Любовь и вера Надежды Гречихиной

– Какой борщ? – не понял я.

– Вот и я ему говорю: причём тут борщ? Крупская Ленину тоже, может быть, борщ не варила… А он мне – ты не Крупская, а Гречихина… Можно подумать, что он – Ленин! Дурак он, а не Ленин! Я ему, можно сказать, душу наизнанку вывернула, а он мне – про кухню… Ему квартиру в новом доме обещали. Знаешь, который во втором городке… Так он уже про польскую кухню договаривается. Может, ещё не дадут ничего – холостым редко дают, а он уже про кухню думает. Разве думал Владимир Ильич, когда на Крупской женился, про кухню. Он думал о народе, о коммунизме, чтобы у всех кухни были, а ни у него одного…

Я с удивлением посмотрел на Надю. Она нервно затягивалась, отвернувшись в сторону. Глаз за ресницами в лохмотьях синей туши увлажнился. Если сейчас выкатится слеза, то на её щеке появится синяя полоса, подумал я. Но Надя усилием воли удержала слезу от выпадения и вроде бы даже втянула её назад, шмыгнув носом. Мне стало её жалко.

– А… Ладно… Забудь. Не бери в голову, – сказала она и затушила окурок в консервной банке. – Что-то я сегодня расквасилась. Да и тебе это слышать было не нужно. Не твоё это дело… Кстати, ты куда поступаешь?

– В Академию, в Ленинград.

– Хорошо. Через пять лет лейтенантиком в нашу часть вернёшься.

– Почему вернусь? А может меня в Сибирь пошлют?

– Ну значит через семь лет. Все возвращаются. Отец поможет. Или он у тебя очень принципиальный?

– Не знаю? Он со мной об этом не говорил.

– Ну и правильно. Он тебя воспитывает, чтобы ты сам действовал. Вам, мужикам, надо самим действовать… Вы – ни то, что мы…

Она махнула рукой, повернулась и, не простившись, пошла вдоль серой кирпичной стены к дальнему концу здания.

По сложившейся традиции, каждый советский офицер должен быть коммунистом. Иногда встречались, в виде исключения, беспартийные. Но, как правило, у них кроме этого были ещё какие-нибудь недостатки: чаще всего пьянство или развод. Выше майора такие офицеры редко дослуживались и в возрасте сорока пяти лет отправлялись в запас.

В партию меня приняли уже без участия Надежды Гречихиной.

Кандидатский стаж заканчивался, когда я выстирал свою кандидатскую карточку.

«Ну всё, конец», – подумал я, доставая из кармана скрученную в трубку серую книжечку.

Но оказалось, что всё не так печально. Некоторые вещи в России делают на удивление хорошо. Партийные документы в смысле качества могут стоять в одном ряду с автоматом Калашникова, московской сырокопчёной колбасой и железобетонными плитами, из которых собран мой дом.

Всю ночь кандидатская карточка провела под прессом – между листами толстого англо-русского словаря. К утру могучая книга вытянула из неё лишнюю влагу. Обложка и листочки выпрямились. Фотография и даже печать на ней не изменились. Фамилия, имя и отчество, написанные от руки красивым почерком с завитушками, блестели свежей тушью. Но некоторый урон всё-таки был виден – подписи секретаря первичной парторганизации и печати об уплате членских взносов расплылись по бумаге фиолетовыми кляксами.

– Ну всё, Муравьёв, тебе конец, – сказал капитан Гришин, разглядывая чернильные пятна. Он был нашим курсовым офицером и по совместительству партийным секретарём.

Я был уже на третьем курсе и за несколько лет выучил все шуточки старшего начальника. Стоял и скорбно ждал, пока он насладится своим превосходством и перейдёт к делу. Как ни странно, но в этот раз воспитательная работа Гришина закончилась, не успев начаться. Он достал из тумбочки маленький пузырёк с завинчивающейся пробкой и сказал:

– Предлагаю сделку. Я тебе даю флакон с волшебным настоем, а ты выполняешь одно моё желание.

– А что это за настой? – спросил я, зная заранее, что желание будет не сложным и пристойным.

– Это раствор хлорки. Удаляет фиолетовые чернила на раз. Ты думаешь, почему я всю служебную документацию веду перьевой ручкой. За всю службу ни одной помарки или подчистки. После каждой проверки – благодарность. Я тебе и ватку дам. Скрутишь тампон, обмакнёшь в хлорку и аккуратненько все чернила сотрёшь. А я потом все печати тебе снова проштампую.

