- -
- 100%
- +
Бронислав оказался высоким стройным молодым человеком с густыми черными волосами, аккуратно причесанными. Домашняя одежда выглажена до последней складочки, казалось, что этот человек не терпит неопрятности, педант до мозга костей. Помощник по выражению лица понял указание начальника и удалился разговаривать с родственниками Бронислава.
– Присаживайтесь, господа, – Станкевич развалился в кресле, закинув ногу за ногу, – чем могу быть полезен столь именитым гостям?
Путилин осмотрелся и присел на стул с прямой резной спинкой.
– Господин Станкевич, не будете, так любезны, рассказать, как вы провели сегодняшний вечер?
– Сегодняшний вечер? – брови молодого человека приподнялись, но в них Иван Дмитриевич заметил промелькнувшую искру не то интереса, не то насмешки. Путилин так и не сумел ее уловить. – А в чем собственно дело?
– Хотелось бы услышать сперва ваш ответ, а уж потом я поясню, чем вызван мой повышенный интерес к вашей персоне.
– Даже так? – Бронислав улыбнулся. – Сегодня я целый день провел дома, читал, немного писал, общался со своей семьей.
– Вы не выходили на улицу?
– Да, – глаза молодого человека блестели, словно он затеял опасную игру, – сегодня неподходящая погода для прогулок.
– Не расскажите: в каких отношениях вы находитесь с Варварой Тихоновной Петровой?
– Господа, а вам не кажется, что этот вопрос является бестактным и касается чести замужней дамы? – наигранные нотки возмущения звучали в словах молодого человека. – И по какому праву вы спрашиваете об этом?
– Прошу прощения, господин Станкевич, – спокойный тон Путилина, казалось, охладил пыл поляка, – но я спрашиваю не ради праздного любопытства, а по служебной надобности.
– Вы врываетесь в личную жизнь.
Иван Дмитриевич развел руками.
– Объясните же наконец, в чем дело?
– Хорошо, – тяжело вздохнул начальник сыска, пристально всматриваясь в лицо молодого человека, и отчеканил, – час тому назад муж вышеозначенной особы был убит на соседней улице.
Станкевич вскочил с кресла, лицо выражало растерянность, но в глазах был виден только холодный взгляд.
– Как убит? Не может быть! – он прошелся по комнате, – этого не может быть!
– Успокойтесь, – начальник сыска внимательно наблюдал за Брониславом, – присядьте и ответьте на ранее заданный вопрос: в каких отношениях вы с вышеназванной особой?
– Мы молоды, – покраснел молодой человек, – в очень близких отношениях. Вы понимаете?
– Да.
– Вы думаете, что это я…, – Станкевич выдержал театральную паузу и закончил, – его убил.
– Нет, – горькая улыбка появилась на губах Путилина, – я должен провести дознание и установить злодея, отнявшего жизнь у ближнего.
– Да, да, но причем здесь я? Мы с Варварой любим друг друга, но волею судьбы она принадлежит другому, но это не значит, что я готов пойти на преступление.
– Я так не утверждаю, мне надо найти истину. Когда вы виделись последний раз?
– Три— четыре дня тому.
– Спасибо, господин Станкевич, если вы мне понадобитесь, я пришлю за вами.
– Да, да.
– Разрешите откланяться, – Путилин церемонно поклонился.
Иван Дмитриевич тяжело спускался по лестнице, помощник ждал внизу.
– Чем обрадуешь?
Помощник почесал затылок.
– Родные говорят, что весь день был с ними, никуда не отлучался, только…
– Что только?
– Муж сестры говорил, что с Брониславом у них вышел маленький конфуз. Молодой человек заперся в туалетной комнате и довольно много времени там провел.
– Это что—то.
– А у вас какие новости? – поинтересовался помощник.
– Странно то, что у столь ухоженного человека, следящего за своим гардеробом и своей внешностью, на нижней части домашних брюк пятна уличной грязи.
– Он? – поинтересовался собеседник.
– Может быть, может быть, пока не будем бросаться за ним, как гончие, но из виду не упустим. Пока найди—ка мне мальчишку— посыльного, хотя я думаю уже поздно.
– И мальчишку?
– Скорее всего, – невесело голос звучал Путилина, он надел шляпу, – найди.
Сам Иван Дмитриевич отправился с околоточным, вначале они осмотрели черную лестницу, потом прошлись по проходным дворами, было уже поздно, когда он вернулся к себе домой. Забылся сном только под утро, одолевали мысли.
