- -
- 100%
- +
Никита кует громадный плуг, запрягает в него Змея (технический комментарий из будущего: замысловато небось было надеть хомут на этакую лошадку!), и распахивает землю на две части. Змиев Вал, вроде, след от этой пахоты. Только следов таких слишком много от Киева до границы Руси – города Воина, на всех Змеев не хватит. И идут Валы отнюдь не к морю.
Тут я запротестовал против такого окончания.
– Так куда в конечном итоге Змей-то делся? Русский народ в моем лице желает знать!
Отказа не было. И Боян-Богуслав продолжил былинную историю.
– Змей ужасно умаялся, и сильно захотел пить. Напился воды из моря. А был он огнедышащим (экая оказывается пакость ползучая!) и его от вскипевшей воды паром разорвало. Туда ему и дорога (вот и сказочке конец, а кто слушал молодец!).
Только Валы человеческими руками выстроены. Иногда их из-за оползней после таяния снегов или обильных дождей кое-где размывает, и вылезают деревянные конструкции, которые все эти косогоры, как ты их назвал, держат.
Вот под эти неспешные беседы мы и въехали в столицу Переславльского княжества, южного форпоста и рубежа средневековой Руси. Вначале поразили кирпичные стены, защищающие город. Нигде на Руси в 11 веке каменных стен еще не было! Точнее, может они где-то уже и были, но мне не попадались. Великий Новгород, Смоленск, Киев всего лишь окружены деревянными частоколами. И это главнейшие города Земли Русской! Про мелочевку, вроде моей родины Костромы, полугорода-полудеревни, вообще промолчу.
Переславль цвел неизбывной русской церковной красотой. Влияние митрополита чувствовалось на каждом шагу, а ведь эти ставленники Византии уж пятьдесят лет, как перебрались в столицу всея Руси. Но церкви, в основном сложенные из плинфы, кирпича этого времени, сияли как пасхальное яичко и отличались даже от киевских построек.
Тротуары были замощены досками не хуже, чем в обоих самых крупных городах Русской Земли – Новгороде и Киеве.
Наконец мы прибыли к боярскому терему. Богуслав рявкнул прямо через калитку:
– Открывайте ворота, дармоеды! Обленились тут! Хозяин вернулся!
За частоколом загалдели, и здоровенные ворота со скрежетом начали раздвигать створки. К Богуславу подлетел здоровенный ратник в кольчуге. Обнял его левую ногу и зарыдал.
– Ладно, Лазарь, полно тебе… – растроганно втолковывал боярин своему дружиннику, – али помер кто?
– Что ты, воевода, живы все и здравствуют твоими молитвами, – утирая слезы и сопли рукавом полотняной рубахи (кольчуга была по плечи) доложил Лазарь. – Дома неладно, боярыня с тиуном чудят на пару, и не скажи ничего – я ей не указ.
– Ладно, потом потолкуем. Сейчас не время. Размести гостей и лошадей, да скомандуй, чтобы ужин затевали. Мы от Киева не жрамши скачем.
– Конечно, сейчас все спроворю! Тит! Лука! Коней примите!
Потом нас распределили по большому терему, который не уступал княжескому в Новгороде по размерам. Поселили с выраженной смекалкой: Ваня с Наиной, Олег с Татьяной, – эти по любви, тут дело ясное. Матвей с Венцеславом – общность интересов: битвы и вооружение. Меня присуседили пожить с протоиереем – пригляжу, чтобы не шмыгнул куда-нибудь и не нашел на свою святейшую задницу ненужных приключений.
А сам Богуслав отправился проследить за приготовлением вкусной и здоровой пищи. Вернулся он быстро и злой, как пес.
– Ох и скот, видать, этот ее тиун Елисей! Ограбил, как есть обокрал, гад смердячий! У меня, боярина Вельяминова, дома, поздней осенью жрать нечего! У нас, даже когда неурожай по два-три года держится, и ранней весной, когда половина Руси потуже пояса затягивает – всегда в тереме еды изобилие было.
