- -
- 100%
- +
– А что за обещание он тебе дал?
– Да это так, мужское, тебя не касается.
– Вовчик, миленький, я на колени встану, лишь бы узнать!
– Тихо ты! Он болтунов не любит!
– Очень тебя прошу!
– Пообещал он мне, – тихонько и голосишком старого болтуна доложил я, – что никого из моего отряда обижать не будет!
– А в твой отряд можно попасть?
– В мой уже нет, но Яцек через неделю свой сколачивать будет.
– А для чего?
– Я их польских дел не знаю.
– А твой отряд для чего?
– С черным волхвом биться идем.
– Да разве ж вы одолеете?
– Скорее всего нет, очень силен волхв. Еще ведьма при нем крутится.
– Не Василиса часом?
– Именно так.
– Сегодня она подловила меня возле постоялого двора. То се, знаете ли их, из Новгорода идут. Потом еще раз уже в обеденную залу подсунулась. Вас с боярином еще не было, а мы с Танькой с попом сидели, он меня едой угощал и уши мне своими церковными байками заливал. Увидела ведьма священника, отпрыгнула, как черт от ладана и ушмыгала куда-то. А там вы пришли, потом Олег побитый. Так чего мне про поляка-то врать?
– У этих, что в избе, у кого-нибудь родственники в других городах были?
Девица задумалась.
– Да вроде у Мала Беззубого кто-то был, где точно не помню. Вечно по пьянке орал: к родне куда-то там уеду! Вроде в Псков. А может и не в Псков…
– Неважно, – отмахнулся я. – Скажешь родственник к Беззубому приезжал. Сначала его в дом не пустили, потом Мал к нему на крыльцо вышел. Пошептались пару минут, потом приезжий крикнул: да провались ты со всем этим! – и убежал. А в дому не был, отравить не мог. А ты умаялась на дворе караулить, пошла узнать в чем дело, и все это увидала.
– А Косой с Кривым лишнего не сболтнут?
– Они после моей наливочки уже никому ничего не сболтнут. Не советую и тебе лишнего говорить.
– Молчу, как рыба! Но за это еще пять рублей!
– Рубля по уши хватит. Это не мне, это тебе нужно. Сейчас мы уйдем, а ты нас в корчме найдешь.
Вернулся в избу, поставил две пустых бутылки рядком, вылив остатки из одной в дыру в полу, велел Емельяну взять мешок с мягкой рухлядью, Тане отдал для сохранности деньги и попросил передать все Матвею. Олегу велел созвать всех наших на празднование победы. Мягко заметил, что наличие других посетителей не приветствуется. Марфе велел отправляться с ними. Сказал, что сам буду немного позже и велел начинать без меня. Вспомнив про договоренность с Емелей, сунул ему рубль.
Посовал разбойникам медную мелочь по кошелям, Кривому с Косым насыпал серебра – рубля по два по три. Сам накинул чей-то темный легкий плащ, висевший в сенях, и тоже вышел.
Разошлись кто куда. Основная ватага двинулась в сторону харчевни, Оксана подалась к соседу, я прижался к забору в сторонке от калитки.
Обостренным слухом вскоре уловил лай чужой собаки, чей-то кашель, стук двери. Через какое-то время к бандитской калитке подошла Ксюшка с кряжистым мужиком в лаптях.
– Да может просто пьяные? – все не верил Афоня.
– А то я их пьяных не видала! Да они на меня трезвые сроду и не залазили! – визгливо ответствовала Ксана. Подумав, уверенно добавила: – Как и ты!
Они зашли в калитку и пошли по двору.
– А тут при тебе еще какой-то с мечом крутился, он где?
– Это к Беззу…
Бандит и подстилка скрылись в доме. Лапоть оказался человеком въедливым, и их не было минут двадцать. Где-то лаяли собаки, кричал какой-то человек, ухала сова, – Киев жил обычной жизнью.
Вновь заслышались голоса.
– Вроде и не ограблены, а денег при них маловато…
– Я ихних дел не знаю, и кассу ихнюю не веду!
– Твои дела известные, и ведешь ты их от всей … (дальше последовало непонятное на расстоянии слово, звучащее как дрозды). Гы-гы-гы!
