Лётчик-испытатель - 2

Они морщились, но записывали. В третьем ознакомительном полёте я впервые поймал то самое чувство, ради которого, наверное, и вернулся в Ахтубинск.

Я вспомнил.

Не просто то, как машина летала раньше. Я вспомнил тот день, когда нарушил протоколы. Когда пошёл дальше утверждённой программы, потому что понял: если сейчас не сделаю шаг за край, никто не узнает, где у этой махины настоящая граница.

Тогда меня потом ругали. Кричали. Писали рапорты. Грозили отстранением. Говорили, что лётчик-испытатель не имеет права превращать государственный проект в личный эксперимент.

Всё это было правильно. И всё это было неполно. Потому что иногда протоколы пишутся для машины, которую люди себе представили. А в воздух поднимается машина настоящая. И настоящая машина может оказаться другой.

Тогда, нарушив протоколы, я впервые увидел, что «Гроза» не просто опасна. Она недопонята. Её нельзя было доводить по бумаге. Её надо было слушать в воздухе.

Теперь, в новых ознакомительных полётах, я осторожно возвращался к тем ощущениям. Не ради бравады. Не ради того, чтобы доказать свою прежнюю правоту. Просто нужно было снова войти в её характер. И чем больше я летал, тем меньше боялся оглядываться назад.

Прошлое не исчезло. Погибшие не воскресли. Ошибки не стали меньше. Но страх перед ними начал уступать место работе. А работа — лучший способ не сойти с ума от памяти.

После серии ознакомительных полётов меня вызвали на большое техническое совещание.

В зале собрались конструкторы, инженеры отдела управления, специалисты по силовой установке, аэродинамики, материаловеды, представители службы безопасности и полковник Соколов. На столе лежали распечатки телеметрии. На экране висела схема машины, утыканная цветными отметками.

Я вошёл, сел, дождался, пока они закончат внутренний спор, и сказал:

— В общем машиной я доволен.

В зале стало тише. Похвала от лётчика-испытателя звучит редко, поэтому инженеры всегда сперва пугаются: не подвох ли?

Я продолжил:

— Но нарекания есть.

Вот теперь они расслабились. Это было им понятнее. Соколов откинулся на спинку кресла.

— Слушаем, товарищ подполковник.

Я поднялся и подошёл к схеме.

— Первое. Медленно набирает скорость на малых высотах.

Кто-то из двигателистов сразу потянулся к блокноту.

— Второе. Ниже тысячи метров теряется острота пилотажа. Машина тяжелеет. Руление в воздухе становится вязким. Не критично, но для истребителя — плохо.

— Она не совсем истребитель, — осторожно заметил один из конструкторов.

Я повернулся к нему.

— Вот когда вы решите, что именно вы строите, тогда мне будет проще говорить. Пока вы позиционируете это как боевую машину, способную вести манёвренный бой и работать на сверхскоростях. Значит, я оцениваю её как машину, которая должна выжить и убить противника, а не красиво выглядеть на докладе.

Инженер замолчал. Я снова указал на крыло.

— Третье. Керамика на нижней части крыла. Та самая, которая должна защищать машину на полётах выше пяти Махов. Она слишком хорошо защищает.

Материаловед нахмурился.

— Слишком хорошо?

— Да. Она не даёт топливу для «трубных» двигателей разогреться до необходимых четырёхсот градусов. Ниже этой температуры топливо просто не воспламеняется. В итоге мы летим буквально с двумя видами топлива: высокотемпературным и низкотемпературным.

Они переглянулись. Это они знали. Но одно дело — знать по расчётам, другое — услышать от человека, который сидит в кабине и понимает, что один неверный переход режима превращает самолёт в падающий кусок металла.

— Сделать керамику тоньше? — спросил кто-то.

Я покачал головой.

— Упадут термозащитные свойства.

— Дополнительные нагреватели топлива?

— Тоже не вариант. Если они будут повреждены или выйдут из строя, машина камнем рухнет вниз. На таких скоростях обычные турбореактивные двигатели просто не запустятся, если я потрачу низкотемпературное топливо. Набегающий поток воздуха, конечно, трением разогреет турбину до нужной температуры, но пока она раскрутится, лопатки разрушатся.

В зале стало совсем тихо. Соколов смотрел на схему, не моргая.

— Ваше предложение? — спросил он.

— Я лётчик, товарищ полковник. Не конструктор.

— Но вы уже подумали.

— Подумал.

