Анахронизм. Стёртый
- -
- 100%
- +
Тут с ним обошлись куда человечнее.
Храпов тем временем открыл дверь и вызвал помощника — молодого человека в форме, — и тот проводил Бельского в небольшую комнату с койкой, столом и окном, выходящим во внутренний двор. Бельский сел на койку и закрыл глаза.
«Держаться.»
Комната была мала, но чиста. Койка, стол, стул. Окно, выходящее во внутренний двор, — прямоугольное, без переплёта, с огромнейшим стеклом неестественно прозрачным, без единого пузырька или волны. На столе — ничего. На стенах — ничего. Бельский оглядел помещение, как осматривал бы каюту, выделенную ему на незнакомом судне: запомнил расстояние от двери до окна, отметил отсутствие видимых запоров, прикинул толщину стен, ширину оконного проёма.
Затем сел на койку. Пружины отозвались непривычно, но не неприятно. Он снял сапоги — с трудом, потому что кожа разбухла и задубела. Поставил их рядом с кроватью, ровно, носками наружу. Привычка. Размотался и убрал обмотки в сапоги.
Теперь он сидел босиком на казённой койке, в рваном мундире, и слушал тишину.
Тишина была странной. Не деревенской — без сверчков, без ветра, без петухов или далёкого лая. И не городской — без цокота копыт, без криков ночных сторожей. Вместо этого — низкий, почти неслышимый гул, пронизывающий стены. Как будто огромный зверь дышал где-то под землёй, и эхо его гуляло меж стенами высоких, словно сосны, домов.
Бельский закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл.
Нет. Это не сон. Он не проснётся в своей постели на Васильевском. Не услышит, как Анна зовёт его к завтраку. Не увидит Дашеньку, бегущую по коридору с бумажным корабликом в руках.
Он сжал кулаки, накрепко, затем резко разжал.
— Хорошо, — сказал он вслух. — Раз так — осмотримся.
Он встал и подошёл к двери. Ручка была металлическая, изогнутая, без привычной круглой розетки. Он нажал — дверь открылась. Не заперто. Храпов сдержал слово: это не камера.
Бельский закрыл дверь — пока с ним по совести, он тоже не будет бесчинствовать. Огляделся. Рядом, в стенной нише, обнаружилось то, что он принял за умывальную комнату.
Он вошёл и огляделся. Плитка. Белая, гладкая, без единого шва. Раковина. Над раковиной — блестящая трубка с какой-то насадкой на конце. Кран? Но где рукоять, где винт?
Он поднёс руку к насадке — и из неё хлынула вода.
Бельский отдёрнул руку. Вода перестала.
Он замер. Снова поднёс руку. Вода потекла опять — ровная, тёплая, чистая, течёт беззвучно. Он убрал руку. Вода иссякла.
— Водопад по мановению руки, — пробормотал он. — Как в сказках про царя Соломона.
Он умылся. Лицо мыл долго, тщательно. Смыл пыль и химическую горечь. Вода была мягкой — не такой, как невская, без привкуса железа. Он попил прямо из-под струи, набирая в ладони. Не родник, но приятная.
И только после этого Бельский разглядел своё лицо в зеркале над раковиной.
Из зеркала смотрел человек, которого он не сразу узнал. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с пробивающейся щетиной. Мундир висел мешком. Золотое шитьё потускнело.
— Ну здравствуй, Александр Платонович, — сказал он своему отражению. — Хорош же ты.
Вернувшись в комнату, он подошёл к окну.
Внутренний двор был пуст. Фонари освещали мостовую. Ну как мостовую Не бывает таких мостовых. Ровный, серый камень, как шершавое стекло. Без булыжников, лишь кое-где в трещинах, но явно от усталости, это не укладочные швы. Да и не принести сюда, во двор, такую громаду камня. Стало быть, или не камень, или выложили непостижимым ему способом.
Где-то далеко, за крышами, поднимались к небу стеклянные колоссы. Ночью они выглядели иначе.
Днём они подавляли своей высотой, своей геометрической невозможностью. А ночью... Светились. Все. Тысячи огней горели внутри них, и башни казались не зданиями, а гигантскими светильниками, поставленными неведомым великаном. Некоторые огни горели ровным белым светом, другие — жёлтым, третьи — мертвенно-голубым. И все вместе они создавали картину такой красоты и такого чуждого величия, что у Бельского перехватило дыхание.
«Как звёзды, — подумал он. — Мои потомки сделали звёзды у себя под ногами.»
