроме того, его двор, обыкновенно радующий своим безветренным уютом, сегодня показался холодной, тесной коробкой, и с этим не могли справиться ни новая штукатурка, ни мягкий зеленый цвет стен, ни оранжево-желтая листва постриженных тополей. Дорога на работу, и прежде не вызывающая восторгов, сегодня раздражала и хлестала наотмашь глупостью некоторых водителей, бессмысленно жмущихся к нему, в то время как в пробке это никак не помогало ускорить движение. Офисные коллеги тоже не особенно радовали, некоторые все же веселили, но не радовали. Вообще, что касалось нового взгляда на людей, здесь резкость восприятия усилилась еще больше. Окружающие стали такими выпуклыми, проявленными и раздражающе понятными. Например, программист Василий, мягкий, сговорчивый, хорошо знающий свое дело, сейчас казался Боре бесхребетным недотепой, на котором едет весь офис, а тот и рад стараться. Или секретарь директора Ольга, прежде воспринимаемая как симпатичная, интересная и очень сексапильная девушка с хорошим вкусом в одежде, сегодня воспринималась просто как легкодоступная. И все остальные сотрудники его организации точно так же преобразовались в упрощенно резкие и приниженные формы, а сам Боря, при взгляде в зеркало, все яснее видел старого, нервного, лысеющего мудака с экономическим образованием.
В субботу Боря, как обычно в этот день, проснулся в одиннадцать часов. Привел себя в порядок, приготовил завтрак и вдруг поймал себя на мысли, что при том же обостренном восприятии действительности, она его если и раздражает, то гораздо меньше. Как же он этому обрадовался! Так обрадовался, что вместо овсянки объелся конфетами и напился вредного для него кофе, а потом пришла жена… Боря, уже чуя неладное, старался не смотреть на супругу, либо смотреть вскользь, а она, наверняка заметив это, уставилась на него с подозрением и спросила:
– Боря, что случилось?
– Все нормально… – ответил Боря, глядя в окно.
– Боря, что ты сделал? Я же вижу – ты что-то сделал! Говори, что?!
– Ничего… – обреченно глядя в чашку, выдохнул Боря.
– Тогда посмотри на меня и скажи, что все в порядке! – повысив голос, потребовала жена.
– Ты не знаешь, о чем просишь… – прошептал Боря и поднял глаза.
Он внимательно посмотрел в лицо супруги и немедленно выяснил, что не зря не хотел этого делать. Подробно, словно под лупой, он прошелся взглядом по лицу жены и не нашел в нем ничего приятного. Ни кожа, ни черты, ни выражение ему попросту не нравились и раздражали.
– У меня что-то с лицом? – спросила жена, уловив недоброе в мужниной мимике. Боря кивнул: – Что?
– Все хреново у тебя с лицом! Все хре-но-во! – громогласно, как в трубу, пробасил Борис и, качая головой, опять уставился в чашку.
Он уже не слышал возмущений жены и не обращал особенного внимания на то, как она бросила завтракать и забегала по дому. Он был слишком угнетен вернувшимся состоянием, чтобы думать о чем-то еще.
Однако скоро внутри появился намек на стыд, и мысли сами собой выстроились так, что пришлось хотя бы попытаться объяснить себе такой диалог с супругой. Первыми в голову полезли пошлые, малодушные оправдания, схожие с оправданиями должника перед кредитором. Эти оказались слабыми и сломались все до единого об один единственный довод: «Я не обязан хвалить женщину за то, чего у нее нет!». А точку в муках совести поставила еще одна мысль, просто наполнившая Бориса восторгом: «Я сказал самую обыкновенную, настоящую правду!».
Боре немедленно полегчало, и даже новый взгляд на жену не смог приуменьшить этой легкости. Теперь супруга предстала перед ним в спортивном костюме вместо ночной рубашки, с уложенными волосами и намазанным кремом лицом, и на короткое мгновение что-то екнуло и поднялось внутри, но тут же упало и исчезло под сухой и логичной насмешкой.
