Лётчик-испытатель. Книга 3

Вертолёт поднялся над частью. Здания штаба уменьшились. Ангары стали серыми коробками. Взлётная полоса вытянулась длинной полосой, потом ушла назад. Внизу поплыли поля, лесополосы, дороги, редкие деревни.

Авдеев почти не говорил. Только иногда передавал короткие сообщения по связи и проверял курс. Тихон Дмитриевич смотрел в окно, но ничего не видел. Его лицо стало каменным. Только губы время от времени сжимались, выдавая, что внутри всё рушится.

Мать Пайка закрыла глаза. Она пыталась услышать то, что привело её сюда. Сначала был только шум винтов. Потом — стук собственного сердца.

Потом внутри снова появилась та самая боль. Но теперь она была не хаотичной, а направленной. Как тонкая ниточка. Как слабый огонёк где-то впереди. Она почти боялась пошевелиться, чтобы не потерять его.

Через час с небольшим вертолёт пошёл на снижение. Внизу показалась местность, где произошла катастрофа. Даже с высоты было видно, что земля там всё ещё носит следы трагедии. Потемневшие участки, вытоптанные полосы, следы техники, пятна выгоревшей травы. От основных мест падения отходили еле заметные линии — маршруты поисковых групп.

Авдеев посадил машину на ровной площадке в стороне от обломков. Когда винты начали замедляться, он снял гарнитуру и повернулся к ним.

— Здесь безопасно. Но далеко не уходите без необходимости. Я лечу обратно. Вечером прибуду снова и заберу вас. До десяти вечера у вас время есть.

Тихон Дмитриевич кивнул.

— Связь?

Авдеев протянул ему радиостанцию.

— Держите. Канал настроен. Если что-то найдёте — немедленно вызывайте. Если станет плохо — тоже. Если увидите посторонних — не геройствуйте.

Тихон Дмитриевич взял радиостанцию.

— Понял.

Авдеев посмотрел на мать Пайка.

— Вы уверены?

Она не ответила сразу. Вышла из вертолёта, ступила на землю и вдруг почувствовала, как по телу прошла дрожь. Не от холода. От узнавания. Она была здесь впервые, но сердце словно сказало: да, сюда.

— Уверена.

Авдеев задержал на ней взгляд, потом кивнул.

— Тогда удачи вам.

Вертолёт снова поднялся в воздух. Пыль и сухая трава закружились вокруг. Мать прикрыла лицо рукой, дождалась, пока машина наберёт высоту, и смотрела вслед, пока она не стала маленькой точкой в небе.

Потом шум винтов стих. Они остались вдвоём. На огромной земле, где несколько дней назад горело железо и умирали люди.

Мать Пайка вдруг подняла руки к небу. И закричала так, что Тихон Дмитриевич вздрогнул:

— Ти-и-и-хон! Сы-ы-ы-ы-нок!

Крик ушёл над полем, ударился о лесополосу, растворился в воздухе. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только ветер.

Она снова хотела крикнуть, но вдруг почувствовала за спиной странную тишину. Обернулась. Тихон Дмитриевич стоял в нескольких шагах от неё.

По его щекам текли слёзы. Не одна случайная слеза, не влага от ветра — настоящие, беспомощные, тяжёлые слёзы взрослого мужчины, который всю жизнь умел держать удар и вдруг больше не смог.

— Ты что? — тихо спросила она, опуская руки.

Он не сразу ответил. Потом выдохнул:

— Что ты делаешь?

— Я зову его.

— Ты мне всю душу наизнанку выворачиваешь.

Она шагнула к нему.

— Тихон…

— Не надо.

Он отвернулся, будто стыдился.

— Я думал, что выдержу. Думал, ещё немного — и выдержу. Списки, морг, ДНК, поиски… Всё выдержу. Я же лётчик-легенда, да? Знаменитый «ТК».

Она попыталась улыбнуться сквозь боль.

— Ты и есть «ТК».