Я постучал пальцем по нижней поверхности крыла на схеме.

— Вам нужно не просто защищать крыло от нагрева. Вам нужно использовать этот нагрев. Пропустить топливные каналы прямо сквозь защитный слой. Как в автомобильном радиаторе, только наоборот. Там жидкость уносит тепло. Здесь топливо будет его забирать и разогреваться до нужной температуры.

Один из молодых инженеров поднял голову.

— То есть охлаждение керамики и подогрев топлива одним контуром?

— Именно.

Материаловеды сразу начали спорить между собой. Кто-то говорил про пористость, кто-то — про термоустойчивый состав, кто-то — про риск микротрещин. Двигателисты потребовали расчёт перепада температур. Аэродинамики вспомнили, что любые изменения поверхности могут повлиять на обтекание.

Я сел обратно. Теперь работали они. И это было правильно. Я не инженер. Я пилот. Лётчик-испытатель. Дайте мне машину — и я скажу, полетит она или нет. Дайте мне поведение в воздухе — и я скажу, где она хочет убить пилота. А как сделать так, чтобы не убила, — это уже их работа.

Решение действительно взяли из автомобильной промышленности.

Керамику заменили. Сделали новый слой, через который пустили каналы топлива. Получалось двойное действие: нижняя часть крыла охлаждалась, а топливо для «труб» нагревалось до необходимой температуры. Не идеально, не окончательно, но уже не слепой компромисс между перегревом корпуса и отказом двигателей.

И вот после всех этих доработок наступил день сверхвысот и сверхскоростей.

Я вошёл в ангар — и остолбенел. Передо мной стояла не та машина, к которой я начинал привыкать. Тот, кого я считал пусть ещё грубым, пусть тяжёлым, пусть опасным, но работягой и хорошим партнёром в работе, исчез. Передо мной стояло что-то другое. Самолёт был чёрным.

Абсолютно чёрным — от носа до кончиков хвоста. Не матовым, не угольным, не пятнистым, как раньше, когда корпус открыто показывал плетение композита, титановые детали и керамотекстолитовые вставки. Теперь вся махина сверкала глубоким лаком, будто бок представительского лимузина.

Чёрная, гладкая, холодная. И невероятно живая.

— Что это? — спросил я, не отрывая взгляда.

Один из инженеров, явно наблюдавших за моей реакцией, ответил с плохо скрываемой гордостью:

— Специальное абляционное покрытие на основе термоустойчивого лака. Будет спасать машину на больших скоростях.

— Насколько больших?

Он улыбнулся.

— А вот это вам и предстоит выяснить, товарищ подполковник.

Я медленно пошёл вокруг машины.

Раньше, когда я касался её рукой, пальцы чувствовали переходы: здесь композит, здесь металл, здесь термопластик, здесь керамика. Самолёт был как карта собственной конструкции. По нему можно было читать историю его сборки.

Теперь я вёл пальцами по ровному зеркалу. Никаких швов на ощупь. Никаких грубых переходов. Только гладкая чёрная поверхность, в которой отражался свет ангара.

«А ты повзрослел, малыш», — промелькнуло в голове.

Горло неожиданно перехватило. Я остановился у носовой части и прикинул скорости. Если покрытие выдержит перегрев… если топливные каналы в керамике сработают… если «трубы» запустятся так, как обещают… если планер не начнёт петь смертельную песню на пяти Махах…

Слишком много «если». Но именно из этих «если» и состоит испытательная работа.

— Я справлюсь, — сказал я себе.

Они называли это истребителем. Но масса и инерция никуда не денутся. Сто тридцать две тонны. Пока что без полной боевой нагрузки. А оружие? А ракетно-бомбовая подвеска? А запас топлива при реальной задаче? Даже если планер выдержит — выдержит ли пилот?

Вот это и предстояло выяснить. На себе.

Я поднялся в кабину уже в высотном костюме, больше похожем на облегчённый космический скафандр. Решили не рисковать. На таких высотах и скоростях герметизация кабины была не просто удобством. Она была границей между жизнью и мгновенной смертью.

Шлем закрылся с мягким щелчком. Мир стал тише, глуше, уже. В гарнитуре ожила связь.

— Пайк, меня слышно?

— Слышу.

— Для вашего удобства и скорости используем позывной ТТ.

— Чётко и ясно. Позывной принял. Позывной ТТ.

