- -
- 100%
- +
– Не забудьте свечку в храме поставить, авось поможет, – напутствовал судебный следователь, скрестив руки на животе, бесстыдно поднимающем спереди полы шубы.
– Непременно, – Иван Дмитриевич льстиво улыбнулся. – не желаете взглянуть на место преступления?
– Нет уж, увольте, – господин Русинов приложил к носу платок, словно и действительно из подвала доносился запах тлена. – Я думаю, в рапорте вы все изложите.
– Непременно.
– Как мне доложили, семь убиенных там, – Николай Фёдорович махнул платком в сторону дома.
– Нет, там их восемь, – Путилин смотрел на дверь в подвальную квартиру, – из них трое – ребятишки: семи, восьми и десяти лет.
– Варварство, – скривил лицо титулярный советник, – определённо варварство. Никогда наш народ не поднимется до высот европейской цивилизации.
– Николай Фёдорович, зачем же так, – вмешался в разговор подполковник, – вот я на днях в «Ведомостях» читал о кровавом убийстве в Берлине, там убиенных ничуть не меньше и преступление, отнюдь, не менее кровавое.
– Я тоже читал, – вступился Русинов за Европу, – но с каким изяществом оно совершено, с какой выдумкой.
– Да, вы правы, господин Русинов, – Путилину больше не хотелось выслушивать речи титулярного советника, – у нас топором голову проломил и все преступление. Это не крысиным ядом всю семью. Начитались наши преступники романов, вот и смекалки никакой нет, как вы говорите, выдумки. Извините великодушно, но, увы, мне надо посмотреть ещё раз место варварского преступления, – и он направился в подвал.
– Только посмотрите на этого недотёпу, – Николай Фёдорович не воздержался от колкости, – ему на полях коров пасти, а не за преступниками охотиться.
– Зря вы так, – подполковник попытался сказать что—то в оправдание начальника сыскного отделения, но не успел.
– Нет, сударь, я знаю, что говорю, – титулярный советник пошёл красными пятнами, – неоднократно, – подчеркнул он, – я повторяю, неоднократно мне пришлось убеждаться в этом.
Калиновский снял с своего плеча несуществующую пылинку и ничего не ответил, зная об отношениях судебного следователя и Ивана Дмитриевича, решил отмолчаться.
Когда начальник сыскного отделения вошёл в квартиру, прибывший незадолго до этого доктор Рихтер осматривал убитого, которого для удобства положили на стол.
Путилин поздоровался, Рихтер только кивнул в ответ, продолжая осматривать рану на голове.
– Иван Дмитриевич, голубчик, сейчас я вам сказать ничего не могу, осмотрю всех, тогда выскажу свои соображения.
– Благодарю, – Путилину не хотелось возвращаться во двор, где стоял немым укором судебный следователь, но пришлось. И Иван Дмитриевич направился к хозяйке доходного дома госпоже Пановой, стоявшей рядом с околоточным.
– Доброе утро, сударыня, – Путилин приподнял шапку, – вы подняли тревогу в околотке.
– Совершенно верно, господин Путилин, – за хозяйку ответил околоточный, который испытал на себе укорительный взгляд начальника сыскного отделения.
– Да, да, я забеспокоилась, – торопливо произнесла госпожа Панова, – когда два дня подряд из скорняжной артели приходили и спрашивали. Почему мои жильцы не появляются в мастерской.
– Почему именно сегодня вы проявили такое беспокойство?
– Показалось странным, ведь жильцы никогда не пропускали церковных служб, а здесь…
– Госпожа Панова, если не ошибаюсь?
– Серафима Львовна.
– Скажите, а почему именно сегодня?
– Не могу объяснить, господин Путилин, что—то в сердце ёкнуло, и такая тревога с утра охватила, что не могу объяснить.
– Когда вы видели их в последний раз?
– Я с неделю тому, а вот наш дворник…
– Извините, Серафима Львовна, но с дворником мне хотелось поговорить особо. Вы ничего не замечали за жильцами?
– О них ничего плохого сказать не могу, уходили рано, приходили поздно, оплачивали вовремя. Ни разу не задержали.
– А дети?
– Они тоже трудились в артели.
– К ним кто—нибудь приходил?
– Вот об этом лучше расскажет дворник.
– Не буду вас задерживать, – и Иван Дмитриевич направился к дворнику, который стоял в окружении любопытных и что—то рассказывал.
– А кровищи—то, весь пол… – только и успел услышать Путилин, дворник умолк.