Мы же богатейший боярский род! У меня 24 крупных села и мелких деревень без счета. Сейчас, перед зимой, погреба да ледники должны быть забиты под завязку. Засеку Капитолину, подлюку, а Елисея, если поймаю, распну!
– Капитолина, это, видимо, жена? – поинтересовался я.
– Да кто бы еще без меня тут командовать осмелился! А этот ее гаденыш живого места на хозяйстве не оставил! Детей уже голодными спать положили, у коней, кроме какой-то гнилой трухи, никакой еды нету, оброк со всех поселений украл! И удрал, как только проведал, что я появился. На лучшем коне, моем, любимце Коршуне, негодяй ускакал! Лазарь с двумя дружинниками за ним погнался. Им жалованье за все время не плачено, как только я в Новгород отбыл. Мужики на этого тиуна злы необычайно! Боюсь, не убили бы по дороге, потолковать еще с этой гнидой хочу.
– А жена что же? Вообще полная дура?
– Кто их этих баб поймет! Она меня гораздо моложе, сорок лет только-только исполнилось, на морду приятная, а душа – потемки. Ничего в ее вранье не разберешь! Дружинники толкуют, что любовь Капка тут с Елисеем крутит. И она почти уверена, что я ее не трону, но на всякий случай схватила деток, к себе прижала, и все вместе воют и плачут!
– Папка! Не убивай мамку! Она добрая и хорошая!
Тьфу! А моя кобыла еще за своего Елисейку просить осмеливается! Не наказывай его строго, он славный… Не знаю, прямо, чего и делать-то…
– Слушай, Слав, а народ чего в тереме про эту историю толкует?
– Дружина ропщет, у всех семьи голодные сидят, а с бабами еще не говорил. Да и чего с ними толковать-то! Все за хозяйку врать будут!
– Кто их знает. Елисей этот, видать, глуповат – осмелился ратникам не платить! Они ведь где встретят его после этакой проделки, там и убьют, по судам таскать не станут. Скорее всего он и теремным девушкам, и сенным тоже особо денег-то не давал. Поумнее бы был, все были бы сыты и довольны, а боярыню обокрасть каждый второй бы не против. Сейчас бабы помалкивают, потому что еще не знают, как ты себя поведешь, на чью сторону встанешь. Может это все игра, чтобы народу просто денег не платить, и ты в ней главный заводила?
– Ну ты скажешь!
– А ты чего говоришь? Ратники тебя в деле видели, знают каков ты человек, чего стоишь в этой жизни. Лазарь, он чего зарыдал, когда тебя увидел?
– Да под ним как-то коня убили, и коняга тушей ему ногу придавил. И половцы уже к нему летели, добивать да грабить. А мы отступали последними как раз об эту пору, нас уже трое осталось, и ратники оба ранены, на конях еле держатся. Какие уж из них бойцы!
– И что?
– Да ничего. Раненым велел дальше скакать, сам вернулся, стал с половцами биться, а их пятеро. Только двоих зарубил, их еще десяток скачет. Ну, думаю, хана нам с парнем, не выстою я один против этакой оравы.
– И что? Убежал?
– Типун тебе на язык! Мы, Вельяминовы, своих не бросаем. Бился дальше. а меня уж ранили в ногу. Истекаю кровью, а перевязать некогда. Тут сзади наша засадная сотня долетела нам на выручку – спасли обоих.
– Вот после таких твоих дел, когда ты за простого ратника на верную смерть пошел, тебя и любят, и уважают, тебе верят. А местное бабье, чего они от тебя видели? Крики, затрещины да порку на конюшне?
– Да я орать то ору, а порю и бью крайне редко.
– А они на всякий случай побаиваются. Кто ж тебя, боярина знает. С тебя за их простолюдинские жизни взыску не будет. Поэтому не ввязываются и помалкивают – так целее будешь.