Он покачал головой.

— Всё. Кончился «ТК». Он ушёл вместе с моим сыном.

Эти слова ударили её сильнее, чем любой крик. И в ту же секунду сердце ёкнуло. Резко. Больно. Так, будто та самая невидимая нить вдруг натянулась и потянула её в сторону.

Она замерла.

— Что? — спросил Тихон Дмитриевич.

Она подняла руку, требуя молчания. Ветер шевелил траву. Где-то далеко стучал дятел. Воздух был сырой, пах гарью, землёй и весной.

Она медленно повернула голову. Не к обломкам. Не к дороге. А назад, чуть в сторону, к низкой полосе кустарника и дальше — к неровному участку земли, где начинался старый овраг.

— Кажется… нам туда.

Тихон Дмитриевич мгновенно собрался. Слёзы ещё не высохли на его лице, но взгляд уже стал другим.

— Ты уверена?

— Нет. Но я чувствую.

— Это разные вещи.

— Для меня сейчас — одно и то же.

Она посмотрела на него.

— Надо спасать вас двоих.

— Двоих?

— Его. И тебя.

Он ничего не ответил.

— Идём, — сказала она. — Только не мешай мне. Я должна сосредоточиться.

Она сделала несколько шагов, остановилась, закрыла глаза.

— Искру своего мальчика я поймала. Он ещё живой.

Тихон Дмитриевич молча пошёл следом.

Они бродили почти час. Со стороны это, наверное, выглядело бессмысленно. Женщина шла впереди медленно, иногда резко меняя направление, останавливалась, прислушивалась к чему-то внутри себя, потом снова шла. Муж держался позади и чуть сбоку, внимательно осматривая местность. В одной руке у него была радиостанция, другая всё чаще касалась кобуры.

Они прошли через участок выжженной травы, потом вдоль старого оврага, спустились к сухому руслу ручья, поднялись на другой склон. Несколько раз Тихон Дмитриевич останавливал её:

— Здесь уже ходили.

Она качала головой.

— Не сюда.

— Тут следы поисковиков.

— Не сюда.

— Там ничего нет.

— Значит, пойдём дальше.

Местность постепенно менялась. Они удалялись от открытого поля, уходили к более глухому участку, где кусты росли гуще, деревья стояли неровно, а земля была покрыта старой листвой и прошлогодней травой. Здесь следов поисковой операции почти не осталось. Или они были, но давно смешались с природными.

В какой-то момент мать остановилась так резко, что Тихон Дмитриевич едва не налетел на неё.

— Здесь.

— Что здесь?

Она молчала. Перед ними был небольшой холм, заросший травой, кустарником и молодыми берёзами. Обычный бугор, каких в округе десятки. Но что-то в нём было неправильным.

Тихон Дмитриевич это заметил не сразу. Потом взгляд зацепился. Линия склона была слишком ровной. Кусты росли будто специально подобранными пятнами. У основания холма лежали ветки, но не как после ветра, а словно их укладывали руками.

Он присел, потрогал землю.

— Что это?

Мать Пайка прошептала:

— Он там, я это чувствую.

Тихон Павлович резко поднял ладонь.

— Тихо.

За секунду он стал тем самым «ТК», которого знали в части. Не отцом, не мужем, не человеком на грани отчаяния, а офицером, привыкшим выживать в любой обстановке.

Он вынул пистолет из кобуры.

— Теперь дай мне. Я обследую здесь всё.

— Думаешь, опасно?

— Я думаю, что если кто-то смог спрятать здесь такое, то он не хотел, чтобы это нашли.

Он обошёл холм по дуге, стараясь ступать бесшумно. Проверил кусты, присел у одной стороны, потом у другой. Замаскированное строение открывалось не сразу. Оно было сделано умно: земляная насыпь, сверху слой дерна, кустарник, сухие ветки, вход прикрыт наклонной стенкой из старых досок и грунта.

С воздуха — обычная складка местности.