Начальник сыскного отделения жестом поманил дворника к себе, тот виновато улыбнулся и, не зная, куда деть лопату, с ней в руке подошёл к Ивану Дмитриевичу.
– Здравия желаем—с, ваше высокородие, – он стоял в полупоклоне.
– Знаешь меня?
– Кто ж в городе не знает господина Путилина? – ответил вопросом на вопрос подошедший.
– Тогда знаешь, что недомолвок, а тем более неправды не приемлю.
– Наслышан, ваше высокородие.
– Можешь, Иваном Дмитричем называть.
– Как прикажете—с.
– Что расскажешь об убиенных?
– Степан Иваныч – мужик справный был, хозяйственный, семью в руках держал, спуску не давал. У него не забалуешь, то бишь уже не забалуешь.
– Понятно. Кто у него бывал?
– Дак не любил Степан Иваныч гостей.
– Таки никто?
– Нет, недавно Степан Иваныч хвастался, что скоро переедет из подвала на хорошую квартиру, заживёт по—человечески. Сам себе хозяином будет. Я, было, начал его расспрашивать да он только улыбнулся в ответ.
– Значит, не знаешь?
– Никак нет. Вот, правда, с неделю к ним земляк забегал.
– Не тяни, кто такой?
– Ей Богу не знаю.
– Как выглядел.
– Ну как? Обыкновенно.
Иван Дмитриевич тяжело вздохнул, что дворник аж голову от робости втянул.
– Ну?
– Роста маленького, чуть повыше плеча будет, – дворник показал рукой, – в овчинном чёрном полушубке, шапку я не запомнил, а вот глаза такие маленькие, бегающие, словно задумал что стащить. Борода тёмная с проседью.
– Больше ничего не приметил?
– Во, – обрадовался дворник, – ногу слегка волочил, как утка.
– Это уже примета. Земляк говоришь. Сколько в семействе Степана Ивановича душ было?
– Семь.
– Семь?
– Как есть шесть, Степан Иванович, – начал перечислять дворник, – его сыновья Степан и Иван, жена Степана и их ребятишки Ванька – старший, Стёпка – средний и Гришка – младший. Итого семь.
– Семь говоришь, – повторил Иван Дмитриевич, – а убиенных—то восемь.
Глава четвертая. Убиенный под номером восемь
Дворник указал каждого из семейства Степана Ивановича, а вот о восьмом поведал, что видит—де в первый раз и никогда ранее не встречал. Околоточный пожал плечами: «Не доводилось встречать», хозяйка долго думала то ли вспоминая, то ли от нервического состояния, бросала взгляды на разбитую голову и подносила платок к лицу.
«Лишь бы чувств не лишилась», – подумал Иван Дмитриевич, глядя на побледневшую госпожу Панову.
Судебный следователь так и остался стоять во дворе, только, когда уходил, громко, чтобы слышали окружающие, произнёс:
– Господин Путилин, рапорты пришлите с посыльным не позднее трёх, нет, пожалуй, не успеете, четырёх часов.
Паспорта и иных бумаг, указывающих на личность убиенного, при трупе найдено не было. Он так и остался в бумагах, как «неизвестный мужчина сорока пяти – пятидесяти лет».
Чиновники по поручениям сидели на стульях – Соловьёв у стола, а штабс—капитан Орлов у окна, закинув ногу за ногу, коллежский асессор Волков порывался подняться, но так и остался сидеть рядом с Иваном Ивановичем.
Сам же Путилин прохаживался по кабинету медленным шагом, заложив руки за спину. Выражение лица выдавало признаки озабоченности. В такие минуты сотрудники сыскного отделения старались не мешать Ивану Дмитриевичу.
Раздался стук в дверь.
Путилин остановился, но не успел произнести ни слова, как дверь отворилась и в образовавшейся щели появилось лицо Миши Жукова.
– Разрешите, Иван Дмитрич!
Начальник сыскного только махнул рукой и продолжил вышагивать по кабинету, словно пытался что—то наверстать.
Младший помощник почти на цыпочках подошёл к свободному стулу у начальственного стола, но не посмел сесть, так и остался стоять, взявшись обеими руками за спинку.
– Господа, в данном деле много неясностей, – без предисловий начал Иван Дмитриевич, – восемь убитых, восемь, – он остановился, – притом неизвестный. Если о пропаже его не будет заявлено участковым приставам, то я боюсь, он так и останется неизвестным, хотя… Впрочем давайте по порядку, господа. Да, куда отвезли убитых?