– Да на что мне эти бабские вымыслы! Ты вон еще пса Трезора сюда позови, да порасспрашивай! Вдруг видал чего важное… Как я решу, так и будет. Не последний я тут человек.
– Рад за тебя, – с мерзкой ехидной улыбочкой сообщил я. – Шестидесяти еще нет, а уж каких высот достиг. Ни в сказке сказать, ни пером описать. Правда, молодуха-жена связалась с тиуном, и на пару они ободрали тебя, как липку. Дело-то житейское, сам ты тоже не без греха – своего прежнего князя ребеночком одарил и его жену-гречанку до самоубийства довел. Да и сейчас в радужных планах поездка во Францию и возвращение с особо молодой француженкой. Поэтому мелкие проказы жены будут прощены за ее прежние заслуги, тиун останется не пойман – где его на ночь глядя по Руси сыщешь, мы поедем дальше – недосуг нам со всей этой мелочевкой возиться, и все это обильно будет залито женскими и детскими слезами. И ты Капитолину простишь за ее мелкие грехи, на Елисея наплюешь с высокой колокольни, чего-нибудь продашь, от отца еще оставшееся, рассчитаешься кое-как с дружиной и дворней, и все будут счастливы.
Богуслав, вначале гневно на меня взиравший и расправлявший широченные плечи, чтобы удобней было заорать на меня по окончании моих нахальных речей, вдруг как-то понурился и сдулся – видать, пар ушел в свисток совершенно беззвучно.
– А ведь так все и будет…, истину баешь…, дело говоришь…
– А дальше больше, – неутомимо добивал рьяный дятел моей беспощадной логики сломленного боярина, – привезешь ты Настю из Франции, и что?
– Что… – эхом отозвался слушатель.
– Жить вам негде и не на что, будете вы не венчаные, осуждаемые на каждом шагу церковью и людьми! Настеньку совсем заклюют, тебя будут грызть неутомимо и неустанно все, кому не лень. И щенок-князь, совершенно не знающий жизни, которому ты будешь служить, и самый распоследний молодожен-ратник из твоей же дружины, косноязычный попик из заштатной церквушки в твоих владениях, все, все будут считать своим долгом наставить тебя на путь истинный и вернуть в лоно брака, сдав в руки неверной жены.
А уж Капитолина своего не упустит! Оденется как монахиня, пустит изобильную слезу, всех посетит, везде отметится, показывая, какая она жертва безвинная. За ней везде будут бродить твои сыны, и в два голоса хором петь на церковный мотив:
Отец подлец, он нас оставил!
Денег со своей усадьбы больше не жди, народ, включая Владимира Мономаха, встанет стеной на защиту поруганных прав безвинно брошенной жены.
И это жизнь? Это счастье? Через месяц не только Настю, но и тебя придется за руки держать, чтоб не утопился.
– Всех порублю!
– Кого именно вниманием своим одаришь? Елисея-тиуна? Его уже Митькой звали, нипочем Лазарь его не поймает. Ратник не ищейка, не следопыт – никого не сыщет.
Снесешь башку тихой плаксе-женке, которую сам же и бросил? У нее, поди родни, как у дурака семечек, всяких тетушек-бабушек-своячениц-кумушек и сестер родных и двоюродных не счесть. Враз твоих сыновей против тебя настроят, двух молодых кровных мстителей за родную матушку получишь! Ну и позору не оберешься. Капитолина перед этим на каждом перекрестке выкрикнет:
Я Славочку любого люблю и назад приму! Пусть бросит о заграницах сказочных, да красавицах заморских мечтать!
А ты ее за сладкие речи мечом порубал! И опять ты в родном городе в дерьме по уши!
– Мы уедем! – аж заскрипел зубами Богуслав.
– Куда? Денег нет, земли нет, умений, кроме как махать мечом никаких. Чтобы взяли на работу хотя бы простым ратником, надо сказать, где прежде служил, чем прославился. Назовешь свое истинное имя, дурная слава тут как тут, она по Руси быстрее ветра пролетит, никуда от нее не спрячешься. Боярин Богуслав Вельяминов? Тот самый? Извините, мест нет, мы тут все народ богобоязненный, приличный, от родных жен по зарубежным девицам не бегаем!