Хотя, вроде бы, и не спал. Но вполне бодрый утром вошел в свой кабинет с большим портретом Государя на стене. Тревожно было на душе от предчувствия чего—то нехорошего, хотя столица всегда преподносит постоянные сюрпризы, вот снова в Парголове продолжаются злодеяния. Пора взяться всерьез за вновь образованную шайку. Обер—полицмейстер генерал—лейтенант Трепов учинил недавно нешуточный разнос, что не только кровь стыла, но и шкура задубела от обидных слов, а здесь новое убийство.
Дверь приоткрылась и в ней показалась голова помощника.
– Выдеру тебя когда—нибудь, – пробурчал Путилин, сознавая, что своего верного подчиненного не изменить, все равно стучать не будет.
– Иван Дмитрич, – голос дрогнул, – мальчонку нашли.
– И?
– Нашли в подвале.
– Горло?
– Да, – помощник понимал начальника с одного слова.
– Поехали.
Щуплый ребенок в поношенном кургузом пальтишке лежал в темном углу подвала, заваленного всяким ненужным жильцам хламом. Улыбка на лице была по—детски беззаботной, не предвещающей трагического конца, только остекленевшие глаза упрямо смотрели в низкий потолок. Горло перерезано чуть ли не до позвоночника молниеносным движением, когда ребенок его не ожидал. В руке зажат серебряный рубль, заплаченный за работу посыльным. Крови натекло много, казалось, пол покрасили в черный цвет.
– Жалко ребенка, – Путилин, сняв шляпу, перекрестился, – чего его понесло сюда?
– Иван Дмитрич, скорее всего он знал своего убийцу.
– И знал, и доверял, свидетель ему не нужен был. Узнали: кто он?
– Нет, не местный. Даже околоточный его не знает, попробуем найти.
Начальник сыска потер переносицу пальцами.
– Вот что, узнай, – он прошептал на ухо помощнику новое задание, чтобы не услышали окружающие.
Только вечером помощник, мокрый от льющего на улице дождя, но радостный и с чувством полностью выполненного задания не вошел, а прямо таки влетел в кабинет Путилина.
– Иван Дмитриевич, вы правы, я нашел родителей мальчика там, где вы сказали.
– Сначала присядь, – улыбнулся начальник сыска, – и докладывай по очереди.
– Так, – выдержал паузу помощник, – мальчишку звали Семеном, одиннадцати лет, прислуживал в трактире на 3 линии.
– Как я и предполагал.
– Вчера он отпросился у хозяина в полдень и не вернулся.
– И больше не вернется, – устало добавил Путилин.
– Иван Дмитриевич, привезти супостата?
– Нет, – повертел в руках сложенный листок бумаги, – я сам поеду.
Через полчаса Путилин сидел на том же стуле в квартире Станкевича, что и вчера, только у Бронислава поубавилось скрытой радости и в глазах не блестели озорные искры. Взгляд стал серьезнее, лицо осунулось, словно тяжкий груз давил на поникшие плечи.
– Я вас слушаю, – произнёс молодой человек, утопая в кресле.
– Господин Станкевич, вы сказали, что вчера целый день провели дома?
– Это так.
– А как вы объясните, что в половину четвертого вас видели во дворе 2 дома по Верейской? – Путилин намеренно назвал другой дом и другую улицу, не тот, где был найден мальчик.
– Не может быть, – улыбка скрасила губы Бронислава, напряженность исчезла на его лице, и он пожал плечами, – мои родные подтвердят, что я провел вчерашний день исключительно дома.
– Хорошо, а вечером в шесть часов?
– Простите, но я говорил, что никуда в течении дня не отлучался, тем более вечером, еще я говорил, что на меня дождь наводит меланхолическое настроение, – молодой человек не выдавал своего волнения.
– Я понимаю, – склонил голову Иван Дмитриевич и поднес к груди руку, – но поймите, служба. Я вынужден искать преступника, именно поэтому мне приходиться задавать множество вопросов.
– Что ж, я готов повторять свои ответы, – снисходительные нотки появились в голосе Бронислава и он с сарказмом продолжил, – если того требует ваша служба.
– Ценю ваше понимание.
Молодой человек свысока смотрел на сидящих перед ним.
– Еще несколько вопросов.