И тут же накатило:
«И зачем теперь им я? И что они построили — рай или ад?»
Ответа не было. Только гул. Только огни.
Он отошёл от окна, встал на колени посреди комнаты. Пол был холодный, и это было правильно.
Он молился. Как привык молиться в море, перед боем, перед допросом — коротко, без лишних слов, но всем существом.
— Отче наш, сущий на небесах да будет воля Твоя яко на небеси и на земли
Слова текли привычно, но сегодня они звучали иначе. Не как просьба о защите. Как отчёт.
— и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.
Он замолчал. Потом добавил, уже не по канону, шёпотом:
— Господи. Я не знаю, зачем Ты привёл меня сюда. Я не знаю, что Ты от меня хочешь. Но я здесь. И я ещё жив. Дай мне понять, что делать дальше. Аминь.
Он перекрестился и остался на коленях. Глаза были закрыты.
— Анна Сергеевна, душа моя, — сказал он тихо. — Прости меня, грешного. Я не вернулся к обеду.
В горле встал ком. Он сглотнул.
— Дашенька. Солнышко моё. Ты уже научилась писать, я знаю. Ты, наверное, стала красавицей. Ты, наверное, была счастлива. Прости, что папенька не увидел.
Он замолчал. Слёз не было — он не умел плакать. Но где-то глубоко внутри, под флотской выучкой и офицерским достоинством, что-то оборвалось и упало в темноту.
Он дал себе минуту. Ровно минуту. Потом встал.
— Всё, — сказал он. — Хватит.
Он снова сел на койку и стал думать.
Храпов дал ему двое суток. После этого — другое ведомство. Какое? Что они делают с людьми без документов? Сажают в дом умалишённых? Отправляют в пустынь? Высылают за море? Он не знал. Но он понимал одно: если он не докажет свою полезность, его наверняка запишут в умалишённые и запрут.
Значит, нужно доказать.
Чем он может быть полезен людям этого времени? У них есть машины для печати документов и вытаскивания их из неведомых архивов — за секунды. У них есть цветная светопись в каждом кармане. У них есть самобеглые повозки, несущиеся со скоростью ветра, и вода, текущая по мановению руки. Что может предложить им он? Человек, чьи знания устарели двести лет назад?
Он закрыл глаза и стал перебирать, как чётки, свои навыки.
Навигация и мореходка? Здесь наверняка давно уже нет парусного флота — хотя бы потому, что первый угольный пароход уже ходит ходил до Кронштадта и обратно во времена Бельского. Местные, наверное, над водой летают, как летучие рыбы.
Картография? У них, наверное, карты самого дна морского.
Такелажное дело? Смешно. Погрузочные работы? Ещё смешнее.
Опросы и допросы? Вот это разве что.
Он умел разговаривать с людьми. Умел слушать. Умел замечать, когда человек лжёт, — по движению глаз, по дыханию, по тому, как он держит руки. Этому его учил старый следователь Крюков, ещё в Адмиралтействе, и этому его научила служба на флоте, где одно неверное слово могло стоить жизни, а нижние чины даже не офицера, а мать родную оболгут — не поморщатся.
Бельский открыл глаза.
— Дело, — сказал он вслух. — Мне нужно дело. Связанное с опросами. У местного дознавателя, или как тут его называют, наверняка есть что-то, на что он и его люди махнули рукой. По-другому не бывает.
Завтра утром он попросит Храпова дать ему это дело. Под контролем. Под присмотром, хоть под кандалами — как угодно.
Если нет — что ж. Он хотя бы попытался. Решено.
Он лёг на койку, не раздеваясь. И уснул так, как привык — быстро и крепко.
ГЛАВА ТРЕТІЯ. Гильза
1
Бельский проснулся затемно, по флотской привычке. Несколько секунд лежал неподвижно, восстанавливая картину мира: тело помнило, где оно, но разум ещё цеплялся за обрывки сна — невская вода, крик писаря, лицо Анны. Он сморгнул и сел на койке. Пружины скрипнули, но не жалобно, а по уставу. За окном серело осеннее, как он теперь знал — октябрьское небо, подсвеченное снизу огнями города.
Он привёл себя в порядок — насколько позволяли обстоятельства. Умылся над раковиной. Мундир был безнадёжен, но он одёрнул его, поправил эполет, висевший на нитке, и пригладил волосы ладонью.
Еще полчаса ничего не происходило, и он просто сидел на койке, как на стуле.