– В Александровскую, – ответил Орлов.
– Почему не в Обуховскую?
– Иван Дмитриевич, распорядился доктор Рихтер, ведь он служит в Александровской и делать вскрытие будет там именно он.
– Понятно.
– Наверное, продолжу я, – кашлянул в кулак Жуков, прежде чем начать говорить, – убитые трудились в скорняжной артели, что находится на Бумажном канале. В артели шестнадцать человек, все из Княжевской волости Ямбургского уезда, но разных деревень. Образовали артель четыре года тому. Работали, как сказали каждый день, когда не пришёл Степан Иванович Морозов с семейством заподозрили неладное, но пришли на квартиру только на третий день.
– Чем объяснили? – нахмурился Иван Дмитриевич, так и продолжавший стоять посреди кабинета.
– Поначалу справлялись с работой сами, подумали, мало ли что могло произойти, а вот на третий день решили навестить.
– Так.
– Пришли, а там закрыто. Они сперва к дворнику, а уж потом к госпоже Пановой, владелице доходного дома.
– А дальше вам известно. Да, – спохватился Жуков, Иван Дмитриевич предпочитал не торопить сотрудников сыскного, но строго спрашивал за забывчивость, – убитый Степан Иванович Морозов, шестидесяти двух лет от роду, православного вероисповедания, как я говорил, Княжевской волости, деревни Ильеши. Приехал шесть лет тому, последние пять лет проживал в доме госпожи Пановой вместе с сыновьями Степаном, тридцати семи лет, и Иваном, тридцати двух.
– Далее.
– Жена Степана Марфа, тридцати четырёх лет, и трое сыновей: Ваня – десяти, Степан – восьми и Гриша – семи лет.
– Н—да, – Путилин прошёл к столу и сел в кресло, – восемь душ, насильственно лишённых жизни, топор с почти сгоревшей рукояткой и более ничего.
– Иван Дмитрич, – почесал нос штабс—капитан и, словно бы в издёвку, добавил, – восьмой вообще неустановленная личность.
Путилин положил руки на стол, но тут же убрал их и сам откинулся на спинку.
– О земляках что выяснил в артели? – начальник сыскного отделения повернул голову к Жукову, тот пожал плечами:
– Об этом ничего, – покраснел Миша, прикусив губу.
– Ты спрашивал?
Миша потупился:
– По чести говоря, нет.
– Вернёшься туда и разузнаешь, – Путилин нацелил в Жукова указательным пальцем, – заодно спросишь, не имел ли Морозов желания уйти из артели.
– Так точно, разрешите?
– Господин Жуков, – жёстко сказал Иван Дмитриевич, – когда же ты научишься внимательно слушать. Поначалу получи полную картину, а уж потом спеши выполнять. Иван Иванович, чем закончились ваши расспросы?
– Мне добавить, Иван Дмитриевич, к сожалению нечего, – Соловьёв поднялся с места, хотя Путилин не требовал от своих сотрудников такого, – все пять лет, что Морозовы занимали квартиру, жили особняком. Поздороваются и к себе, а иной раз и на приветствие не отвечали. Дети постоянно с ними были то в артели, когда уходили работать, то дома. Им не позволялось на улицу выходить.
– Значит и здесь ниточка обрывается. В прочем… А вы чем порадуете, Иван Андреич?
– Мне добавить нечего, – развёл руками Волков.
– Что ж, – подытожил Путилин, – нет, как говорится, худа без добра. То, что наши Морозовы были такими нелюдимыми, есть определённое преимущество.
Миша вздёрнул вверх брови, на языке вертелся вопрос, но стерпел и не стал выказывать интерес.
– У них мало знакомых и чужого они бы к себе не пустили, так?
– Так то оно так, это верно, – штабс—капитан перебил Ивана Дмитриевича, но тот даже не взглянул на Орлова, – но с другой стороны напоминает поиски иголки, прошу прощения, в стоге сена.
– Не знаю, – постучал по столу пальцем Иван Дмитриевич. – может и напоминает, но за пять, нет шесть лет жизни в столице Морозов мог и обзавестись знакомствами в Петербурге, но что—то мне подсказывает – не тот человек. Поэтому надо начинать с приезжих из деревни. Как, Миша, она прозывается?
– Ильеши.
– Вот с неё и надо, а уж потом и со всей Княжевской волости.
– Я готов, – подтянулся Жуков.