– А какое желание?

– Пойдёшь сегодня в Петроградский райком, там будет какое-то мероприятие, по подготовке к празднованию семидесятилетия Брежнева.

– И что мне там делать?

– Думаю, как обычно, – изображать нерушимый блок коммунистов и беспартийных.

– А если меня что-нибудь спросят?

– Что?

– Ну не знаю…

– Тогда будешь действовать по обстановке, как учили. Но уверен, никто там тебя ничего не спросит. Там будут торжественное собрание снимать. Надо, чтобы в зале люди сидели… Разные. Ты будешь в парадной форме олицетворять наши славные Вооружённые силы. Внешность у тебя вполне фотогеничная. Я думаю справишься. Будем потом тебя по телевизору смотреть.

– А Брежнев будет?

– Что, боишься, целоваться заставит?.. Не бойся. Брежнева не будет. Но Романов может быть. Так что не расслабляйся. В буфет сходи. По такому случаю там, может быть, бутерброды с красной рыбой выбросят.

Раствор хлорки уничтожил чернильные пятна без следа.

Что было на собрании в райкоме я не помню. Проспал. Наверное, поэтому я и не сохранился в кадрах кинохроники. Справа от меня сладко посапывал ветеран-рабочий, пиджак которого был увешан фронтовыми медалями вперемешку с почётными знаками ударника и победителя в социалистическом соревновании. Слева боролась со сном крупная женщина средних лет в синем кримпленовом костюме с пышной белокурой башней на голове. На лацкане её пиджака блестел эмалевый ромбик с открытой книгой, на которой было написано: «Отличник народного просвещения».

При выходе из зала я увидел Надю.

Она шла в окружении молодых весёлых комсомольцев, одетых в модные приталенные костюмы с белыми рубашками и яркими галстуками. Они ещё не знали, что всего через десять лет будут активными участниками перестройки, а через пятнадцать поделят между собой землю, заводы и фабрики. Кто-то из них станет олигархом, а кто-то сядет в тюрьму или ляжет в могилу.

Хотя, может быть, Надежда мне только померещилась.

Реально я встретился с Надей Гречихиной только через три года. Как она и предсказывала, после окончания Академии меня распределили в Мальцево, в наш научно-испытательный центр. Родственные связи сыграли, конечно, некоторую роль в моём назначении, но чужого места я не занял, так как учился хорошо, а гонка вооружений и постоянное военное противостояние с Америкой способствовали расширению оборонных исследований.

Вновь прибывший сотрудник начинает службу с посещения нескольких обязательных кабинетов. Для начала, естественно, – отдел кадров. Потом следует определиться с финансовым и вещевым довольствием. Побеседовать с сотрудником особого отдела – так просто, для знакомства. И наконец – встать на партийный учёт, для ведения которого в политотделе за железной дверью была выделена специальная комнатка, где в бронированных сейфах хранились учётные карточки на всех коммунистов воинской части, а может быть и всего Мальцевского гарнизона.

Заведовала партийным учётом Надежда Константиновна Гречихина.

– Привет, – сказала она мне. – С приездом.

– Здравствуйте, – нейтрально ответил я, не зная как, «на ты» или «на вы», надо обращаться к партийному чиновнику.

– Давай партбилет, – сказала она, не замечая моего смущения, и стала переписывать учётные данные в толстую тетрадь.

Я осмотрелся. Большую часть длинной комнаты занимали железные шкафы и сейфы. На противоположной стене через толстую решётку уныло белело окно. Рабочий стол заведующей партучётом скрывался позади массивного деревянного барьера, какими со времён Николая Васильевича Гоголя государевы слуги отгораживаются от назойливых посетителей в бесчисленных присутственных местах необъятной Российской империи.

С левой стороны от стола из побелённой стены рыбьим глазом торчали круглые электрические часы с выпуклым стеклом. Стрелки часов замерли в положении десять часов десять минут. Современные маркетологи считают такое положение наиболее выигрышным для рекламы. Циферблат хорошо виден, а стрелки напоминают улыбку, что вызывает у покупателя подсознательно положительную реакцию. Сомневаюсь, что кто-нибудь думал о подобных глупостях в эпоху развитого социализма. Часы замерли в таком положении уже много лет назад, сразу после очередного ремонта, когда штукатуры нечаянно оборвали и замуровали в стену электропровод.