Наконец в дверь постучали. Не Храпов — другой человек, моложе, в такой же тёмно-синей форме.
— Бельский? Александр Платонович? На помойку.
— Простите?
— Выходим на санитарную обработку. Раз в сутки положено.
Бельский кивнул. Имя и отчество — уже неплохо. Храпов, видимо, оставил распоряжения.
— Позвольте вопрос: Игнат Андреевич у себя?
— Будет позже, — ответил молодой, но тут же добавил, заметив, как Бельский напрягся: — Он знает. Вас проводят и обратно.
Бельский вышел в коридор. И сразу заметил: у двери, которую ночью никто не запирал, стоял ещё один человек в форме. Не охранник с дубинкой — полицейский офицер, судя по значкам на плечах. Стоял спокойно, руки за спину, но сам факт.
«Значит, всё-таки под присмотром, — подумал Бельский. — Дверь не запирали, но коридор стерегли. Разумно. Я бы сделал так же».
Его провели в душевую — кафельную комнату с несколькими кабинками, закрытыми удивительными шторками — вроде как бумажными, но по сути — из тончайшей не мокнущей парусины, что ли. Пахло чем-то едким, отдалённо напоминающим мыло. Молодой выдал ему полотенце, стопку чистой одежды — серую, казённую, без погон — и указал на кабинку.
— Ваше заберём в чистку. Если ещё что от него осталось.
Бельский хотел возразить — мундир был последней нитью, связывающей его с прошлым. Но осёкся. Мундир действительно был грязен и рван.
— Хорошо, — сказал он. — Только прошу: ничего не выбрасывать.
Молодой пожал плечами и вышел за дверь. Бельский остался один.
2
Вода в душе, опять же, как в сказке, была или горячей, или холодной, или какой пожелаешь. Поначалу Бельский не понял, что температуру можно менять. Стоял под горяченной — чуть не сварился. Но самостоятельно разобрался с кранами, благо уже понял, как тут что не то, чтобы работает, а как задумано. И встал под тёплыми струями, закрыв глаза, чувствовал, как смывается не только грязь — усталость, страх, тошнота прошедшего дня. Клубился пар с пола, поднимался под потолок и куда-то уходил, будто приглашенный. Бельский огляделся по сторонам, никого не заметил и перекрестился.
Потом оделся в казённое. Исподнее — удобное, не особо просторное, но ткань, словно вторая кожа, тянется, не жмёт. Серая рубаха, серые штаны. Мягкая материя, рубаха без пуговиц — вместо них какая-то мудрёная застёжка, напоминающая зубчатую рейку. Бельский повертел в пальцах эту конструкцию и был вынужден расписаться в невежестве, обратившись к местному. Ему помогли, назвав застёжку молнией. Бельский сам понял, почему — закрывалась она и в самом деле быстро. Будь такое на корабле — подъём с тревоги по боевому можно было бы сократить как минимум на полминуты.
Пришел ещё один офицер. В одной руке — мундир Бельского, упакованный в странный прозрачный мешок. В другой — маленький металлический цилиндрик. Тот самый, что Бельский нашел в первые минуты осознания себя живым. И сунул в карман, не задумавшись, зачем.
Первый из конвоиров, который объяснял Бельскому про застёжку-молнию, глянул на вошедшего.
— Что там?
— Вот, — второй показал цилиндрик. — В кармане было.
Первый подошёл и забрал латунный предмет. Повернулся к Бельскому:
— Что это? — Голос его изменился: меньше вежливости, больше настороженности. — То есть откуда это?
— Нашёл, — спокойно ответил Бельский. — В котловане, из которого вылез.
Молодой посмотрел на цилиндрик, потом на Бельского.
— Ждать здесь.
Он вышел, плотно закрыв дверь за собой. Бельский услышал, как снаружи встал тот самый второй, что принес цилиндрик.
«Вот как, — подумал он. — Теперь уже под охраной».
Он сел на скамью и стал ждать. Голова всё ещё соображала с трудом, но все-таки соображала. Он хорошо понял, что полицейские узнали эту латунную штучку. И им это явно не понравилось.
3
Прошло около часа. Бельский успел перебрать в уме возможные варианты, но ни один не казался вероятным. Когда дверь отворилась, на пороге стоял Храпов. Лицо его было бесстрастным — так смотрит человек, принявший решение. Не окончательное, но решение.
— Александр Платонович. Пройдёмте.