Для поисковой группы, идущей цепью, — просто заросший бугор, если не знать, куда смотреть. Через полчаса они нашли вход.

Он располагался сбоку, почти у самого основания оврага. Узкий лаз, закрытый щитом, на котором были закреплены куски дерна, ветки и сетка. Тихон Дмитриевич осторожно отодвинул маскировку. За ней темнел низкий проход.

Изнутри пахнуло сырой землёй, дымом, травами и чем-то горьким, лекарственным.

— Землянка? — прошептала мать.

— Не просто землянка.

Он включил фонарь и посветил внутрь. Проход уходил вниз, под небольшим углом. Стены были укреплены брёвнами и досками, кое-где виднелись металлические распорки. Всё сделано грубо, но крепко. Не на один день. Не случайная охотничья яма.

— Стой за мной, — сказал он.

— Там мой сын.

— Именно поэтому стой за мной.

Они спустились вниз. Ступени были вырублены прямо в глине и укреплены поперечными досками. Под ногами тихо поскрипывало дерево. Внизу проход расширялся. Тихон Дмитриевич шёл первым, держа пистолет перед собой, но ствол опущенным — не хотел напугать того, кто мог оказаться внутри.

Землянка оказалась гораздо больше, чем казалась снаружи. Это было рукотворное подземное убежище, скрытое в склоне оврага. Низкий потолок держали толстые брёвна, потемневшие от времени и дыма. Стены были обшиты досками, между щелями виднелась утрамбованная глина. Вдоль одной стены стояли две грубые деревянные кровати с соломенными матрасами и старыми одеялами. У другой — самодельный стол, покрытый клеёнкой, на котором лежали бинты, стеклянные пузырьки, металлическая миска, ножницы, иглы, нитки, несколько банок с мутными настоями.

В углу тихо тлела маленькая железная печка-буржуйка. От неё шла тонкая труба, уходившая в потолок и, видимо, выводившая дым куда-то далеко в кусты. Поэтому снаружи дым не был заметен. Возле печки висели связки сухих трав: зверобой, полынь, тысячелистник, какие-то корешки, которые мать не знала. Воздух был тяжёлым, но не затхлым. Здесь жили. Здесь ухаживали за больным.

В глубине помещения была ещё одна ниша, закрытая занавеской из старого брезента. Рядом стояла полка с консервами, сухарями, флягами, керосиновой лампой и аккуратно сложенными инструментами. На полу — чисто, насколько вообще может быть чисто под землёй. Всё лежало на своих местах.

Но мать ничего этого почти не видела. Она увидела только кровать. На ней лежал он — Тихон Тихонович Пайк. Её сын. Бледный, осунувшийся, с запавшими щеками, с повязкой через грудь и плечо, с бинтами на боку и руке. На лице — следы ссадин, у виска — тёмный кровоподтёк. Губы потрескались, дыхание было слабым, но он дышал.

Живой. Мать издала звук, похожий то ли на вскрик, то ли на рыдание, и бросилась к нему.

— Тиша…

Она упала на колени рядом с кроватью и обняла его так осторожно, будто боялась причинить боль, но так крепко, будто больше никогда не отпустит.

— Тиша, Тиша, проснись. Это я. Это мама. Слышишь? Мама пришла.

Сын не шевельнулся. Она гладила его волосы, лицо, плечо, боясь задеть повязки.

— Тиша, родной мой… Ну пожалуйста… Проснись… Я здесь…

Тихон Дмитриевич стоял у входа неподвижно. Пистолет медленно опустился в его руке. Он смотрел на сына, и в его лице не осталось ни возраста, ни звания, ни легенды. Только отец, который уже похоронил ребёнка в душе и вдруг увидел, что тот ещё дышит.

— Он вас не слышит, — тихо произнёс старческий голос.