– Нет, Миша, ты не исправим, – погрозил Путилин, – я тебя на Сенной отправлю, там мне шепнули Сенька Кургузый объявился.
– Я и туда готов.
– А вы, что нам поведаете, Василий Михайлович?
– Мне кажется, Морозов действительно знал своего убийцу. Помните, что дворник говорил: Степан Иваныч похвастался переездом на квартиру и открытием своего дела? Вот, я думаю, первая ниточка, за не стоит и дёрнуть, но тау, чтобы не оборвалась. Морозов собирался что—то покупать, копил деньги, именно поэтому жил в такой нищете, откладывал каждую полушку.
– Продолжайте.
– Вот я и думаю, а не является ли продавцом тот, маленького роста в черном овчинном полушубке мужичок?
– Вполне может быть.
– И топор продавец, если его можно так окрестить, мог принести с собою.
– А как же он их обухом—то? – произнёс Соловьёв, – они, что очереди своей ждали, как быки на бойне?
– Нет, – продолжил штабс—капитан, поднимаясь со стула, – я думаю, убийца их поджидал дома и там по одному, потом оттащил кого в кровать, кого под стол, а сам хозяин вернулся последним.
– Но убийца мог украсть деньги, если знал о них.
– Мог, но подозрение в первую очередь пало бы на него, ведь вероятнее всего сделка держалась в тайне. Морозов не стал бы о ней рассказывать, то, что сказал дворнику, ради красного словца, скорее всего, вырвалось от похвальбы, что, мол, не смотри на наше нищенство, скоро, как люди заживём. Барином прозываться буду. Не более.
– В ваших словах есть здравый смысл, но это не исключает, что продавец совсем незнакомый человек Морозову.
– Нет, Иван Дмитриевич, исключает. Посудите сами, Степан Иваныч по трактирам и кабакам не ходил. В артель и домой, значит, знакомый либо волостной, либо, что вероятнее всего, деревенский.
– Может быть, вы правы, Василий Михайлович, мы можем установить в Адресной экспедиции всех приехавших из Княжевской волости.
– Можем.
– Тогда вы займитесь экспедицией, Жуков артелью, а вас я прошу заняться, – Путилин обратился к Волкову и Соловьёву, – Сенькой Кургузый, думаю, не просто так он снова вернулся в столицу. Как мне стало известно, он иногда бывает в поздние часы в небезызвестном Заведении на Сенной.
– Мадам генеральши?
– Совершенно верно.
– Сведения верны? – спросил Иван Иванович.
– Я всецело доверяю лицу, поставившему меня в известность. Только не вспугните, у него нюх волчий на засады. Господа, я прошу предельной осторожности. Убийцы – люди непонятные и им терять нечего, что душегубу с Курляндской, что Сеньке. Я же к доктору Рихтеру в Александровскую.
Александровская больница занимала несколько зданий в два и три этажа на набережной Фонтанки, выкрашенные в жёлтый цвет с белыми полосками по проёмам окон. Парадный вход находился со стороны Троицкого проспекта, маленький садик перед ним огорожен металлической решёткой, окрашенной в чёрный цвет.
Иван Дмитриевич поправил воротник пальто, который поднял во время езды, чтобы холодный ветер не хлестал колючими иголками по щекам.
Темнеет в Петербурге рано, поэтому зимняя луна серебрила упавший снег, не убранный дворниками. Проспект был пустынен. Стены Троицкого собора высились сурово и строго, потемневшими куполами сливаясь с небом, но оттого только волшебнее становился маленький палисадник, с деревьями, покрытыми белоснежными шапками, теперь приобретавшими сероватый оттенок. Причудливые переплёты окон освящались изнутри лампадами и свечами, казалось, что там, в темноте есть кто—то, зорко надзирающий за тем, что делается снаружи.
Путилин перекрестился на собор и пошёл ко входу немного неуклюжей медвежьей походкой, размахивая тростью.
Стоящий у входа привратник указал, что господин Рихтер, как привезли с Курляндской убитых, так находится в прозекторской, и вызвался проводить Ивана Дмитриевича, хотя тот и знал, где располагался кабинет, но от провожатого не отказался.
– Благодарю, – произнёс Путилин и шагнул в прозекторскую, в нос шибануло едким запахом формалина, что защипало в глазах и появились слезы.
Доктор был одет в синий халат, поверх которого накинут клеёнчатый фартук, на руках перчатки.
Иван Дмитриевич приложил руку с платком к лицу.