– Извольте.
– Скажите, господин Петров знал о вашей связи с его женой?
– Я думаю, – Бронислав задумчиво уставился на шляпу Путилина, – можно сказать, что скорее всего, догадывался да и соседи могли нашептать.
– Это вас не беспокоило, ведь вы компрометировали замужнюю женщину?
После недолгого молчания молодой человек произнёс.
– Мы с Варварой были ослеплены любовью.
– Но соблюдали осторожность?
Его взгляд впился в начальника сыска и прямо таки обжег появившейся ненавистью.
– Вы не ответили?
– Я не хотел принести Варваре неприятности.
– Господин Петров ссорился с женой.
– Она не говорила, но насколько я знаю, он всегда был с нею довольно любезен и никогда ни в чем не упрекал.
Путилин поднялся.
– У меня больше нет вопросов.
Молодой человек вскочил на ноги, по лицу мелькнула тень облегчения.
– Я надеюсь, что больше вопросов ко мне не возникнет. Видите ли мои родные и соседи с недоверием начали смотреть на меня, подозревая во всех смертных грехах.
– Не найдется ли у вас времени проехать со мною но Офицерскую, подписать некоторые бумаги?
– Если это необходимо, то я готов, только накину сюртук и пальто.
Через несколько минут они ехали в пролетке. Дождь прекратил свое неистовое падение к земле.
Молодой человек сидел прямо, только глаза устало смотрели на остающиеся позади дома.
– Господин Станкевич, а Семен, остался таки, жив, – Путилин внимательно смотрел на Бронислава, тот вздрогнул, побледнел и прошептал:
– Не может быть, я же сам видел… – молодой человек понял, что невольно себя выдал, от досады прикусил нижнюю губу до крови.
Путилин отвернулся.
– Иван Дмитрич, – помощник сидел напротив с удивленными глазами, – я понимаю многое, но, чтобы человек по собственной воле признался в преступлении, когда о его невиновности говорят окружающие?
– Нет ничего проще, – устало произнёс начальник сыска, – ты всего не знаешь.
– Но, Иван Дмитрич, расскажите.
– Хорошо. Помнишь, мы приехали на место преступления, в карманах убитого ничего не было взято. Значит, ограбление отпадает. Убийца шел позади. Удар нанесен правой рукой слева направо бритвой, никто не прикоснулся к одежде, ведь убийца опасался, что капли попадут на него, ведь кровь брызнула ручьем. Он сразу же сбежал, значит. не мог в каком— либо месте ни отстирать, ни выбросить одежду, ибо не должен привлекать внимания сменой гардероба. Потом таинственный мальчишка посыльный, которого хозяин лавки в глаза не видел. Убийца должен был выманить господина Петрова к определенному часу, чтобы тот следуя своим ежедневным маршрутом, в определенный час был в определенном месте.
– Понятно, а дальше наш пострел везде поспел.
– Так точно, он и пошел в туалетную комнату, чтобы исчезнуть с глаз родных, но чтобы они подтвердили, да, были вместе, чай пили, обедали, в карты играли, но это не важно. Здесь мне помог конфуз с мужем сестры, а дальше пока ты разговаривал с родными нашего душегуба, я рассмотрел пятнышки грязи на его образцово—чистых домашних брюках. Поэтому он стал в подозрении номером первым. Он рассчитывал, что мы придем к нему не скоро либо вообще не придем. Если даже мы и сможем узнать о связи жены господина Петрова, не пойдем же мы, на ночь глядя, спрашивать его об этом. Кстати мы с околоточным прошли тем маршрутом, которым Станкевич бежал для исполнения своего замысла. Он действительно выбрал удачное место, его никто не мог увидеть.
– А посыльный?
– Он к этому времени уже был мертв. Я послал тебя на Васильевский остров только с одной целью, узнать о мальчике. Убийца не мог нанять местного, значит только в том месте, где его знают и есть маленькие половые. В том трактире наш молодой человек обедал. Шепнул мальчику, что тот может заработать целковый. Никто родных не спрашивал, исчезал ли наш убийца между тремя и четырьмя часами.
– Жалко мальчонку.
– Да, жаль.
– Станкевич вроде бы воспитанный молодой человек, что толкнуло его на преступление? Любовь?