С правой стены, лукаво прищурившись, смотрел на меня… товарищ Ленин, навеки запечатлённый Николаем Андреевым в желтоватых тонах. Портрет был вырезан из журнала «Огонёк» и обрамлён ажурным позолоченным багетом, который по стилю совершенно не подходил к рисунку, но однозначно демонстрировал высокую степень любви и уважения к персонажу. Сверху рамку обвивала цветочная гирлянда, увешанная оранжевыми коробочками физалиса, похожими на китайские фонарики. Пахло растворимым кофе и шоколадными конфетами. А в моей голове крутилась великая строка Александра Блока: «… в белом венчике из роз – впереди – Исус Христос».

Сплетни – неотъемлемая часть жизни дружного трудового коллектива. За чаем с ванильными сухарями я узнал много интересного. Наше управление по партийно-политической линии курирует Николай Тарасович Фомин, инструктор политотдела. Надя Гречихина – девушка хорошая, засиделась в девках и стала совершать неприличные поступки. Попыталась соблазнить Николая Тарасовича, и все это видели. А он её отверг. Потому что, во-первых, она ему не нравится, а во-вторых, он уже женат и жену свою Наташу очень любит. Хоть и политработник…

Политработников в армии никогда не любили. Лишний чужеродный элемент. Проповедуют, но не священники; в душу лезут, но не психологи; нормальной профессии не имеют и дружбу водят только между своими.

Я этого Николая Тарасовича знал плохо, два раза только близко пересёкся. Первый раз, в команде молодых лейтенантов помогал ему переезжать на новую квартиру. За что после целого дня таскания мебели на четвёртый этаж без лифта мы не удостоились не только благодарственного обеда с рюмкой водки, но даже кружки горячего чая. Не понятно, куда чайник запропастился, – виновато объяснила его Наташа. У замполитов, как оказалось и жёны такие же…

А через несколько лет я его случайно обидел. Делал доклад на политзанятиях о роли науки в военном деле – удивительно глупая тема для сотрудников научно-испытательного центра – и сказал, что метеорология – недостаточно исследованная область знаний. Прогнозы редко сбываются. При этих словах Николай Тарасович, который пришёл нас проверять и тихонько дремал в уголке с блокнотом в руках, оживился и спросил:

– А вы, товарищ капитан, что собственно имеете против метеорологии?

Завязалась дискуссия, в результате которой мы с удивление узнали, что инструктор политотдела не всегда был таковым, а в начале своей карьеры закончил авиационное училище по специальности военная метеорология и даже служил на военном аэродроме пока не разобрался, где кормят сытнее, а спрашивают меньше.

– Извините, что невольно вас обидел, – сказал я в заключении. – Я не знал, что вы метеоролог. Я думал, что вы политработник.

– Я, к вашему сведению, товарищ капитан, – гордо заявил он и черкнул карандашом в блокноте, – в первую очередь – коммунист, во вторую – политработник, а уже в третью – военный метеоролог! И именно в таком порядке!

Партийная стойкость и коммунистическая принципиальность Николая Тарасовича проявились и на его личном фронте.

– Ты, говорят, нашего Тарасыча обидел? – сказала мне Надя при случайной встрече в магазине.

– Я не обижал. Он сам обиделся. Выяснилось, что он в душе метеоролог.

– Так ему и надо… С ним вообще никаких прогнозов не сделаешь. Нет бы прямо говорил, а то всё изворачивается…

– Понятно. Он ведь замполит.

– Это ты мне брось! Обойдёмся без критики. Если ты забыл, то я сама в политотделе работаю… Я тебе не про политику толкую, а про Тарасыча… Товарищ Ленин нам что завещал, помнишь?

Я осторожно промолчал. Очередь продвинулась на одного человека.

– Товарищ Ленин завещал нам: быть искренними друг с другом, и особенно с женщинами… А он?.. Представляешь… Ходил-ходил ко мне в партучёт… То копирку для машинки попросит, то скрепки и кнопки ему нужны. Я расслабилась… Думала он с хорошими намерениями… Испекла как-то пирог с капустой. Ты же знаешь, я хорошо пироги с капустой пеку. Это мой конёк…

– Откуда я знаю. Ты меня никогда пирогами не кормила.