Странный киевский юмор! Возможно бандитский сленг, особое арго? Ботают на зачатках фени?
Ладно, хватит моих филологических шуточек. Лапоть ушлепал к дому, Оксана уже зашелестела к постоялому двору. Пора и мне заструиться за ней.
Филологические измышления появились у меня после недолгой жизни, прожитой под наблюдением одной симпатичной школьной учительницы. Она считала себя несостоявшимся филологом, усиленно занималась этой наукой и с невероятным упорством тащила меня в ЗАГС. В ЗАГС я, конечно, не пошел, но узнал, кто такой Бахтин, начитался вволю Джойса и Кеппена, и даже прослушал пьесу Беккета «В ожидании Годо» в ее исполнении.
Заодно в ее квартире я впервые понял разницу при подаче материала в официальном изложении с реальным положением дел, читая полные версии мифов Древней Греции. Оказывается, героя Прометея боги заклевывали орлом вовсе не за похищение огня и дарение его людям. Подарил и подарил, Зевс с ним, сами шкодили и похуже, а за то, что он узнал какой-то страшный прогноз о будущем божеств Олимпа, и делиться информацией наотрез отказался. Приковали к скале, орел начал клевать, герой сказал: «Потерпим!» и плюнул в божественную птицу.
Но и эта сказка уже не была для меня ударом после злой присказки о методе добычи предсказания. Радетель за счастье человечества поймал в неведомых горах молоденького пастушка по имени Кавказ (отгадайте, как потом назвали горы?), пришиб бедолагу, и на его внутренностях узнал замысловатое предсказание. Желающих повторить этот подвиг среди злых олимпийцев не оказалось.
Да мы уж так, по старинке! Тут молнией сверкнули, там к какой-нибудь зазевавшейся в воде девахе лебедем подкрались и что-нибудь ей неожиданно присунули, а на такие зверства не пойдем! Ату его, орелик, клюй вовсю! Мы на убийства не горазды. Вот увеличить народонаселение за счет Гераклов буйных, и Ахиллесов со слабой пяткой, это всегда пожалуйста, да и с Тесеями на крайняк поможем, а убивать слабоваты.
Вот скоро придет сильный Бог, он и начнет разборки! Тут неверно жили. Нате вам Всемирный потоп. Эй, ты, который Ковчег сколачивает, слона не забудь. Тут извращенцев два города набилось, как только плодятся гады? Сжечь! Кто потолковей, убегайте не оборачиваясь. Что? Там еще куча женщин и ребятишек? Иди отсюда, не порть статистику. Потом Сын за всех искупит! И за них, и за Меня…
Он, глядишь, в святости своей неизбывной, и Прометею щеку подставит, а тот по привычной ему дурости опять плюнет. Вот вам будет и конец глупой истории. Устаревшее «Подставь другую щеку» будет сходу заменено на привычное «Не мир принес я вам, но меч!». Хороший удар мечом в сердце с привычным поклевыванием не сравнить! Враз проблема решится. Ладно, если по ходу еще каких-нибудь Кавказов не перебьют. Скорей бы, а то уж заплеванных орлов замучились менять…
– Кто здесь? – и отблеск кинжала в свете луны.
Нечего сказать, хоть и слаба на передок, но всегда начеку. Интересно, чего больше боится: бесплатного изнасилования или ограбления? Я жутко заухал.
– У-у-ух, чести тебя лишу…
– До тебя нашлось немало умельцев. Деньги готовь.
– Деньги я у тебя отниму…
Дикий визг и крик:
– Караул! Грабят!
Диагноз ясен.
– Не ори, это я, Владимир.
– Эх и напугал, зараза! Чуть сердце из груди не вылетело! Чего крадешься-то сзади, заблудишься еще в темноте.
Оксана ухватила меня под руку и уверенно потащила к постоялому двору.
Глава 13
– Слушай, а ты про Краков этот знаешь чего-нибудь?
– Ну что я тебе, поляк что ли какой?
– Может слышал чего?
– Вроде колбаса у них очень вкусная в городе делается, называется «Краковская», красивый танец есть – краковяк, а больше ничего и не знаю.
– Достаточно. Наелась вволю «Краковской», да и пошла плясать краковяк. Остальное навру. Спасибо тебе большое.