– Рановато вы, Иван Дмитрич, рановато, – обернулся к нему доктор Рихтер и, увидев на глазах старого сыщика слезы, криво улыбнулся, – пройдёмте, любезный, в мой кабинет.
– С превеликим удовольствием, – выдавил из себя Путилин и быстрыми шагами покинул прозекторскую.
Кабинет самого доктора был небольшим, но из—за обилия книг, занимавших три стены, казался совсем крохотным.
– Прошу, – Рихтер указал рукою на стул, – не хотите чаю? – Спросил у Ивана Дмитриевича.
Путилин покачал головою, после запаха в прозекторской он не мог вымолвить ни слова, горло стиснуло, не иначе железными тисками.
– Иван Дмитриевич, вы ждёте от меня каких—то результатов?
Путилин кивнул головой, только сейчас он смог убрать руку с платком от лица.
– Отчёт, если не возражаете, представлю завтра, все—таки восемь человек.
– Нет, господин Рихтер, мне хотелось бы узнать ваше мнение.
– Что ж? Поделиться могу своими соображениями, но добавлю, Иван Дмитриевич, что это мои соображения.
– Конечно.
– Судя по характеру ран на головах убиенных, убийца был один.
Путилин кивнул головой.
– Нанесены все в височную часть головы, смерть наступила сразу, никто из убитых никаких мучений не испытывал. Убийца, исходя из силы ударов, крепкий и при том небольшого роста. И что для вас важно, Иван Дмитриевич, левша.
– Это из каких соображений?
– Бил злоумышленник дубинкой с острым краем…
– Обухом топора? – перебил доктора Иван Дмитриевич.
– Совершенно верно, – стукнул себя по лбу Рихтер, – вылетело из головы, всю дорогу гадал, но так про топор и не вспомнил. Совершенно верно, обухом. Обычно человек бьет сверху вниз и с лёгким уклоном вправо. А здесь все нанесены с левым.
– Может, удобнее замахиваться было?
– Вот именно, – улыбнулся доктор, – ему было так сподручнее.
– Вы говорите маленького роста, а это из чего вытекает?
– Тоже из удара, у взрослых мужчин нижний край раны более вдавлин в череп, чем верхний.
– Вы хотите сказать, что они нанесены одной рукой.
– Я думаю, даже могу с полной уверенностью утверждать, что это так.
– Значит, убийца был все—таки один? – спросил вслух Иван Дмитриевич.
– Это не в моем ведении знать, – Рихтер откинулся на спинку стула с зажатой в пальцах папиросой.
– О нет, – отмахнулся Путилин, – это я себе.
– Я всегда вам готов помогать, Иван Дмитриевич, что в моих силах. На телах более ран не обнаружено, только…
– Я вас слушаю.
– Либо сам Морозов—старший, либо его сыновья с невесткой, не очень жаловали детей.
– Бедные дети, – посетовал Путилин.
– Родительская рука тяжела.
– Да. Это точно, – улыбнулся Иван Дмитриевич, припоминая детство. – Благодарю, – наклонил голову в знак прощания начальник сыскного отделения и направился к двери, – да, господин Рихтер мне хотелось бы посмотреть платье, в которых были убитые.
– Хорошо, Иван Дмитриевич, я распоряжусь, чтобы вас провели.
Глава пятая. Мелочи сыскных мероприятий…
На берегу Бумажного канала стоял деревянный двухэтажный дом, принадлежавший купцу Матвею Сутугину. Его построил в начале века его дед, который купил у екатерингофского управляющего Лукина земли, простиравшиеся вдоль канала до Петергофской дороги и включавшие в себя кроме дома и небольшой сад. К западу от особняка находились службы, а с востока – прямоугольный пруд.
За этим—то сутугинским и находился дом, в котором располагалась скорняжная артель, в которую во второй раз за сегодняшний день направился губернский секретарь Жуков, сетуя на судьбу, что приходится в свете масляный фонарей тащится, черт знает куда, и на себя за то, что сразу не догадался расспросить старшину обо всем.
И «ваньки» отказывались везти за Обводный, боязно, там то и дело пошаливали разбойнички, особенно когда стемнеет. Понаехали из волостей, хоть и пошло больше десяти лет со дня Манифеста, в столицу, а здесь их никто не ждёт, тёплых мест на всех не хватает. Что остаётся, как не за кистень или нож и на большую дорогу, кушать всем—то хочется, а жить хорошо, тем паче.