– Ну не знаю… Весь городок знает… Да и чёрт с ним, с пирогом. Короче я его пригласила… Не думай – не домой. К себе – в партучёт, чайку попить. А он мне – не могу, говорит, Надя, – я женат. А я его что? Жениться что-ли звала… Я его на чай с пирогом звала… А зачем тогда за скрепками ходил? Мозги честной девушке пудрил…

– Ну, он же и правда женат. Я его жену знаю. Она у нас в детском садике на аккордеоне играет…

– Да хоть на баяне, – огрызнулась Надежда. – Я его что?.. В постель звала?.. Я его чай пить звала! А он ещё над портретом Ленина смеялся. Ты, говорит, из него икону сделала своими цветочками. Ну и сделала… А что?.. Владимир Ильич иконы не заслуживает? Да они все эти – нынешние политрабочие – мизинца ленинского не стоят. Вот увидишь – просрут они коммунизм, и перевешают их всех на вонючих верёвках, как Ильич завещал.

Я не знал, что ответить. Очередь за колбасой продвинулась ещё на одного человека.

12 июля 1990 на XXVIII Съезде КПСС Ельцин вышел из партии. Он объяснил свой поступок тем, что обещал выйти из всех политических партий, когда его изберут Председателем Верховного Совета.

Я никуда не избирался и тихо добровольно вышел из той же партии ровно через год – в июле 91-го, за месяц до путча ГКЧП. А вскорости политотделы и парторганизации в воинских частях ликвидировали. Политработникам предложили продолжить службу в научных и испытательных подразделениях, но никто из них не согласился и, по-моему, они от этого ничего не потеряли.

Партийные учётные карточки вынули из железных сейфов и раздали, всем кроме меня. Я решил сам сходить в партучёт и забрать на память партбилет, который ещё недавно туда сдал.

– А вот тебе! – сказала Надежда Константиновна и сунула мне в нос кукиш, далеко перегнувшись через деревянную перегородку. – Иди отсюда, предатель. Когда мы вернёмся. А мы обязательно вернёмся!.. Тебя первого рядом с твоим Ельциным на одной осине повесим. Иуды!

В конце 90-х наш центр подвергся нескольким изменениям. Его то делили, то объединяли, то меняли названия. Выплату зарплаты задерживали на четыре месяца. Перестройка шла полным ходом. Лаборатории переезжали из корпуса в корпус, теряя по пути оборудование и сотрудников. В один из переездов меня назначили старшим.

Грузовик, выделенный для перевозки оборудования, наверное, был тот же, что и двадцать лет тому назад, когда переезжал инструктор Фомин.

Кстати, незадолго до этого я встретил его в очень неожиданном месте, куда и сам-то попал случайно. Приближались какие-то выборы в органы местного самоуправления. В поисках дополнительного заработка я подрядился сверстать на компьютере газету Мальцевского городского отделения ЛДПР «Сокол Жириновского» – у меня по соседству жил их партийный руководитель. Оказалось, что газету надо не только сверстать, надо ещё написать статьи, согласовать текст в обкоме и сдать вёрстку в типографию. Всё это я выполнил, но денег за работу не получил. В ЛДПРовском обкоме мне объяснили, что у либеральных демократов сейчас проблемы с финансами, но как только, так сразу…

В партийном коридоре я случайно повстречал Николая Тарасовича.

– Ты что здесь делаешь? – удивился он.

– Вот, газету выпускаю. На жизнь пытаюсь заработать. А вы?

– А я тут работаю.

– Кем?

– По специальности.

– Вы же коммунист?

– Ну и что… Я в первую очередь – специалист по агитации и пропаганде, а уже потом – коммунист…

– Понятно… – ответил я. – И именно в таком порядке.

Мы как старые друзья пожали друг другу руки и разошлись. Почему одни люди всегда знают, где сытно кормят, а другие – нет?

Надежда Константиновна Гречихина вплотную приблизилась к среднему возрасту. Она заметно пополнела и внешне изменилась. Ресницы стали тоненькими и лишились своей пушистой синей бахромы. Губы покрылись бледной помадой неопределённого пыльного цвета. В ушах сверкали синие хрусталики дешёвых серёжек, а предательские морщины на шее спрятались под белый нейлоновый шарфик.

Она работала диспетчером автопарка. Сидела в отдельном кабинете и громко ругалась в микрофон на бестолковых водителей. Судя по силе звука и набору слов, разлетавшихся по территории, толковых водителей в автопарке не было.