– Назовусь иначе!
– Ответят: извини, старик Мышкин-Пышкин, таких пожилых уже не берем. Завтра ты совсем ослабнешь, корми тебя тут приживала этакого. В твои годы давно уж навоеваться пора и к печке надо пристраиваться, под теплый бок к старухе-жене. Есть у нас в твоих годах Митрич, так он в нашей дружине больше тридцати лет, нас всех с молодых пареньков обучал. Его не бросим нипочем! А ты проходи, проходи, свет не засти, время не отнимай…
Богуслав уронил голову и тихо завыл.
– А выход есть. И делать это надо сегодня, сейчас, потом поздно будет – уйдут сани! Будешь себя бить в чугунный лоб здоровенным кулаком и завывать:
Эх я дубинища глупая, бурелом дремучий! Упустил, проглядел такой момент! Само все в руки шло, только успевай хватай! А я, старый дурак, разнюнился, на бабьи слезы и сопли повелся! Провели на мякине, меня, битого жизнью, израненного, как зеленого пацаненка! И упустил Жар-птицу! Такой шанс два раза в руки не дается…, упустил, опростоволосился, вся славная жизнь насмарку!
Богуслав вскочил, схватил меня за плечи железными ручищами.
– Помогай, брат! Первый раз в жизни я так вляпался! Стою, как кутенок слепой, вроде в густом тумане очутился: ничего впереди не вижу, не понимаю, чего делать, куда бежать – ничего не чую! Помоги! По гроб жизни за тебя Господа молить буду!
– Успокойся. Поди спроворь все-таки еды, ватага целый день не евши.
– Да я там велел последних курей порубить, сейчас пожарят. Голодными ребят и девчат не оставлю. А ты занимайся, умоляю, Христом Богом прошу! Не упусти золотое времечко! Я воевал, знаю: чуть зазеваешься, упустишь золотой момент, а он долгим не бывает, потом из кожи вон лезть будешь, жилы рвать, – а уже все, близок локоть, да не укусишь! Упустил!
– Ладно. Иди корми наш народ. На Матвея и Яцека оставь чего-нибудь – они пока уйдут.
– А ты?
– Может и я пойду, еще не решил. Давай позанимаемся каждый своим делом. Мешаться друг другу не будем! А где попрошу – помоги, у тебя тут в подчинении народу поболее, чем у меня.
С тем и разбежались.
Я ввалился в комнату следопыта и ушкуйника. Они только-только разулись, и сидя на кроватях, расстегивали ремни и оживленно болтали, оценивая дамасскую сталь и сравнивая ее с булатной.
– Ребята, надо поискать одного человечка. Он Богуслава обокрал кругом и убежал. Если до утра проволыним, уйдет гад. А вот ночью, по темноте, не распрыгается. Извиняюсь, конечно, но надо именно сейчас скакать.
Матвей молча застегнул пояс и начал натягивать сапоги. В среде, где он вырос, приказы атамана в походе не обсуждались – через это можно было и головы лишиться.
А вот поляк, чувствуя свою особую значимость в поиске, откинулся в кровати полностью и заявил:
– Вот пусть боярин сам за своими ворами и гоняется. Я подумаю, идти мне или не идти, только после еды! Мы с моим псом Горцем целый день не емши. Ваш пеммикан нам обоим в глотку не полез – уж не взыщите.
Я вздохнул.
– Пойдем, Матвей Путятович. Мы с тобой люди опытные, привычные и к бою, и к походам, и к передрягам разным. Да и отнюдь не трусы оба. Пускай пан Яцек тут поваляется, покушает хорошенько, отдохнет. Деревянной рыбкой поищем, которую нам в Киеве волхвы сделали. Обойдемся сегодня без помощи особо нежных и голодных шляхтичей. Да и боязно ему, поди, на Руси в чужие дела ввязываться.