Он смотрел на нее и не просто догадывался, но знал, что теперь выглядит в ее глазах полнейшей скотиной, и даже удивился тому, насколько это его устраивает. Он не хотел ей ничего объяснять, не хотел оправдываться, не хотел улучшить настоящее положение – он просто намеревался оставаться в текущем состоянии ума и больше ничего. Он вдруг явно увидел, какой огромный обман все эти вежливые уловки и недосказанности – инструменты компромисса, как ловко они хоронят под собой его мнение, а вместе с тем и его самого, и теперь решил – больше этого не повторится!
Всю новую неделю Боря при встрече с женой ожидал скандала или, как минимум, выяснения отношений, но ничего похожего не происходило. Прежде бойкая и настойчивая супруга теперь показывала себя как кроткая и подавленная. Она неожиданно легко отказалась от привычки высказывать свое мнение и по большей части даже не смотрела в его сторону, пока Боря не обращался к ней сам.
Нет, пока Боря не знал, что чувствует, но это давало некую понятную холодность оценки всего чего угодно и звенело внутри расстроенной басовой струной какой-то тупой радости. Кроме того, Боря не мог понять, откуда взялась эта дикая, лихая энергия, еще не гнетущая, но все сильнее и сильнее подстегивающая его к действиям.
В начале новой недели Боре позвонил приятель Костя и напомнил о субботнем походе в баню, а Боря взял и предложил для разнообразия пойти не в общественную баню, а снять сауну, с бильярдом и приличным бассейном. Костя взял время на согласование предложения с остальными «банными компаньонами» и к вечеру ответил согласием.
Сауну выбрали хорошую, как хотели, с бассейном, бильярдом, большой обшитой липой парилкой. Кроме того, здесь имелись персональные комнаты отдыха и гостиная с широким столом и камином.
И Боря, и его приятели высоко оценили качество этой бани по сравнению с общественной, и, когда напарившись и искупавшись в бассейне, сидели укутанные простынями, все наперебой говорили, какой хороший здесь пар и вообще совсем другой уровень отдыха. При такой бане на закусках тоже решили не экономить. Местная банщица предложила бутерброды с бужениной, икрой, семгой, а из напитков пиво, квас, коньяк и водку. Попросили квасу, а утолив жажду, единогласно решили, что пить в бане коньяк – это дурной тон, тогда взяли еще и водки. Водку подали не самую дорогую, но в самом лучшем из возможных ее состояний – охлажденной до гелеобразного. Правда, такое состояние вещества оказалось очень коварным, потому что, когда Борин организм, только что подвергнутый термообработке, проглотил рюмку такой водки, он получил мину замедленного действия с последующим резким эмоциональным подъемом.
– Чего-то не хватает! – выдохнул Боря, потянулся и добавил: – Бабу бы сейчас!
Мужики одновременно и мечтательно ухмыльнулись и один за другим покачали головами.
– Может, закажем? – с огоньком в глазах предложил Боря.
– Да ты что? – насторожился один из приятелей.
– А что здесь такого? – сказал Боря.
– Вот у кого-нибудь из вас когда-нибудь бывали такие женщины?
– Мужики переглянулись и выпили еще по одной.
– И у меня не было… сорок два года и ни разу, – с досадой объявил Боря и сразу предложил: – Может, закажем в качестве эксперимента?
– Нет – я пас! – сказал один приятель.
– Я тоже не участвую. Я сюда только ради пара пришел… – ответил второй.
– А ты что скажешь? – поинтересовался Боря у третьего приятеля Олега, практически полностью уверенный в отрицательном ответе.
– Давай закажем, – сказал тот, чем немедленно вызвал на себя удивленные взгляды друзей.
– А что – я человек одинокий, могу себе позволить, – чувствуя необходимость в пояснении, добавил он.
– Ну вы даете! – рявкнул первый и залпом осушил стакан кваса.