Их привели в иное помещение. Меньше прежнего, без окон, со стенами, выкрашенными в скучный серый цвет. Стол, прикрученный к полу. Лампа под потолком. Бельский сразу узнал допросную. И хотя внутреннее убранство отличалось от привычного ему, суть оставалась неизменной: это место для получения ответов.
Храпов сел напротив. Извлёк из кармана прозрачный пакет — Бельский до сих пор не мог взять в толк, из чего сделана эта невесомая оболочка, — и положил на стол тот самый цилиндрик, найденный в котловане.
— Ваше? — спросил подполковник.
— Так точно.
— Знаете, что это?
— Никак нет.
— Это гильза, — сказал Храпов. — Объяснять, что такое гильза, нужно?
— Извольте.
Храпов объяснил — толково, без лишних слов. Бельский слушал, не перебивая, кивком принимая концепцию.
— Соединить снаряд с метательным зарядом в едином корпусе — идея здравая, — отозвался он. — В моё время подобные изыскания велись. Французы, помнится, предлагали нечто подобное. Но в данном исполнении идея порочна.
Храпов прищурился:
— Поясните.
— Охотно. Позволите? — Бельский указал на пакет.
Он взял предмет двумя пальцами, поднёс к глазам. Храпов не прервал его, лишь следил с интересом взявшего след пса.
— Я офицер флота, Игнат Андреевич, — негромко начал Бельский. — Знаком с артиллерийским делом не понаслышке. Если это, как вы изволили выразиться, гильза термин, полагаю, немецкого корня? Так вот, если внутри должен был находиться порох
Он принюхался. Запах гари присутствовал, но был непривычно кислым, «тонким», лишенным грубой селитряной основы оружейного пороха.
— Эта оболочка должна выдерживать колоссальное давление газов при воспламенении, — Бельский провел пальцем по донцу. — Наибольшее напряжение приходится на эту часть, на «юбочку». Здесь стенки должны быть максимально усилены.
Он повернул цилиндрик боком:
— А здесь мы видим иное. Ёмкость сего сосуда я оцениваю в полтора-два золотника пороха. В таком калибре для придания снаряду должной убойной силы этого объёма недостаточно. Но если, паче чаяния, зарядить его под завязку, давление газов мгновенно превысит предел прочности этой латуни, тонкой, как писчая бумага. Камору разорвёт, а стрелка изувечит осколками. Это очевидно любому, кто хоть раз видел разобранную пушку.
Бельский перевернул цилиндрик:
— И главное — отсутствие запала. Здесь нет ни запальной трубки, ни капсюля, если не считать за таковой вот это бесцельное глухое отверстие, — он коснулся пальцем центра донышка гильзы. — Это просто латунная трубка, в которой кто-то сжёг некий химический состав. Скорее, это часть механизма, нежели боезапас.
Он положил пакет на стол. В допросной повисла тишина. Храпов смотрел на Бельского, затем перевел взгляд на гильзу.
— Вы это прямо сейчас просчитали? На глаз?
— Не на глаз, — отрезал Бельский. — Согласно Наставлению об артиллерийской службе императорского флота Его Величества. Оружейник, работающий «на глазок», — это покойник, а его расчет — братская могила.
Он осекся, осознав резкость тона, и поднял глаза на подполковника:
— Прошу извинить, Игнат Андреевич.
— Вы инженер? — Храпов продолжал вертеть гильзу, словно пытаясь увидеть в ней то, что увидел Бельский.
— Я знаю физику, — пожал плечами Бельский. — И баллистику. Этого достаточно.
Храпов откинулся на спинку стула. Долго изучал человека напротив: в казенном обмундировании, босого, изможденного, но с выправкой и познаниями в оружейном деле.
— Александр Платонович, — сказал он наконец. — Примите извинения за резкость. Мои люди привыкли к обману. Но то, что вы сейчас произнесли это либо блестящий розыгрыш, либо я даже не знаю, как это назвать.
— Я не комедиант, — Бельский позволил себе легкую улыбку. — Я кадровый офицер. И умею мыслить логически. Вот и всё.
Подполковник молчал, обдумывая что-то свое. Бельский понял — момент настал.
— Дайте мне возможность доказать свою полезность. У вас наверняка есть дело, зашедшее в тупик — такие в столе дознавателя найдутся всегда. Позвольте мне взглянуть. Если я окажусь бесполезен — без возражений последую в то ведомство, куда вы намеревались меня передать. И буду премного благодарен за ваше участие. Слово офицера.