Венцеслав от такого поворота событий просто опешил.
– Да я…, да если…
– Мы на ушкуях таких не терпим, – добавил масла в огонь бывший атаман ушкуйников, натягивая сапоги, – как появится такой, проявит себя – враз его за борт! Наши бойцы шутить не любят, – и начал пристегивать к поясу саблю.
Представитель царствующей польской династии вскочил с кровати, тряся мечом в ножнах, который держал в правой руке, и заорал:
– Матка Боска Ченстоховска! Я первым иду! Я всех найду! – И самое главное для него: – Я никогда трусом не был! Вы увидите!
– Хорошо, – поморщился я, – кричать только не надо. Дело тайное. Узнает о вашем выходе боярыня, многое может перемениться. Тайком, тишком, сейчас прокрадетесь на конюшню. Собаки пойдут с вами, погуляют и помогут, чем смогут.
Поймать надо Елисея, бывшего боярского тиуна. Особо не бить, и доставить мне его живым. При нем должен быть мешок с чем-то и конь Коршун. Старшим идет Матвей. Приступайте.
Я вышел вместе с ними на двор.
– Марфа! Горец! – подозвали мы с Венцеславом своих красавцев, – рядом!
Те бросили возиться с боярскими собачонками и подлетели.
– Надо мне тоже такого волкодава заводить, – одобрил выучку собак Матвей. – Много времени займет такого умницу вырастить?
Поляк только хотел затеять кинологическую дискуссию, как я цыкнул на обоих:
– Потом о собаках! Пошли вора ловить!
Мы зашли на конюшню. Матвей крикнул:
– Эй, кто тут есть? Огня!
Нечесаный рябоватый конюх, лет тридцати, вывернувшийся из темноты, позевывая, зажег два факела, сунул их в руки ребятам.
– Елисей был? – начал дознание ушкуйник.
– А вы что за люди? – решил проверить коневод наши полномочия.
– Это Владимир, – разъяснил ему вылезший из другого угла наш Олег, – побратим вашего хозяина. А эти двое молодых при нем. Говори все без утайки, зря не спросят.
– Скажу, как перед вами самому боярину Богуславу сказал: Елисейка вывел Коршуна и ускакал.
– После него был кто-то? – продолжал расспрос Матвей.
– Да кажись нет…
– Никого не было, – уверенно подтвердила Таня, тоже вылезшая из сена. – Прибежал смазливенький красавчик с мешком и увел коня. Мы от наших лошадей еще не отходили, проглядеть никого не могли.
– А ускакать из города он, поди, не успел, – сделал неожиданный вывод бывший атаман ушкуйников.
– Что ж так? – поинтересовался Венцеслав.
– Мы, когда через городские ворота въезжали, два дружинника запорный брус уже волокли. После нас никто больше не выехал – створки уже сводить начали. У вас одни ворота в городе? – поинтересовался Матвей у конюха.
– Дык это, – почесывая небольшое пузцо, начал было неторопливо рассуждать конюх, – вы ж с Киева приехали?
– С Киева, с Киева, черт рябой, – гаркнула на мужика богатырша, – побыстрее рассказывай, а не то пришибу!
Не обратив никакого внимания на женские угрозы, коневод все так же почесывая живот, неторопливо продолжил:
– Стало быть, раз с Киева, вы вошли через Северные ворота…
Тут зашуршало сено, сверху вывалилась бойкая бабенка лет двадцати пяти, отвесила конюху неплохой пинок, откинувший его в сторону, а нам низкий поклон.
– Евсейка! Вечно ты так, баран безрогий! Ведь всю душу вынешь, пока дело скажешь! – затараторила она. – Вторые ворота, Южные, гораздо раньше запирают, с той стороны вечно половцы прут. Не выскочить тиуну сегодня из Каменного города, где-то близко этот аспид прячется.
– А где это – Каменный город? – поинтересовался я.