– Вам чего? – повернулась она ко мне, предварительно выключив микрофон.

– Здравствуйте. Вот заявка, – сказал я и протянул бумажку, подписанную командиром.

Она прочитала текст, полистала толстую растрёпанную тетрадку и, повернувшись к микрофону, прокричала:

– Василий, готовься на выезд. Рейс местный. И чтобы у меня на этот раз без фокусов. В шесть часов должен быть на базе. Опоздаешь – я тебе тогда устрою рыночную экономику. На неделю в гараж переведу, болты крутить.

– Вон тот «зилок» возьмёте, – сказала она мне и махнула рукой в окно. – Когда закончите свои дела, вы его одного не отпускайте. Сюда пусть сразу едет, в парк. А то разболтались. Левачат по-чёрному!.. Чуть за ворота выскочит, и ищи-свищи. Думает, что это его машина, а на государство ему плевать. Развалили Союз, демократы хреновы, а нам теперь расхлёбывай…

Кому это – нам – Надя не пояснила.

Она меня не узнала. Или не хотела узнавать. Сделала вид, что не помнит. Я не настаивал. Не такие уж мы с ней были друзья. Просто встретились несколько раз по делу. Вот и всё.

Со стены, из глубины резной рамки, увитой гирляндой оранжевого физалиса, на меня, улыбаясь с прищуром, смотрел Владимир Ильич. Ниже его к выцветшим обоям канцелярской кнопкой была приколота цветная фотография. На ней Надежда Константиновна в компании нескольких женщин среднего возраста стояла на фоне гарнизонного дома офицеров около памятника Ленину. В руках у неё был самодельный плакат «Банду Ельцина – под суд».

С тех пор я лет десять не видел Надю Гречихину. Наш научно-испытательный центр подвергся нескольким перестройкам и выродился в нечто, похожее на дом престарелых, где великовозрастные научные работники получают прибавку к пенсии, регулярно выпуская никому не нужные отчёты. Одна общая знакомая рассказала мне при встрече, что Надя уже давно ушла из автопарка. Ездит каждый день на работу на велосипеде. А работает в Мальцевском доме-музее Ленина. Есть у нас и такой. Здесь, в крестьянской избе, Владимир Ильич прожил несколько дней, поправляя здоровье после отравленной пули. А летом она встретила её в администрации – Надя оформляла пенсию, ей исполнилось пятьдесят пять лет.

В августе подмосковные вечера могут быть очень тёмными, особенно, если небо затянуто плотными облаками, а уличные фонари не горят.

На перекрёстке Большой Советской и улицы Айвазовского фонари этим вечером не горели. Дорога от станции Мальцево до моего дома утопала в темноте, усиленной густыми широколистными клёнами. Редкие машины медленно шуршали по мокрому асфальту. Недавно прошёл дождь, и люди с последней электрички шли прямо по мостовой. Наша не очень трезвая компания разбилась по парам и перемешалась с потоком суетливых пассажиров. Они спешили домой и обгоняли нас, старательно обходя лужи, в которых отражались окна соседнего дома.

Ветра не было. Было тепло и тихо. На станции свистнула электричка, предупреждая о начале движения. Послышалось шипение воздуха из закрывающихся дверей. Позади меня звякнул велосипедный звонок. Я взял жену под руку и потянул к обочине. Звонок звякнул сильнее и настойчивее. Я принял вправо и встал ногой на бордюрный камень, отделяющий асфальт от скользкого глинистого газона.

– Не трамвай, объедет, – сказала Оля, но на всякий случай прижалась ко мне плотнее.

Звонок коротко дзынькнул и оборвался. В темноте раздался женский крик и грохот падающего металла. Мы остановились и обернулись.

Окна соседнего дома немного освещали картину дорожно-транспортного происшествия. Старомодный велосипед с изогнутой дамской рамой лежал на боку. Дама, управлявшая им, вероятно, успела соскочить в последний момент и стояла рядом, нагнувшись и протягивая вперёд руки. Жертва наезда – мужчина в чёрном костюме – лежал на спине, широко раскинув в стороны руки и ноги, как морская звезда. Не смотря на тёплую погоду, его пиджак был застёгнут на все пуговицы, а голову покрывала кепка. Её козырёк устремился к невидимым за облаками звёздам.

Мы повернулись и подошли к пострадавшему. Женщина-велосипедистка опустилась перед ним на колени и пыталась определить: жив тот или уже нет. Мы тоже наклонились. От мужчины сильно пахло алкоголем. На левой стороне груди большой кляксой расплывалось красное пятно.