Храпов помедлил, убрал гильзу в пакет и поднялся. Бельский немедленно вскочил, вытянувшись в струнку.
— Подождите здесь, — бросил Храпов и вышел.
4
Прошло ещё полчаса. Бельский оставался в допросной, но дверь больше не запирали. Кто-то принёс ему обувь — мягкие, черные, высокие башмаки с хитрой шнуровкой. Под них — короткие чулки, закрывающие ступню и часть голеностопа. Тоже мягкие, тянущиеся. Они наделись, как вторая кожа. Справившись со шнуровкой и встав на ноги, Бельский тотчас почувствовал себя человеком.
Из коридора доносились голоса: Храпов с кем-то переговаривался — сначала отрывисто, затем тише, вкрадчивее. Долетали обрывки: «...говорю тебе, Алиса, он не похож...», «...просто посмотри, это твоя тема, не моя...».
Затем послышались шаги. Двое. Один — тяжёлый, размеренный (Храпов). Второй — быстрый, чёткий, с узнаваемым ритмом военного строя.
Дверь открылась.
На пороге стояла... женщина. Бельский поднялся автоматически, по привычке, выработанной годами службы, — и замер, не в силах скрыть замешательство.
На ней была та же тёмно-синяя форма, что и на Храпове, но полоски со значками, заменявшие здесь эполеты, выглядели иначе. Звезда одна, а просветы зеленые, не красные, как у Храпова. И те же скрещенные шашки на золочёных пуговицах. Военное братство, если судить геральдически.
И женщина. Оттуда.
Или Бельский в конец сошел с ума, или геральдика здесь врала, или же В его голове возникла догадка, что в будущем женщины воюют вровень с мужчинами. Это хоть что-то объясняло. И ещё Бельскому показалось, что хоть звезд на эполетах женщины меньше, но классным чином она вряд ли уступала полковнику.
И внешность у неё была жесткая, не чета круглолицему Храпову. Женщина была высока, сухощава и с короткой стрижкой, словно после болезни. Лица не назвать красивым — скорее, оно было острым, как лезвие клинка. И тонкий шрам над левой бровью. Не с детского озорства, и не от девичей неосторожности.
Грубый шрам. Боевой. А взгляд — прямой, оценивающий. Офицерский.
Его догадка, что женщины тут служат, наполнялась плотью.
— Младший советник Корецкая, — представилась остролицая дама. — Алиса Валерьевна. Следственный Комитет.
Женщина. Советник. Следователь, то есть военный дознаватель, надо полагать.
В его мире женщина не могла быть офицером. Не могла вершить правосудие. Не могла командовать мужчинами. Женщина в армии — это нарушение порядка вещей. И всё же — вот она, здесь. Храпов смотрит на неё как на равную. Именно так — как на равную, без тени снисхождения.
И снова сознание кольнула мысль — колючая, как искра: «Меня разыгрывают. Это невозможно». Но тут же вспомнилось: «Она вошла как офицер. Шаг твёрдый, разворот плеч — строевая выучка. Нет, это не комедия».
И как ересь, как крамола в оболочке разума, подтверждение догадки: «Да, женщины тут воюют».
Он справился с собой. Каблуки щёлкнули — рефлекс, который не вытравить даже двумя столетиями разлуки с флотом.
— Капитан-лейтенант Бельский, — произнёс он. — Александр Платонович. Честь имею.
Помешкав долю секунды, он добавил — потому что промолчать означало бы изменить самому себе:
— Прошу прощения, сударыня, но мне непривычно обращаться к даме как к старшему по званию. Если я допущу неловкость — прошу снисхождения.
Корецкая приподняла бровь и перевела взгляд на Храпова.
— Подполковник, — произнесла она. — Вы ничего не перепутали? Мне казалось, вы сказали: у вас сидит «подозрительный тип».
— Уже нет, — отозвался Храпов. — Подозрительный тип оказался экспертом по баллистике, который никогда не видел «Осы», но разобрался в ней за минуту.
— Осы?
— Травмат, — объяснил Храпов. — Чопики из охраны стройки. На них уже жаловались за грохот по ночам. Отработаем. Спасибо этому — теперь у нас гильза.
Корецкая вновь посмотрела на Бельского. Долго, изучающе. Затем села на стул напротив.
— Садитесь, — сказала она. — И рассказывайте. Всё. С самого начала.
Бельский опустился на стул. Спину держал прямо, струной. Взгляд — твёрдо в глаза собеседнику.