– Нет, дорогой мой, элементарная жадность, наш душегуб от влюбленной в него женщины узнал, что господин Петров месяц назад стал единственным наследником двоюродного дяди, умершего бездетным и сколотившим неплохой капитал, это я узнал пока ты искал мальчика. Так что все просто, золото пожирает человеческие души, а жадность один из неисчезающих пороков…
Женское счастье. 1872 год
Егор Емельянов скрежетал зубами, выслушивая приговор в петербургском столичном съезде мировых судей. «Семь дней заключения за что? За этого прыщавого студента? Семь дней! – он качал головой. – За нанесение побоев, – передразнивал, неслышно бормоча губами, – умеют выражаться господа, недаром повыучивались в университетах заумным словам. А что я сотворил? Ну, врезал этому! Побои, побои! Семь деньков в каталажке, семь!» Злость душила Егора. Не покажешь же господам судьям свое недовольство, не то за неуважение еще денечков накинут, а это ему не к чему, и так хозяин бани будет недоволен, неровен час выставит за дверь, а дома молодая жена. Ох, плохо все, плохо.
Неделю назад Егор, служащий в банях Соловьёва, устроил потасовку со студентом Смирнитцким. Особой— то причины и не было, слово за слово, и в дело пошли кулаки, а Емельянов – человек горячий, становился невоздержанным, когда задевали. Хозяин ему работу дал за исполнительность и за то, что не потреблял проклятого зелья, даже разрешил жить при банях.
Вчерашним днем Егор должен был явиться в съезжий дом для отбытия наказания, но накануне, неожиданно с досады впервые загулял перед недельной отсидкой и явился только вечером следующего дня после напоминания околоточного Степана Андреевича. Да и то только часов в десять пришел в управление второго участка, где был посажен в камеру после заполнения необходимых при этом бумаг. Егор был возбужден, глаза бегали и все твердил, что жена проводила его и сидит в коридоре, но сей факт полицейских не интересовал, а вот волнение взяли на заметку.
А наутро в Петровском парке на берегу речки Ждановки заметили плывущую одежду, когда же достали, обнаружили утопшую женщину крепкого сложения, по виду лет двадцати, которая была опознана присутствовавшими при осмотре, как Лукерья Емельянова. При вскрытии тела в анатомическом театре выяснено, что смерть последовала в результате удушения, только потом брошено в речку, дабы усмотрено было самоубийство.
Иван Дмитриевич стоял у окна и опирался на подоконник, окидывая рассеянным взглядом раскинувшуюся перед ним Офицерскую улицу. Сентябрь выдался в этом году солнечным, осень не спешила вступать в свои права, петербургская слякоть была впереди.
Начальник сыска повернулся и сел за рабочий стол, начал внимательно просматривать новые распоряжения обер— полицмейстера.
– Иван Дмитрич, – прилизанная голова помощника заглядывала в открытую дверь, и, как всегда, без стука, – на Ждановке утопшую выловили, сперва показалось, что себя сама жизни лишила, но доктор говорит иное, помогли женщине.
– Хорошо, – встал из—за стола, – проедемся в анатомический театр, поговорим с доктором. Сейчас спущусь.
Через полчаса Путилин стоял с нахмуренным лицом около металлического стола, на котором лежало тело молодой красивой женщины.
– …после пребывания в воде след от тонкого шнура на шее потемнел, – объяснял медик, – в легких не найдено воды, а это означает, сперва женщина была задушена, а уж потом брошена в воду…
Только на улице начальник сыска надел шляпу.
– С чего начинать? – поинтересовался помощник.
– Как всегда, с опросов, – пожал плечами Иван Дмитриевич.
– Так куда же направимся первым делом?
Путилин на миг задумался, рукой снял с плеча несуществующую пылинку.
– Где жила утопленница? При банях? Значит туда и поедем, начнем выяснять… – он посмотрел на небо, – хороша— то погодка, совсем не петербургская. Ни единого облачка, благодать, – причмокнул с последним словом. – Хотя, – Иван Дмитриевич провел рукою по щеке, – где ранее проживала наша утопленница?
– В доме артельщика Одинцова комнату делила с Суриной, – помощник порылся в карманах и достал маленькую книжицу для записей, полистал ее и, найдя нужную страницу, произнёс – да, верно, она проживала у артельщика Одинцова в Ждановском переулке с Аграфеной Суриной, двадцати двух лет.
– Аграфена говоришь? – Путилин задумался. – Вначале к ней, а мужа известили о смерти жены?