– Ой! Кровь! – вскрикнула Оля и крепко сжала мою руку, впиваясь в кожу острыми ногтями.

– Это не кровь, – сказала женщина. – Это какая-то ленточка.

Неожиданно, мужчина, продолжая лежать на спине, выпрямился, соединил ноги и выставил вперёд руку. Громким голосом, искусственно картавя, он сказал:

– Товарищи! Трагедия, о которой нам так долго говорили большевики свершилась. Велосипед революции, товарищи, поразил алкоголизм в самую печень. Пьянству бой, товарищи! – Он поднял вторую руку и, протянув её к женщине, уже обычным голосом попросил: – Сударыня, помогите, пожалуйста, подняться русскому человеку. А то у меня после трудовой смены координация движений нарушилась.

Женщина поднялась с колен и потянула его за руку. За другую руку ухватился я. Вместе мы привели мужчину в вертикальное положение.

Перед нами, как монумент, стоял собственной персоной великий вождь мирового пролетариата – Владимир Ильич Ленин. Он был с бородой, в кепке и с красным революционным бантом на лацкане пиджака. Но в отличие от своих многочисленных бронзовых близнецов, наш Ильич был из плоти и крови, и путь в светлое будущее указывал не одной, а сразу двумя руками.

– Ленин, – удивлённо выдохнула женщина.

– Я его знаю, – сказал пожилой мужчина, остановившийся рядом с нами. – Он около Кремля с туристами фотографируется. Там у них ещё Сталин есть и Брежнев.

– ООО «Красный треугольник надежды» – тематические праздники, юбилеи и корпоративы. Постоянным клиентам скидка. По вопросам организации обращайтесь…, – сказал Ленин и быстрым движением достал из нагрудного кармана визитную карточку. – К сожалению, последняя, – добавил он, повертел карточку в руках, раздумывая кому отдать, и протянул женщине.

Она, как заворожённая, смотрела на Ильича. Машинально взяв бумажку, женщина повернулась и протянула её мне. Затем охрипшим голосом сказала:

– Подержите, пожалуйста, я велосипед подниму.

Передо мной стояла Надежда Константиновна Гречихина.

Сказав это, она снова повернулась к Ленину и продолжала стоять, жадно всматриваясь в него, как будто не верила, что наконец встретила того человека, которого искала всю жизнь. Не отводя от неё глаз, Ленин нагнулся и поднял велосипед с земли. Алкоголь чудесным образом выветрился, его движения были быстрыми и ловкими. Они смотрели на друг на друга, как смотрят влюблённые после долгой разлуки.

– Вы здесь живёте? – спросил Ильич. – Позвольте вас проводить?

Она ничего не ответила, только кивнула в ответ.

Они повернулись и пошли вдоль по улице Айвазовского, в сторону, где на краю неба ещё виднелась алая полоска догорающего заката.

Дома я рассмотрел визитную карточку. На ней было написано: «Борис Моисеевич Койфман. Организация праздников. Фото и видео. Профессиональный монтаж».

Через год дочка моих друзей выходила замуж. Свадьбу справляли по-модному – в лесу. Сначала лазали по канатам и деревьям, выполняли разные задания креативных массовиков-затейников, а потом устроили перестрелку из пневматических ружей цветными шариками с краской. Пейнтбол набирал популярность.

Пока молодёжь с гиканьем носилась и пуляла друг в друга, я подсел на лавочку к фотографу.

– Выпить за молодых не желаете? – спросил я, заранее зная, что он откажется. Сейчас на работе пить не принято. Это в моём октябрятском детстве приглашённому на свадьбу музыканту ставили сверху на баян стопку водки, которую он одним махом выпивал, не переставая играть и не отрывая пальцев от кнопок. Где теперь те баяны, и где теперь те баянисты. Нет их, вывелись все…

– Спасибо, не пью, – сказал он. – Уже год, ни капли. Горжусь собой.

– А что? Были проблемы? Извините, если не то спрашиваю.

– Да были… Каждый день после работы – в зюзю напивался. Шальные деньги водились…

– Я не знал, что у свадебного фотографа большие доходы.

– Сейчас да. А до этого я, можно сказать, в шоу-бизнесе работал. А год назад женился… Представляете, невеста прямо на улице на меня наехала…