Пауза. Потом в гарнитуре раздался голос Соколова:

— Пайк, машина сырая пока. Не довели до ума пилотирование и скорость. Ещё работать и работать. Не геройствуйте. Просто разгоните нашу крошку и сядьте сами.

Я замер. Вот зря он это сказал. «Сядьте сами». У нас так не говорят. Мой дед, летавший ещё на МиГ-29, всегда говорил иначе: «Экипаж сел».

Возможно, это было нарушением правил. В истребителе экипаж один человек. Но дед говорил не только за себя. Он говорил за себя и за машину. Истребитель был его напарником. Если оба вернулись целыми — значит, выжили оба. Значит, можно выдохнуть.

Я положил руку на управление.

— Башня, ТТ к выруливанию готов.

— ТТ, выруливание разрешаю.

Машина тронулась.

Переход на пневматику снова дал себя знать. Руление стало острым, почти нервным. Самолёт будто не хотел катиться — он хотел лететь. Приходилось сдерживать его, как лошадь перед скачкой.

«Как же тебя назвать?» — вертелось в голове.

Отец говорил: к каждой машине, к которой прикипишь, надо дать имя. Не сразу. Не из головы. Имя должно прийти само. Иначе оно будет чужим. Этой здоровенной махине я пока имя дать не мог.

— Подполковник Пайк? Или вас лучше по позывному? Вы меня слышите? — раздалось в наушниках.

— Как угодно, только не теряйте мою телеметрию.

Я знал, что полёт будет на грани фола. Максимальная скорость. Максимальная высота. И очень мало права на ошибку.

Разбег. Тяга. Корпус задрожал, потом собрался. Я почувствовал, как машина тяжело, но уверенно принимает скорость. Полоса побежала назад. Нос чуть вверх. Ещё мгновение — и сто тридцать две тонны металла, композита, топлива, чёрного покрытия и человеческой дерзости оторвались от земли.

— Отрыв, — сообщил я. — Шасси убираю.

Всё штатно. На первых минутах я не гнал машину. Дал ей выйти на рабочий режим, проверил управление, температуру, давление, отклик. Нагрев корпуса проходил штатно. Если крылья начинали греться сильнее, я задирал нос, скорость падала, а топливо в крыльях отводило лишнюю температуру.

Но управление «команда-отклик» при этом падало. К тому же падение брюхом вперёд — это больше для шаттлов, а не для…

Я мысленно выругался. Да сука, я до сих пор не знал, как назвать эту машину.

Это не бомбардировщик — слишком быстрый и шустрый. И не классический истребитель — слишком тяжёлый, слишком инерционный. Не перехватчик в привычном смысле. Не разведчик. Не ракетоносец. Она никуда полностью не вписывалась. Значит, была чем-то новым. А новое всегда сперва пугает.

Четыре турбореактивных двигателя разогнали машину до двух целых семи десятых Маха.

— Башня, я два семь.

— Слышим, Пайк. Что хочешь?

Я на секунду завис. Хочу ли я этого реально? Палец лег на управление режимами. Впереди была граница, за которой все расчёты превращались в предположения.

— Башня, если я расшибу эту птичку, но узнаю её предел, как думаете, стоит оно того?

В эфире повисла тишина. Я собирался узнать, на какую высоту способна эта многотонная железка.

— Ваша высота, ТТ?

Я взглянул на высотомер.

— Семнадцать тысяч.

Машина вела себя как на прогулке в парке.

— ТТ, срочно снижайтесь! Для этих двигателей эта высота смертельна.

Я посмотрел на приборы. Температура, обороты, давление. Реальных пределов этих движков пока никто не знал. Всё, что было у земли, — это расчёты, стендовые испытания и надежда.

— Не знаю, кто вам такое сказал и что вы там высчитали, но движки даже на предел не вышли. По моим ощущениям. Думаю, набрать до двадцати тысяч.

— Пайк, стойте! Хрен с ней, с машиной, но вы у нас такой один пилот!

Логично. Очень логично. Но испытания не всегда живут логикой земли. Надо было раздобыть скорость там, где её, по расчётам, быть не может. Набор высоты на этих двигателях — это, конечно, не те режимы, на которых когда-то рекордные МиГи карабкались в стратосферу, но…

Двадцать одна тысяча.

Двадцать две.

Двадцать три.

Турбины начали терять дыхание. И только когда они окончательно заглохли от нехватки кислорода, я вогнал машину в кольцевое снижение.