Тихон Дмитриевич мгновенно поднял пистолет. Из-за брезентовой занавески вышел старик. Невысокий, сухой, с седой бородой, в старой ватной куртке и шерстяной шапке, с глазами живыми и цепкими. В руках у него не было оружия — только деревянная кружка. Он не испугался пистолета. Посмотрел на него спокойно, даже с лёгкой укоризной.

— Опустите железку. Если бы хотел вам зла, вы бы сюда не вошли.

— Кто вы такой? — резко спросил Тихон Дмитриевич.

Мать обернулась, не отпуская сына.

Старик подошёл ближе, но остановился на расстоянии.

— Я тот, кто спас вашего сына. На волокушах вынес его с места аварии. И если бы не моё лекарство, он сейчас числился бы среди погибших.

— Лекарство? — не поняла мать.

Старик кивнул на стол.

— Вон оно. Горькое, злое, но цепляет душу за тело крепче любого крюка.

Мать посмотрела на бинты сына.

— Что это за повязка? Почему он весь перевязан?

Она потянулась к краю бинта, но старик быстро сказал:

— Не трогайте.

Она замерла.

— Почему?

— Потому что он перенёс сложнейшую операцию. И швы ещё свежие.

Тихон Павлович шагнул вперёд.

— Операцию? Здесь?

— А где же ещё? В поле оставить надо было?

— Кто оперировал?

— Мой внук. Врач-хирург. Молодой, но руки золотые. Я ему сказал, что человек после аварии умирает, нужна помощь. Он сразу прибежал сюда с инструментами.

— Почему не сообщили военным? — жёстко спросил Тихон Дмитриевич.

Старик посмотрел на него прищурившись.

— А вы кто будете?

— Его отец.

— Тогда не горячитесь, отец. Я вашего сына возле места аварии нашёл не одного. Там стрельба была. Люди с оружием. Не спасатели. Не врачи. Они его добивали.

Мать побледнела.

— Добивали?

— Пять пуль из него внук вытащил. Пять. И это не считая ушибов, ожогов, контузии и кровопотери.

Тихон Дмитриевич сжал рукоять пистолета так, что побелели костяшки пальцев.

— Пять пуль…

— Видимо, вся эта авария была подстроена только для того, чтобы убить вашего сына, — спокойно сказал старик.

— Убить? — мать произнесла это непонимающе, будто слово было чужим. — Да кому же он перешёл дорогу?

Старик пожал плечами.

— Этого я не знаю. Я могу вам сказать лишь одно: всё узнаем от него самого, когда придёт в сознание.

Он подошёл к кровати, посмотрел на Пайка внимательно, как смотрят на больного, которого знают не по имени, а по дыханию.

— Как, кстати, его зовут?

— Тихон, — ответила мать. — Тихон Тихонович.

Старик поднял брови.

— Редкое имя.

Тихон Дмитриевич тихо сказал:

— В честь меня.

— Значит, вы его настоящие родители.

Они оба кивнули. Старик поставил кружку на стол и вытер руки о полотенце.

— Ну, раз родители, будем знакомы. В деревне меня кличут дед Егор. Но вы меня можете звать дядя Егор. Мы с вами уже почти родственники.

Мать посмотрела на него сквозь слёзы.

— Родственники?

— А как же. Вы ему первое рождение дали. А я, выходит, второе. Правда, не один. Внук помог, да и старые знания наших предков. Без них ваш Тихон не дотянул бы.

Он взял со стола небольшой пузырёк с тёмной жидкостью. Жидкость была густой, почти чёрной, и на свету отливала красноватым.

— Если бы не древний рецепт, мы бы сейчас здесь не разговаривали. Многих это лекарство с того света вытащило. Теперь и ваш сын в этих списках.

Тихон Павлович настороженно посмотрел на пузырёк.

— Что это за чудо-лекарство такое?

Старик усмехнулся.

— Не чудо. Последний шанс. Когда больше ничего не сможет помочь.

— Состав?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что вам это всё равно ничего не даст. Там травы, вытяжки, корни, кое-что животное, кое-что минеральное. Главное не состав, а мера. Ошибёшься — убьёшь. Попадёшь верно — вытащишь.