— Прежде чем я начну, позвольте узнать: как мне должно к вам обращаться, чтобы не нарушить ни чинопочитания, ни простой вежливости к даме?
Женщина усмехнулась, переглянувшись с Храповым.
— Подполковник, у вас тут, в ЦАО, все задержанные такие изысканные?
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Высокій грѣхъ
1
Объяснительную записку он писал весь день, до самого вечера. Старательно изводил бумагу: благо, недостатка в ровно порезанных, ослепительно белых листах не было — ему выдали стопку, которой хватило бы на три тома мемуаров.
Хуже обстояло дело с пером. Прозрачный гранёный цилиндр писал вязко, густым, пачкающим составом, напоминающим синий дёготь. Инструмент не реагировал на нажим, портил почерк и вызывал у Бельского глухое раздражение. Стопка забракованных листов росла, соревнуясь по высоте с годными.
К обеду, когда принесли завёрнутую в прозрачный (снова!) тонкий материал еду, он всё же высказал нарекания к писчему инструменту. Удивительно, но к просьбе прислушались. После трапезы, больше похожей на сухой паёк, ему выдали иное перо — тоже необычное, но пишущее привычными жидкими чернилами, хоть и синими. Дело пошло веселее: чернила сохли мгновенно, не требуя промокательной бумаги, а перо отзывалось на силу руки с похвальной охотой.
К шести часам пополудни, когда небо за окном окрасилось в багровые тона, в комнату постучали. В дверях появилась Корецкая. Полицейский, дежуривший в коридоре, что-то негромко сказал ей, усмехнулся и закрыл за женщиной дверь.
Бельский поднялся, вытянувшись в струнку. Оглядел новый облик младшего советника юстиции — и замер.
Теперь она напоминала не мифическую амазонку, а женщину из тех, что в его время именовали куртизанками. Откровенный, обтягивающий ноги брючный наряд сменился коротким, чуть ниже колен, платьем. Чёрным, как безлунная ночь. Оно облегало фигуру так плотно, словно было второй кожей, и при каждом движении мягко струилось, подчёркивая все линии тела.
Бельский приказал себе не думать о нравах этого века. Он здесь — чужак, чей устав в чужом монастыре не имеет силы.
— Здравствуйте, капитан-лейтенант, — произнесла она и первым делом бросила взгляд на стопку исписанных листов. — Кажется, у вас талант писателя.
— Добрый вечер, госпожа младший советник, — ответил он, сохраняя выправку. — Велено изложить во всех подробностях — выполняю.
— Перьевой ручкой? — она кивнула на инструмент. — А чего гусиное перо не попросили?
— Испрашивал. Вручили это. Пользовал с удовольствием и признательностью. Качественная вещь, доложу вам.
— И дорогая, — в голосе Корецкой промелькнула улыбка, хоть лицо осталось серьёзным. — Будь у Толстого такое, он бы не три тома «Войны и мира» написал, а все шесть. Правда?
Бельский пожал плечами. Писателя Толстого он не знал. Более того, подобно большинству сослуживцев, он не питал пиетета к творчеству литераторов-многотомников, о чём и сообщил — со всей своей офицерской прямотой.
— Хорошо-хорошо, — отозвалась женщина. — Не спорю. Но я не литературу обсуждать пришла. Я получила добро забрать вас на вечер. Собирайтесь, Александр.
Бельский хотел было поправить её, напомнить о своём отчестве, но передумал. Она — офицер, пусть и в чине советника. А он здесь лишь гость, чьё положение весьма шатко.
— Мне потребна одна минута, госпожа. И я буду в полной готовности.
Корецкая кивнула и вышла. Резко, по-деловому, совсем не в соответствии со своим вызывающим нарядом. Бельский, дождавшись, пока дверь закроется, тут же отвёл взгляд — со спины платье почти полностью открывало лопатки, — и повернулся в угол, который сам назначил «красным».
Он начал молитву за успех предстоящего дела.
2
Бесноватыми повозками, которые напугали его у котлована, оказались самобеглые экипажи — без лошадей и кучера. Управлять ими полагалось самостоятельно. Судя по тому, как уверенно с этим справлялась Корецкая, искусство сие было не из сложных. Дама-дознаватель сидит себе слева, вращает небольшой гладкий штурвал — и машина следует заданному курсу. Всё как на корабле, только вместо воды — тот самый удивительный серый камень. Гладкий, ровный, лишь изредка дающий малую волну или дрожь от неровностей.