Через Ново—Калинкин мост прошёл быстро. Вдоль канала гулял ветер, то и дело бросавший в лицо поднятый с парапета колючий снег. Жуков на некоторое время остановился в раздумье – идти по Старо—Петергофскому или по набережной Обводного до Бумажной улицы, а там и до канала рукой подать.
Миша решил пройтись по набережной. Оставив по левую руку доходный дом Матвеева, с обшарпанным фасадом и кое—где с отвалившейся лепниной. Пошёл, засунув руки в карманы, где в одном нащупал рукоять пистолета. Мало ли что. Дальше саженей сто не было фонарей, только вдалеке на Лифляндской виднелся столб с круглым пятном жёлтого цвета, словно месяц спустился на землю и указует дорогу одинокому путнику.
Скоро шаг перешёл в бег, под ногами хрустел нетронутый за день снег. Только у дверей артели Миша перевёл дыхание, чтобы не выглядеть испуганной вороной, все ж таки сотрудник сыскного, каждый день с разбойниками и злодеями дело имеет.
Вытер со лба пот рукавом и постучал.
Через некоторое время его провели к старшине.
– Здравия желаю, – произнёс старшина, на его лице хотя и появилась улыбка, но какая—то вымученная, словно сквозь силу, – не с новостями ли к нам о Степане?
– К сожалению – нет, – Жуков снял с головы шапку и пригладил ладонью волосы, от чего показался старшине взъерошенным воробушком.
– Чем могу помочь? Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет, – старшина указал на деревянную скамью.
Миша посмотрел на дверь, старшина прикрыл её.
– Ежели вам так спокойнее.
– Скажи, Степан собирался уходить из артели?
– О таком не слышал, хотя чужая душа – потёмки, а Степан ещё тот был, от него лишнего слова не допросишься.
– А работником каким он был?
– Вот только хорошее сказать и могу, что сыновья, что сам, мастеровые, рукастые. У них всякое дело спорилось.
– Все—таки что—то он рассказывал?
– Ну, я говорю, что от его зимой снега не допросишься, не то, что слова.
– Так ничего не рассказывал?
– Нет, вот помню в один раз мы с ним в трактир зашли, прижимистым Степан был, каждую копейку считал, вот говорю, зашли в трактир, тогда он много зелья принял. Так вот поведал он мне, что мечта у него трактир купить и стать хозяином.
– Трактир, говоришь?
– Так, а больше все молчком.
– Земляков княжевских в столице много?
– Не так, чтобы очень, но есть немножко. Вот у нас вся артель из волости.
– А ещё?
– Дак мы не встречаемся, а в деревнях давно не были, кто знает, может, и приехали.
– Из тех, что давно сюда перебрались?
– Не могу сказать.
– К вам в артель мужичок маленького роста с темной бородой с проседью не приходил?
– Мил—человек, – засмеялся старшина, – да так полгорода ходят, каждого не приметишь.
– Он ещё ногу подволакивает.
– Нет, не припомню.
– Хорошо, – Жуков, так и не присевший на скамью, пошёл к выходу, одевая на ходу шапку.
– Вот что, мил—человек. – раздался голос старшины, когда Миша взялся за ручку, – вспомнил я. У нас из земляков, кто пораньше приехал, знаю одного, так он трактир содержит на петербургской стороне.
– И как его зовут, – заинтересовано произнёс Жуков.
– Дорофей Дормидонтыч Ильешов.
– Говоришь трактир на Петербургской?
– Так точно, называется «Ямбург».
– Давно его видел?
– Так почитай года три—четыре, у нас общих дел нет так, что… А к нему ездить далеко и времени не хватает.
– Понятно, а больше таких нет знакомых?
– Больше нет, как на духу.
– Значит, Степан замкнутым был?
– Я ж говорил, как перст, кабы не сыновья…
Будь Миша повнимательней, он бы заметил, что на Бумажной улице за ним пристроился человек, перебегавший от дерева к дереву тихими шагами, не одна льдинка под ним не треснула, словно парил над землёю.
Губернский секретарь остановился на Обводном в нерешительности: до Лифляндской ближе, но там никогда «ваньку» не словишь, а до Старо—Петергофского хоть и подальше, но он более оживлённый. Жуков повернул направо и заспешил. Ему хотелось исправить сегодняшнюю оплошность и ему хотелось самому отправиться в трактир «Ямбург», присмотреться, где стоит, как хозяин выглядит и чем дышит. Может, что и узнать удастся, глядишь и кончик верёвочки в руках почувствуешь.