Мать испуганно подняла глаза.

— Убьёшь?

— Я же сказал: лекарство последнего шанса. Оно очень токсичное. Организм принимает его как яд. Сначала борется с ним, потом вместе с ним борется за жизнь. Но просто так это не проходит.

— Что нужно делать? — спросил Тихон Дмитриевич.

— Придётся трижды вводить противоядие. После этого всё должно встать на свои места.

— Когда?

— Не спешите, матушка, — сказал дед Егор, заметив, как мать Пайка напряглась. — Ваш Тихон ещё не пришёл в себя.

— И сколько ждать?

Старик задумчиво посмотрел на больного.

— Недолго. Я думал, что это случится утром, но почему-то всё затянулось.

Мать снова наклонилась к сыну.

— Тиша…

Она взяла его ладонь.

Ладонь была горячей, сухой и тяжёлой. Пальцы не отвечали, но пульс под кожей бился. Слабый, упрямый.

— Я здесь, родной. Слышишь? Я пришла. Я знала, что ты жив. Все ждали бумажку, а я знала.

Тихон Дмитриевич подошёл с другой стороны кровати. Он не решался прикоснуться. Словно боялся, что если дотронется, всё исчезнет: землянка, старик, сын, дыхание — и снова останутся только списки, морг и ожидание ДНК.

Мать посмотрела на него.

— Тихон.

Он медленно протянул руку и коснулся плеча сына. Очень осторожно.

— Мальчик мой, — прошептал он.

И тут Пайк дрогнул. Сначала едва заметно. Потом его пальцы слабо сжались вокруг материнской ладони.

Мать замерла.

— Тиша?

Веки сына дрогнули. Дед Егор шагнул ближе, внимательно наблюдая.

— Тихо. Не тормошите.

Пайк сделал хриплый вдох. Его лицо исказилось от боли. Губы чуть раскрылись. Веки медленно поднялись.

Глаза были мутными, тяжёлыми, словно он смотрел сквозь воду. Несколько секунд он не понимал, где находится. Взгляд скользнул по низкому потолку, по лампе, по стенам землянки, по лицу старика. Потом остановился на матери. На его лице появилось удивление.

Детское. Невозможное для того человека, которого в части знали как Пайка.

— Ма… ма? — прокряхтел он.

Она всхлипнула и прижала его руку к губам.

— Я здесь. Я здесь, сынок.

Он с трудом моргнул.

— Ты-ы-ы…

— Тихо, не говори. Не надо.

Пайк попытался повернуть голову и увидел отца. Тихон Дмитриевич стоял над ним, бледный, с мокрыми глазами, и будто не мог вдохнуть.

— Отец… — едва слышно прошептал Пайк.

У Тихона Дмитриевич дрогнул подбородок.

— Живой, — сказал он, и голос его сорвался. — Ты живой, сын.

Дед Егор довольно хмыкнул.

— Ну вот. Я же говорил, что сегодня.

Пайк снова закрыл глаза, но теперь это был не провал в забытьё. Он просто не мог удерживать их открытыми. Мать испугалась.

— Он опять…

— Не бойтесь, — сказал старик. — Сознание возвращается волнами. Сейчас главное — не мучить вопросами.

— Но ему нужно в госпиталь, — резко сказал Тихон Дмитриевич, будто только сейчас вспомнил о радиостанции. — Немедленно.

Дед Егор поднял палец.

— Осторожнее, отец. В госпиталь — да. Но не трясти, не таскать как мешок и не отдавать первым попавшимся. У него пять пулевых, швы, лекарство в крови и противоядие, когда наступит время.

— У нас военные врачи.

— Это хорошо. Тогда пусть военные врачи сначала узнают, что ему уже ввели и когда. И пусть ваш командир спустит сюда носилки, медиков и нормальную эвакуацию. А не так, чтобы схватили и понесли.

Тихон Дмитриевич посмотрел на него.