– Я просил до Вашего приезда не сообщать.
– Это верно.
Иван Дмитриевич замолчал, помощник стоял тихонько, казалось, что дышать стал тише, не тревожа мыслей начальника.
При доме артельщика, где ранее проживала утопленная женщина, была большая прачечная, где занимались глажкой белья и Аграфена, и Лукерья. Околоточный Григорьев уже ждал, прохаживаясь вдоль дома, как будто знал, что начальник сыска именно сюда приедет опрашивать соседей.
– Здравия желаю! – вытянулся во фрунт Степан Андреевич.
– Здравствуй, – произнёс Путилин.– Уже знаешь, что Емельянова была убита?
– Никак нет, – околоточный бросал удивленные взгляды то на Ивана Дмитриевича, то на его помощника.
– Теперь знаешь, – начальник сыска пошел вдоль дома, на шаг сзади тяжело ступал грузный околоточный. – Расскажи—ка мне про Лукерью.
– Лукерья, – Степан Андреевич кашлянул, – баба справная… была, разговаривала мало, все молчком, жила тихо с сестрою, с парнями не путалась, хотя из себя видная, на лицо красивая. Обвенчалась с Егором месяц тому, но вышла нехорошая история после их обручения, – Григорьев пожевал ус.
– Говори, не тяни.
– На следующий день после обручения к батюшке явилась Аграфена Сурина и заявила, что два года состоит в связи с Емельяновым и имеет препятствие ко вступлению его в брак с другой. Священник сразу оповестил Егора и сказал, что не будет совершать обряда, пока они с Аграфеной не придут к согласию. Жених пятидесятью рублями серебром, взятыми у приказчика Сазонова, откупился от Суриной.
– А дальше?
– Батюшка совершил обряд, через неделю Лукерья перешла жить к Егору, тот при банях Соловьёва в услужении, а ночью за сторожа, но последнее время Егор ходил очень уж недовольный – чем не знаю, в душу—то не влезешь.
– В трактиры он ходил?
– Нет, зелья не потреблял.
В большой комнате, куда они прошли, стояло множество чанов, над которыми клубился белый пар, в следующей десяток женщин гладили белое белье, здесь же ровными рядами лежавшее на вычищенных до блеска столах. Стоял запах свежести.
– Которая из них? – обратился Путилин к околоточному.
– Вон та в углу, – кивнул Григорьев на статную молодую женщину в белой сорочке со следами усталости на лице, – и есть Аграфена Сурина.
Женщина подняла глаза и с испугом посмотрела на вошедших. Околоточный кивнул ей головою и поманил к себе. Аграфена вытерла о подол юбки руки и неторопливым шагом подошла.
– Степан Андреич, что за надобность привела? – посмотрела на господина в дорогом пальто, хотела улыбнуться, но улыбка вышла какой—то вымученной, настороженной.
– Вот гостей к тебе привел. Хотят пораспрашивать тебя.
– Это ж с удовольствием, ежели обо мне, – глаза холодно блестели, отделяясь от пришедших заведомо непроницаемой стеной.
– Где же можно присесть?
– У Одинцова кабинета есть, там и чаем угоститься можно.
– Не до чая, – отрезал Путилин, – веди.
Через минуту Иван Дмитриевич сидел рядом с большим столом хозяина. Напротив, на краешке стула, как птица на жердочке, приткнулась Аграфена, понурила голову и разглаживала руками юбку, выдавая волнение.
Помощник Путилина показал присутствующим в комнате околоточному и хозяину, мол, надо выйти, чтобы Иван Дмитриевич побеседовал с женщиной с глазу на глаз.
– С утра до вечера размахивать утюгом не тяжело?
– Мы привычные, – собеседница замолчала.
– Не буду лукавить, – голос начальника сыска хоть и звучал тихо, но в нем звенели металлические нотки, – твоя соперница, – Аграфена подняла голову, – утонула в Ждановке и не просто утонула, а ей помогли. Я должен найти убийцу и не остановлюсь ни перед чем, чтобы злодей был наказан.
– Я… – женщина не всхлипнула, не округлила глаза и даже не вздрогнула от новости, а просто поднесла руку к сухим глазам, тяжело вздохнула и почти шепотом, но выговаривая каждое слово, произнёсла, – я знаю, кто лишил Лукерью жизни.
– Это Егор?
– Да.
– Что вчера случилось?