Корпус снизу, казалось, раскалился. Я шёл вниз по спирали и ждал. Угол становился всё острее. Скоро машина начнёт не просто снижаться — падать. Скорость росла. Приборы показывали продолжающийся нагрев передних кромок крыла и увеличение вибрации на воздухозаборниках.

С нагревом — ожидаемо. А вот воздухозаборники — проблема. Форма не та. Менять надо явно.

Четыре целых семь Маха.

Машина, снижаясь, уже гудела, протискиваясь сквозь всё более плотный воздух. Скоро будет слишком низко. Для турбореактивного двигателя — слишком много воздуха на такой скорости. Для корпуса — слишком большое трение. Придётся опять снижать скорость, запускать турбореактивные, на турбинах набирать двадцать тысяч плюс.

Высота падала. Скорость росла. И тут я решился.

Пять Махов.

Я включил «трубы». Сначала было почти смешно.

— Чих… чих… чих-х-чих-чих-чих…

Потом мир ударил мне в спину.

— РРРААА-УУУУРРРРР-ААААРРРР-АААУУУРРРР!

Рёв дракона пробил корпус, скафандр, шлем и кости. Через несколько секунд двигатели вошли в ритм. Грохот перестал быть хаосом. Осталось тяжёлое, ритмичное:

— РАААУ… РАААУ… РАААУ…

Для «труб» это были почти холостые. Звук ощущался телом, но уже не глушил.

Пять Махов.

Теперь надо было вывести машину из спирали. Просто повернуть нельзя. Масса слишком большая. Инерция огромная. Площадь крыльев — тоже. Рванёшь резко — разорвёт корпус, и никакая чёрная красота не спасёт.

Я увеличил диаметр спирали и начал осторожно поднимать нос, чтобы сохранить высоту. Ниже нагрев станет критическим.

— ТТ, как вы? Как ощущения? Что с машиной?

— Машина в порядке. Высота двенадцать тысяч и падает. Скорость пять шесть. Нагрев кабины держит, но от кондиционера сюда я бы не отказался. Жарковато.

— ТТ, прекращайте. Машину можно заменить, вас нет.

— Принял, башня. Один вираж — и я сажусь.

Рука крепче сжала рукоять.

— ТТ, ваша скорость и вираж — вещи несовместимые! При такой скорости и массе любой вираж вас разорвёт в клочья!

— Принял, башня.

Как будто я сам не знал. Нагрев крыла стал уже просто видимым. Индикаторы окрашивались в неприятные зоны. Визуальные камеры показывали раскалённые линии по кромкам.

Думай, Пайк. Думай.

Скорость терять нельзя — заглохнут «трубы». На малых высотах сильный нагрев. На турбинах скорость меньше — ну как меньше, до трёх с половиной Махов, — но набор высоты только по спирали или линейно с малым углом.

Ладно. Потом обдумаем. Сейчас основная схема поведения уже выстраивалась в голове. Я задал бортовому компьютеру подъём по широкой дуге.

В отличие от турбин, «трубы» работали плевками. Толчками. Вместо ровного гула турбореактивных двигателей их работа сливалась в высокочастотное «пых-пых-пых», похожее на бесконечное:

— РАААУ… РАААУ… РАААУ…

— ТТ! Пайк! Что вы делаете? — в наушниках скафандра вдруг запищал какой-то истеричный голос.

— Кто это?

— Семёнов Иван Дмитриевич! Я делал герметизацию кабины!

— И теперь вы хотите сообщить мне плохую новость?

— Я не про то… Ваша кабина экспериментальная. Ещё не проверена куча данных. Если вдруг, где утечка…

Я не дал ему договорить:

— То хоронить меня будут за ваш счёт.

Пятнадцать тысяч.

Скорость подъёма возрастала. Воздух становился всё реже. Трение переставало быть врагом, машина могла остывать.

Двадцать тысяч.

Двадцать две.

Двадцать три.

Двадцать четыре.

Двадцать пять.

На двадцати пяти тысячах семистах «трубы» задохнулись. Даже скорости семь целых восемь десятых Маха не хватало.

Тут уже нечем было дышать двигателям. Выхода было два:

Первый — выпускать плоскости, гасить скорость и планировать до момента, пока можно будет снова запустить турбореактивные.

Второй — резко падать, набирая скорость, включать «трубы», у земли снижать скорость, переходить на турбины и садиться.

Я выбрал третий.