– Так обнесенный каменной стеной Детинец нашего Переславля-Русского зовут. В нем князь, бояре, богатейшие купцы, дружинники с семьями, высшее духовенство проживает.
А то, что за стенами, это три посада. Там народ попроще живет: не сильно богатые купчики, ремесленники разные, лесорубы, корабелы, попы, дьячки и туча рвани всякой. Посады, если что, с врагом сами насмерть бьются, на княжью помощь больно-то не надеются. Всегда Змиевы Валы защищают. В Поле они не суются – слабоваты пешие и с плохоньким вооружением против конных половцев, а сверху, как лучшие княжеские дружинники врагов лупят.
Так что эта тиунская сволочуга где-то тут близко затаилась. Как только его искать?
– Вот и помоги, – ласково улыбаясь обаятельнейшей ушкуйной улыбкой предложил Матвей. – От Евсея что-то мало проку. Ты кто ж такая писаная красавица и умница будешь?
Девушка зарделась, как маков цвет, – от побитого конюха, почесывающего теперь ушибленную задницу, таких комплиментов видать было не дождаться.
– Маняша я, – прикрываясь от общей стеснительности рукавом, открылась красавица и умница, – девица свободная, пока незамужняя. От этого придурка предложения никак не дождусь!
После такой речи девушка от всей души отвесила Евсейке еще один сильный подзатыльник.
– Из теремных девок я, не сенная какая-нибудь, которую дальше сеней в дом и не пускают – запачкает все, что можно. Этот Елисей и нам не платит, а сейчас, как о приезде боярина прознал, враз тягу дал. Да еще, сукин сын, мешок какой-то тяжеленный уволок.
– Почему тяжеленный? Ты его поднимала что ль?
– Тиун мешок еле принес, его от веса аж покачивало. А на Коршуна что б закинуть, Евсея позвал. Вдвоем подымали, подымали, аж обкряхтелись, да еще кто-то из них под шумок воздух испортил, – тут она показала пальцем на конюха – не знаю кто, но догадываюсь.
Евсейка аж бросил почесывать пострадавшие места и бурно покраснел – видимо девичья догадка его оскорбила. С несвойственной ему скоростью мышления конюх начал отбрехиваться:
– Это от тиуна какая-то вонь идет, чем-то звериным воняет!
Мы с Матвеем переглянулись – проблема чистоты воздуха не взволновала ни потасканное дитя каменных джунглей будущего, где он кроме вредоносных смол и всяческих альдегидов ничего в своей долгой жизни и не нюхал, ни убийцу-профессионала 11 века, пожизненно передвигающегося в особо чистой, но от конского навоза периодически заванивающей среде.
Разгадка содержимого мешка нас озарила одновременно. Серебро, оно конечно, не свинец, но тоже металл тяжелый, особливо ежели его мешками утаскивать! – было написано на наших возмущенных лицах.
Венцеслав в это время метался по конюшне вместе с собаками, пытаясь взять хоть какой-нибудь след. Ничего не получалось ни у волкодавов, ни у представителя династии Мешко – слишком мало данных. Ну хоть бы кусочек от Елисеевой портянки найти!
Вдруг Горец встал в дальнем от нас углу и что-то пролаял. Я собачье-польский понимаю плоховато, не знаток. А Венцеслав остановился и как-то напрягся. Сразу и Марфа взялась принюхиваться к какому-то пустому стойлу.
– Яцек, чего там? – поставленным командным голосом рявкнул Матвей.
– Сильный запах смальца собаки учуяли! – отозвался на свой псевдоним Венцеслав.
– Чей смалец?
– Свиной! Очень уж резко пахнет, даже я чую!
– Маняш, а кто у вас свиным смальцем сапоги мажет?
– Так Елисей и мажет. Как последнюю свинью зарезали, так он весь смалец с кухни и упер, поварам ничего не оставил. Для вкуса в борщ добавить нечего!