— Вы понимаете, что спасли не просто человека?

Старик пожал плечами.

— Человек — он и есть человек. А что он у вас там за птица, мне всё равно.

Мать Пайка снова наклонилась к сыну.

— Тиша, слышишь? Сейчас мы тебя заберём. Только держись. Не отпускай, понял?

Пайк, не открывая глаз, еле заметно сжал её пальцы. Этого было достаточно. Тихон Дмитриевич включил радиостанцию.

— Авдеев, приём.

Секунда помех.

Потом голос полковника:

— Авдеев на связи. Что у вас?

Тихон Дмитриевич глубоко вдохнул.

— Мы нашли его.

На другом конце повисла тишина.

— Повторите.

— Мы нашли Пайка. Он жив. Тяжело ранен. Нужна срочная медицинская эвакуация. Координаты передам сейчас.

Снова пауза. Потом голос Авдеева стал другим — жёстким, быстрым, командирским:

— Понял. Не перемещайте его без необходимости. Оставайтесь на месте. Поднимаю медиков и группу обеспечения. Вылетаем немедленно.

Тихон Дмитриевич передал координаты, насколько смог, описал ориентиры, вход, склон, овраг. Потом выключил связь и опустился рядом с кроватью.

Мать всё ещё держала сына за руку. Дед Егор стоял у стола и готовил что-то в маленьком шприце, внимательно отмеряя капли из второго пузырька.

— Что это? — насторожился отец.

— Не бойтесь. Не противоядие ещё. Поддержка сердца. До врачей дотянет легче.

— Вы уверены?

Старик посмотрел на него спокойно.

— Отец, если бы я не был уверен, ваш сын сейчас не сказал бы «мама».

Тихон Дмитриевич ничего не ответил. Он только снова посмотрел на Пайка. На сына, которого уже почти отняли у них. На сына, которого не нашли собаки, люди, техника, карты и приказы.

Его нашло материнское сердце.

Там, под землёй, в скрытой землянке, среди запаха трав, дыма и лекарств, время будто остановилось. Наверху ветер шевелил кусты, закрывавшие вход. Где-то далеко над полем катастрофы кружили птицы. В части ждали ДНК, ждали официального ответа, ждали точки.

А здесь точка вдруг превратилась в продолжение. Пайк был жив.

И это меняло всё.

Глава 2. Последний шанс

— Дядя Егор, — тихо произнесла мать Пайка, всё ещё не отпуская руку сына, — может быть, расскажете, почему собаки не почувствовали здесь людей? Они ведь пробегали мимо. Всё обнюхивали. Их сюда специально привозили.

— И это не простые собаки, — продолжил её мысль Тихон Дмитриевич, стоявший у стола. — Они натренированы на поиск людей. Такие и через сутки след берут.

Старик Егор, до этого внимательно проверявший дыхание Пайка, чуть улыбнулся. Улыбка у него была странная: не насмешливая, а спокойная, как у человека, который прожил достаточно долго, чтобы не удивляться чужому удивлению.

— Собаки хорошие, — сказал он. — Не спорю. Умнее некоторых людей будут. Только и против собачьего носа есть своя хитрость.

Он подошёл к стене, снял с гвоздя старый жестяной фонарь и кивнул в сторону выхода.

— Вокруг этой землянки растут мелкие грибки. Я их сам развожу. На вид — плесень плесенью, мелочь болотная. А запах отбивают так, что зверь нос воротит. Не только собаки. Волки обходят. Рысь не подходит. Даже медведь, бывало, кружанёт и уходит в сторону.

Мать удивлённо посмотрела на него.

— Грибки?

— А что вас удивляет? — старик пожал плечами. — Лес давно умнее человека. В нём всё что-нибудь да умеет: одно лечит, другое калечит, третье прячет, четвёртое выдаёт. Надо только знать, что с чем дружит.

Тихон Дмитриевич нахмурился.

— Значит, поисковики могли пройти рядом и ничего не понять?