Пошёл к земле под углом, задрав нос. Так когда-то садились шаттлы. Плоскости крыльев постепенно раскалялись. Я даже представлять не хотел, что творится у меня под ногами на корпусе, буквально в сорока сантиметрах ниже. Там керамика, наверное, уже светилась красным.

— Та-а-ак, — пробормотал я. — Выравниваем…

Скорость падала. Уже можно было включить турбины. Свист воздуха на раскручивающихся лопатках я услышал даже сквозь скафандр. Или мне показалось.

Скорость ниже. Торможу. Вывожу машину параллельно земле.

Датчики топлива поползли вниз так быстро, что я невольно скривился.

— Ох и прожорливый ты, сукин сын.

Это было не ругательство. Просто констатация факта. Оставалось сесть.

— Башня, слышно?

— Слышим, Пайк!

Голос шёл с помехами. Видимо, внешняя антенна оплавилась или получила повреждение от нагрева.

— Ловите меня. Как сяду — не знаю. Нагрев был слишком сильный. Антенну надо как-то защитить, связь с помехами.

— Полосу держим. Ветер боковой слабый. Посадку разрешаем.

При заходе я выпустил шасси. Что-то затрещало. Возможно, отлетали спёкшиеся куски керамики. Возможно, где-то отходило покрытие. Возможно, машина просто сбрасывала с себя пережитый ад. Сейчас это было уже не важно.

Сто тридцать две тонны, склоняю голову перед инженерами, на посадке вели себя мягко и послушно.

Я садился сам, без помощи компьютера. Задние шасси коснулись ВПП. Пневматика отработала штатно. Потом передняя стойка приняла бетон.

Вот теперь — всё. Можно выдохнуть. Дальнейшим торможением занялся бортовой компьютер. Машина наконец пискнула покрышками и остановилась.

Я несколько секунд сидел неподвижно. Только потом отстегнул шлем скафандра, поднял его и с наслаждением втянул осенний воздух.

Холодный. Настоящий. Земной. Выбираться из кабины я не торопился. Провёл рукой по потухшей панели.

— Так как же тебя зовут-то? — спросил я и себя, и машину.

Техника молчала. Ну ничего. Будет у нас время.

И дед, и отец говорили: «Рано или поздно найдёшь того летуна, с которым побратаешься, и тогда никто тебе уже не будет страшен. Вы вместе будете наводить страх на других».

Я снова посмотрел на приборы.

— Да что ж ты не отвечаешь-то? Или ты не мой летун? Что тебе ещё надо?

Машина по-прежнему молчала. Но теперь её молчание уже не казалось чужим.

Дальше снова началась инженерия. Самолёт разобрали практически до винта. Обмеряли, обнюхали, просветили, простучали каждую деталь. Каждый болт, каждую панель, каждый участок покрытия. Всю телеметрию моих полётов разобрали не по секундам — по долям секунд. Где выросла вибрация. Где пошла задержка. Где температура поднялась быстрее расчётной. Где управление стало вязким. Где бортовой компьютер сгладил то, что я хотел почувствовать напрямую.

Из конструкции убрали часть стали, заменили композитом. Керамику на крыльях переделали в пористо-азотированную. Азот не расширялся при нагреве так, как обычная газовая прослойка, и позволял стабилизировать тепловые напряжения.

Воздухозаборники признали проблемой. Схема со скосами, как на МиГах, на этих скоростях вызывала кавитацию потока. Сверху воздух уже сплющен и идёт в двигатель, а снизу часть воздуха ещё не достигла нужного состояния. На скорости в полтора Маха такая схема работает. Но нам надо было больше.

Как всегда, всё уже было придумано до нас. Нужен клиновой рассекатель воздуха, как на не взлетевшем Су-100. На малых скоростях — допустим, до одного Маха — схема как у МиГа, только под брюхом. Если скорость выше, выдвижная вперёд секция превращает воздухозаборники в клин.

Как это сделать — я не знал. И знать не обязан. Это задача инженеров. Вот пусть они голову и ломают. Я сказал им по своим ощущениям, что нужно машине.

Но они всё равно продолжали спрашивать меня о вещах, в которых я не разбирался.

— А если изменить угол рассекателя на три градуса?

— Не знаю.

— А если сделать секцию не цельной, а составной?

— Не знаю.

— А при каком уровне вибрации вы почувствовали потерю устойчивости?

— Я почувствовал не уровень вибрации. Я почувствовал, что машина начала предупреждать меня задницей, а не приборами.