– Не вчера, а давно. Два года мы с Егором сожительствовали, не скажу, что счастливо, бивал он меня иногда, то ли из ревности, то ли по еще какой причине, но лицо приходилось прятать, а два месяца тому повздорили мы серьезно. Он взял да Лукерье и предложил обвенчаться, чтобы мне побольнее сделать, а та и ухватилась за такого жениха. Деньги у него водились, не последний человек у Соловьёва. Вот они месяц назад и решили к батюшке пойти, а я со зла помешать им решила, так Егор от меня откупился. На что мне его деньги, так, баловство с моей стороны, а через неделю после венчания он мне в ноги бросился, мол, бес попутал и снову предложил полюбовницей его стать. Ну мы и согрешили в Зоологической гостинице, что у Мытного перевоза. Егор же житья Лукерье не стал давать, со студентом он потасовку учинил по этой же причине. А вчера, когда пошел в съезжий дом, так и жену с собою взял, чтобы проводила, и там в парке…
– Аграфена, мне правда нужна, – Путилин такого хода событий и ожидал, но что—то ему не нравилось, – ты сама видела, как Егор утопил жену?
– Я рядом не была, а стояла у дома Этингера.
– Хорошо, а дальше что было?
– Егор ко мне побежал, я испугалась и убежала к себе домой. Боязно стало.
– Как он ее убил?
– Руками задушил, она даже не крикнула, потом бросил в воду, там не глубоко и берег хоть не высокий, но крутой.
– Хорошо, Аграфена, который был час?
– Уже темнеть начало.
– Так, Аграфена, никому ни слова.
– Я буду молчать. А что ему будет?
Взгляд Путилина был красноречивее слов.
– Иван Дмитрич, – прошептал на ухо помощник, – здесь сестра убиенной проживает.
Сестра Лукерьи была молодой девушкой лет семнадцати с толстой длиной косой и румянцем на щеках, только краснота глаз говорила, что недавно слезы текли по ее лицу.
Путилин отвел девушку к единственному окну в небольшой комнате.
– … Не хорошо после венчания они жили, – говорила девушка, смотря в глаза расспрашивающего, – прожили – то только месяц, а Егор совсем начал сестру изводить, все укорял, что, мол, порченной он ее взял, а она девицею была, простыня в крови после первой ночи, но он и слышать не хотел, последнее время твердил, что иди мол, не хочу с тобою жить, когда он ее увидел в непотребном виде с хозяином. Она только слезой в ответ умывалась, вот и провожать заставил, как будто не на неделю, а на долгие годы уходит. Не послушала бы она его, – по щекам потекли две соленые полоски.
– Значит, жизни не давал сестре, а почему она согласилась на венчание?
– Так он непьющий, с руками, а что бабе надо, чтобы мужик достаток в дом приносил, а там и слюбится, – отерла рукавом слезы. – Не век же в одиночестве, да и детишек она любила, – слезы высохли и блеснули глаза.
– Если она девицей была, что же сразу связалась после замужества с хозяином?
Сестра помолчала и ответила:
– Так ведь Егор снова спутался с Аграфеной, клялся Лукерье до венчания, что из сердца вырвал, ан нет. Мешала сестра Аграфене, мешала.
– Хорошо, – кивнул Путилин.
– Пока Вы с сестрою беседовали, – произнёс помощник, когда спускались по лестнице, – я с кухаркой господина Одинцова. Интересное мне рассказала.
– Веди, – только и произнёс Иван Дмитриевич.
На большой кухне маленькая толстая кухарка терялась среди двух печей, в руках теребила белое бумажное полотенце.
– Расскажи господину Путилину, что мне говорила.
– Я— то что, – звучал приятный мелодичный голос, – с утра, как приступила Аграфена к работе, я несколько раз ходила в гладильню, а она в большом волнении, точно помешалась. Не раз за утро у меня, да и не только у меня спрашивала, не видели ли сегодня Лукерью. Она не пришла с утра, как всегда. Потом уж спрашивать начала, не выловили ли утопленницу из речки.
– Сама спрашивала?
– Сама, только потом, когда Лукерью в часть повезли, и мы узнали об утопшей, Аграфена спокойной стала, даже бровью не повела, словно заранее знала о смерти. Я же возьми и скажи: «Не ты ли с Егором утопили?». Она и отпираться не стала, видела, говорит, как Егор ее у воды тискал.