Не скрывая почти подросткового нетерпения, Боря пошел к банщице. Вернулся с какой-то растерянной улыбкой и объявил, что через полчаса привезут девиц. Выбирать выходили втроем. Боря взял маленькую, очень миловидную блондинку с игривым взглядом, а его приятель Олег, наверное, с перепугу, выбрал крупную, высоченную рыжую, с большими наглыми губищами. Плешивый крепкий сутенер взял деньги и уточнил, что девочки работают только для двоих. Боря кивнул и пригласил развратниц в гостиную. Завидев девушек, Костя слинял в парилку, второй «отказник» тоже последовал за ним. Боря только выпил рюмку и позвал блондинку в отдельную комнату, так что за столом остались Олег и рыжая, она представилась Бернадеттой.
Из комнаты послышалась сладострастная возня, и Бернадетта, глядя на Олега, напомнила, что ее рабочее время уже идет и не пора ли и им заняться делом. Олег вместо этого предложил выпить и попариться. Рыжая усмехнулась, выпила, но от парилки отказалась. Так они и просидели за питьем и разговором. Иногда из-за стеклянных дверей выходили мужики, пили квас, остывали и возвращались в парную. Пару раз появлялся Боря со своей белокурой милашкой, они выпивали и шли обратно в комнату.
Уже распрощавшись с девушками и поблагодарив банщицу за отличный сервис, Боря, усевшись в такси, посмотрел на Олега с напускной хитринкой и спросил:
– Как тебе рыжая?
– Никак, – неожиданно твердо ответил Олег, – ничего не было.
– Почему? – растерянно выдохнул Боря.
– Мерзко, да и жалко… она же глупая, как пробка. Но тебе за инициативу спасибо – по крайней мере, теперь я точно знаю, чего не хочу, – стараясь говорить просто, ответил Олег, хотя ирония все равно лезла из-под каждого слова.
Боря замолчал, отвернулся и уставился в окно, краем глаза уловив на себе тяжелые взгляды краснощеких приятелей. В конце следующего месяца, в ожидаемое время, никто из них так и не позвонил, тогда Боря решил это сделать сам. Хотел сказать: «Давайте, как раньше, на полдня в общественную баню», но никто не взял трубку и не ответил ни на одно из сообщений.
Горевал Боря недолго и скоро переключился на другого приятеля. Его звали Андреем. Он был человеком куда менее чувствительным: погрубее, попроще, но и повыше статусом. Служил начальником отделения пожарной охраны. Их общие знакомые однажды порекомендовали Борю как приличного специалиста в вопросах экономики, а Боря, в свою очередь, выслушав Андрея, заявил, что тому нужен бухгалтер, а не экономист. Боря нашел хорошего бухгалтера, и Андрей остался очень доволен результатами его работы, и в благодарность даже пригласил Борю на семейное торжество – с тех пор и приятельствовали.
Боря позвонил Андрею в пятницу днем без какого-либо плана – просто решил для начала напомнить о себе, но успел только поздороваться, как Андрей взял инициативу на себя:
– Боря, здорово! Давно не видно тебя. Как работа – все благополучно?!
Боря только и успевал произносить дежурные фразы, которые Андрея, кажется, совсем не интересовали, потому что после этой общей части разговора он лихо и громогласно сказал:
– Давай-ка вот что – приезжай сегодня же на Ладогу! У меня тут дом – ты же не был? Ребята катер привезли – вечером на рыбалку идем. Места полно, я тебе сейчас геолокацию скину – езжай прямо по навигатору, тут дорога одна, не ошибешься.
Как только Боря вернулся с работы, взялся рыться по шкафам в поисках старого пуховика и сапог. Наскоро собрал рюкзак и снасти. Жена наблюдала за этим молча и только у самого выхода все же спросила, куда он отправился? Боря поморщился, но ответил, как есть, хотя сделал это из чистого расчета, на случай, если пропадет и придется его искать.