Они записали и это. Я не инженер. Я пилот. Лётчик-испытатель. Дайте мне машину, и я скажу, полетит она или нет.

Но тут всё было сложнее. Мне постоянно задавали вопросы, в которых я не разбирался. А я всё чаще ловил себя на раздражении: я говорю, что нужно машине, а они пусть решают, как это сделать.

Десять дней я не летал.

Десять дней я заполнял бланки отчётов, ходил на совещания, рассказывал инженерам и ведущей группе о своих ощущениях. Иногда мне казалось, что они хотят вытащить из моей головы не слова, а сами нервные импульсы. Они спрашивали, где именно я почувствовал сопротивление. Какой была задержка. Каким стало давление в руке. Когда возникло ощущение, что машина «ложится брюхом».

Я отвечал, как мог. Но всё чаще хотел просто снова сесть в кабину. Однажды я зашёл в сборочный ангар и поднялся на смотровую площадку.

Внизу лежал самолёт. Нет. Не самолёт. Скелет того, на чём я летал.

Его разобрали почти полностью. Сняли панели, часть обшивки, блоки, отдельные секции крыла, элементы воздухозаборников. Там, где недавно была чёрная сверкающая махина, теперь виднелся каркас фюзеляжа, связки кабелей, открытые силовые элементы, пустоты, временные опоры, маркировочные ленты.

Я смотрел и ужасался. Вот это я поднимал на двадцать пять километров от земли. Вот это я разгонял почти до восьми Махов. Вот в этом я сидел, когда подо мной краснела керамика, а двигатели захлёбывались в разреженном небе.

Сзади послышались шаги. Я не обернулся. Уже знал, кто подошёл.

Полковник Соколов остановился рядом.

— Что, Пайк, больно видеть?

Я долго молчал.

— Мы ещё не подружились, как мой отец и дед со своей техникой, — сказал я наконец. — Но мне всё равно жаль, что его так распотрошили.

Соколов посмотрел вниз, на разобранную машину.

— Знаете, Пайк, пока для вас соберут новую машину, езжайте-ка вы в отпуск.

Я повернулся к нему.

— В отпуск?

— Да. Настоящий. Не на два дня между брифингами. Не в комнату отдыха при части. А нормальный отпуск. Куда хотите?

Я снова посмотрел на каркас.

— Вы точно его восстановите?

Соколов ухмыльнулся.

— Восстановим.

Я медленно кивнул. Потом сказал жёстко:

— Восстановите эту машину.

— Восстановим, товарищ подполковник.

— А отпуск…

Я задумался.

Странно, но перед глазами возник не фронт, не Китай, не аэродром и не кабина. Возникло море. Старое советское слово «Сочи». Белое здание гостиницы. Шум волн. Люди, которые идут по набережной и не знают, как звучат «трубы» на пяти Махах.

— Хочу как в СССР, — сказал я. — Сочи. Гостиница «Приморская».

Соколов посмотрел на меня так, будто хотел рассмеяться, но вместо этого просто кивнул.

— Будет вам Сочи, товарищ подполковник.

Я ещё раз посмотрел вниз. На разобранный самолёт. На его открытые рёбра. На пустую кабину.

— Только соберите его, — тихо сказал я. — Он ещё не сказал мне своё имя.

Соколов ничего не ответил.

А внизу, под холодным светом ангара, чёрная машина лежала разобранная, молчаливая и странно спокойная.

Как раненый зверь, который знает: его ещё поднимут.

Глава 3. Отпуск подполковника Пайка

В отпуск я поехал не сразу. Сначала, конечно, надо было убедиться, что машину действительно не бросили в ангаре в виде распотрошённого скелета. Я ещё два раза заходил на смотровую площадку, смотрел вниз, на открытый каркас фюзеляжа, на снятые панели, на размеченные красными бирками узлы, на людей в комбинезонах, которые ползали вокруг моего чёрного зверя, как муравьи вокруг раненого жука.

Полковник Соколов терпеливо молчал. На третий раз не выдержал:

— Пайк, вы либо ложитесь рядом с ним в ангаре и начинаете питаться из технической столовой, либо всё-таки уезжайте отдыхать.

Я посмотрел на него.

— Его соберут?

— Соберут.

— Не другой построят?

— Эту машину восстановят. С учётом ваших замечаний. Воздухозаборники переделают, керамику заменят, топливные контуры пересчитают. Абляцию обновят.

— А если пока меня не будет, примут решение списать корпус?