Они уж много раз к боярыне бегали жаловались, Капитолина улыбнется ласково, – я мол решу, а воз и ныне там. Ничего любовнику поперек не скажет. А он и рад стараться – уж все столовое серебро из дому упер, даже детское.
Сейчас к богатым окладам на иконах приглядываться начал, а тут вдруг боярин налетел, всю ему сладкую жизню порушил! Серебряных подсвечников в дому почти не осталось…
– Совсем уж, Маня, не осталось – упер паразит все! – добавил неслышно подошедший Богуслав. – Имущества у меня больше нету, жены, считай лишился, осталось только на паперти милостыню просить!
– Не горюй, боярин! – голосом Пелагеи сказала ему Таня, – сейчас всех уважим! Ты не стой тут без дела, – обернулась она к Олегу, – пробегись вместе с собачками. У тебя нюх поострее, чем у них будет. Вдруг Елисей где разуется, они по другому запаху его и не учуют.
– А моя одежда?
– Викинга возьми, он повыносливее других коней будет. Донесет твою одежонку, – посоветовал я. – Ахалтекинец из ахалтекинцев! Марфуша, мне сейчас некогда, пробегись с Матвеем.
– Гав! Сделаю!
– Матвей, на коней не влезайте, – наши сильно усталые, местные от голода уже шатаются. Сами добежите, быстрее выйдет.
Слав, не упусти Маняшу, пошли все вместе поговорим. Кстати, Маня, у тебя как полное имя?
– Мария я.
– Смотри, Мария, прятаться не смей! Дело – не шутейное!
Евсей, вожжи есть?
– Как не быть!
– Быстро тащи, пентюх! – рыкнул боярин. – Пороть что ль кого будем? – недоуменно поинтересовался он у меня.
– Собак на поводки пусть молодцы возьмут. А то сейчас овчарки увлекутся, рванут по холодку, гоняйся еще и за ними.
Матвей с Венцеславом быстренько привязали вожжи к ошейникам собак.
– Марфа твоя очень толкова. Я вошел, она как раз Коршуна стойло нюхала, – похвалил среднеазиатку Богуслав.
– А мой подгалянский сторожевик первый смекнул, какой след надо брать! – ревниво отозвался шляхтич.
– На выход давайте! – оборвал восхваления разных пород лучших друзей человека я, – след простынет, пока тут болтаем!
Боярин проводил нашу пастушеско-ушкуйно-королевскую опергруппу, усиленную волкодлаком за ворота, а потом отвел Машу, Татьяну, а точнее Большую Старшую ведьм Киева Пелагею в теле богатырки и меня, в собственном, слава Богу, теле, в свой кабинет.
Мария пыталась ввиду низости чина остаться стоять перед нами, но Пелагея ее ткнула в грудь ладонью и усадила.
– Посиди с нами, в ногах правды нет. Впереди еще длинная и трудная ночь, неизвестно что еще делать придется – объяснила мертвая ведьма девахе. – Говори, что тут боярыня без мужа сотворила.
– Потом меня уволят? – пискнула Маняша. – Опять на Посаде нищенствовать придется?
– Ты сколько сейчас получаешь? – вступила в дело латная кавалерия в моем лице. – Да не ври тут нам! Враз все трое увидим и башку свернем!
– Два рубля…, – сразу призналась девица, – и кормят еще.
– А с сегодняшней ночи станешь получать пять, и будешь старшей над всей домашней прислугой.
Маша попыталась прямо сидя начать целовать мне руки.
– Да я…, да что хотите скажу…
– Не надо тут ничего целовать, … твою мать! Сиди смирно, нехорошая с ушами! – заругался я. – Нам нужна от тебя только правда, и ничего кроме правды! Никаких выдумок, домыслов, слухов не пересказывай! Все потеряешь и пошла на Посад! Что ты сама видела запретного?
– Елисей вор, а Капа ему в этом потатчица! – затараторила Маняша, вскочив на ноги и размахивая руками для убедительности.
Мы переглянулись. Если дело только в воровстве, ничего нам это не дает.