— Они и прошли, — спокойно ответил дед Егор. — И собаки пробежали. Я сверху слышал. Сначала думал выйти, да потом увидел, как они идут. Быстро, цепью, по своему плану. А у меня человек между жизнью и смертью лежит, операция впереди, да ещё непонятно, кто его добивал. Кричать на весь лес я не стал. Не знал, кто свой, а кто чужой.

— Вы не доверяли военным?

Старик посмотрел на него прямо.

— Я не доверял тем, кто стрелял в вашего сына. А форма у людей бывает разная. И документы тоже.

Эти слова легли в землянке тяжело. Мать Пайка инстинктивно крепче сжала пальцы сына. Он лежал неподвижно, но теперь, после короткого пробуждения, его неподвижность уже не казалась смертью. Это была тяжёлая, глубокая борьба организма за жизнь.

Дед Егор повернулся к Тихону Дмитриевичу:

— Вам, отец, лучше подняться наверх. Встретьте спасателей. Объясните им, где вход, чтобы они тут полсклона не разворотили. А я пока вашей жене лекарство приготовлю. И расскажу, что делать, если приступ начнётся.

Тихон Дмитриевич посмотрел на жену. Та кивнула.

— Иди. Я здесь останусь.

Он помедлил. Ему не хотелось уходить от сына даже на несколько минут. Только нашёл — и уже снова отойти. Но в нём проснулся офицер. В подобных ситуациях нельзя было всем стоять вокруг раненого и плакать. Один остаётся рядом, другой обеспечивает эвакуацию. И если наверху военные медики будут искать вход, терять время, спорить, ломать маскировку, это может стоить Тихону жизни.

— Я быстро, — сказал он.

Он спрятал пистолет в кобуру, взял радиостанцию и направился к выходу. Перед лестницей остановился, обернулся и ещё раз посмотрел на сына.

— Держись, Тихон, — глухо сказал он.

Потом поднялся наверх. В землянке стало тише. Слышно было, как потрескивает в печке уголь, как где-то в щели посвистывает ветер, как Пайк дышит — неровно, с хрипом, но дышит.

Дед Егор ещё минут пять возился у стола. Его движения казались медленными только со стороны. На самом деле в каждом было точное знание. Он открывал пузырьки, смотрел на свет, встряхивал, что-то отмерял, переливал в маленькие флаконы из тёмного стекла. Потом достал из деревянного ящика пачку одноразовых шприцев, завернутую в чистую ткань.

— Вот, — наконец произнёс он, выставляя всё на стол. — Слушайте внимательно, матушка. Потом повторять времени может не быть.

Мать поднялась с колен и подошла к нему. Лицо у неё было бледное, но взгляд твёрдый.

— Я слушаю.

Старик поставил перед ней четыре флакона.

— Это противоядие для вашего сына. Не лекарство, не укрепляющее, не успокоительное. Именно противоядие. То, что я ему ввёл, вытащило его из смерти, но теперь само может стать смертью, если вовремя не погасить.

— Вы сказали, приступов будет три.

— Будет три. По всем признакам — три. Я дам вам четыре флакона. Один лишний, на всякий случай. В дороге всякое бывает: уроните, разобьётся, руки дрогнут, врачи заберут и потеряют. Пусть будет запас.

— Когда колоть?

Старик строго посмотрел на неё.

— Не раньше времени. Это главное. Как только ему станет очень плохо, не просто плохо, а так, будто он вот-вот уйдёт. Холодный пот, дыхание сорвётся, сердце начнёт биться неровно, тело может выкрутить болью. Тогда у вас будет немного времени. Не надо ждать чуда. В течение пятнадцати минут нужно ввести противоядие.

Он поморщился.

— Тьфу, язык сломаешь от этих ваших медицинских слов. Короче, уколоть. В мышцу. Куда получится: плечо, бедро. Не в вену. Не мудрите. Через несколько минут приступ должен отпустить.