От удивления я аж остановился.
– За что мне-то спасибо?
– За твою историю. Она теперь моей легендой станет.
– Это как?
– У каждой девочки из наших есть своя история. Мы их легендами зовем. Иногда нас куда-нибудь кучей собирают и вместе ведут. То в баню, то в банду, то в дружину чью-нибудь. По пути и рассказываем друг другу красивые легенды о собственной жизни, о том, как проститутками стали. Жизненная история у всех проста и незатейлива: кто работать не захотел, кого родители за долги продали, кого где-то в полон взяли, и она на хозяина трудится. А хочется красоты, чувств невиданных. И льются легенды одна за другой. Как случилась любовь невероятная, и как убили в походе избранника желанного; как украли братика родного, а она бьется как рыба об лед, зарабатывает на выкуп неслыханный и прочее, прочее, прочее. А у меня такой истории сроду не было. Шлюха и все. Просто неинтересная любительница постельных утех.
Эти истории и некоторые клиенты послушать любят. Разжалобишь, и денег побольше дают. А тут хоть на голове ходи, больше полтинника сроду не кинут. Иные и на гривенник уломать норовят. Я такую озабоченную для вида строю, больше мне клиента занять нечем. А так обычная женщина, с обычными в постели запросами. А отработать бы честно разок, да лежать и рассказывать, как меня знатный поляк в Краков вместе с ним уехать сманивает, в богатстве пожить, а я не могу православную веру бросить. Не могу прожить без русских задушевных песен, без парной в нашей бане. Есть у поляков баня? – неожиданно спросила меня Оксана.
– Да кто их знает!
– Вот никто и не знает, – удовлетворенно заметила девица, – ври, что хочешь. А православной веры там точно нет?
– Вот это точно. Тут можешь развернуться.
– Как же? – заинтересовалась собеседница.
– Добавь, что чтобы выехать в Польшу и тебя там замуж взяли, надо от православной веры отказаться, и стать католичкой. А ты православная, и за родную веру жизнь отдашь!
– Это уже не меньше чем на рубль потянет, – оценила мою идею профессионалка, – а добавить вначале о колбаске и танце, вообще можно в постель не ложиться. Сиди, говори, куй рубли! Спасибо тебе Владимир, а то уж я умаялась молча задницей вертеть. И с замужеством интересная мысль. Меня сроду никто замуж и не звал – сходу в кусты волокли. А народ, он падкий на всякую глупость. Всем надо, значит и ему надо, все туда пошли – и он попер. А тут, знатный поляк замуж манит, а я возьму, да и переманю!
А ведь женщина отнюдь и не глупа, подумалось мне. Я до этой идеи тоже только лет в тридцать дошел.
– А то я и посимпатичней Таньки, и похудей, у мужиков больше спросом пользуюсь, так ее замуж уж два раза звали, а мне даже ни один пьяный в сторону церкви ни разу не махнул!
– А Татьяна говорит…
– Не верь. Это она стесняется. Первый раз ее очень пожилой вдовец замуж звал. Жена умерла, детей живых тоже не осталось, а работница в доме нужна. Танька, она по женской линии особенно сильна: мужика обиходит, будто вылижет. Даже неходячий какой-нибудь у нее сиять, как пасхальное яичко будет. Готовить очень ловка: сварит что угодно из чего угодно, и вкус будет – пальчики оближешь! Отстирает любую вещь от любого пятна. Чего-нибудь пришить, подшить, заново пошить, – любую швею превзойдет. Дом, где она живет, сияет, как игрушка. Любое дело в ее руках спорится. Это она с силой своей носится, как дурень с писаной торбою. Давно бы освоила какое-нибудь приличное ремесло, и жила бы припеваючи. В общем, отказала она этому деду, ей по любви замуж выйти охота.
– А чего ж ты не пошла осваивать ремесла, а вон каким сомнительным делом занялась?
– У меня руки и ноги из одного места растут. Чего ни возьмусь делать, опаскудлюсь обязательно, только материал изведу. Мне мать даже еду готовить не доверяет, сама все стряпает. Возьмусь шить, рукав к животу пришью, убираться – сломаю чего-нибудь, посуду мыть – перебью все. Пытаюсь разжечь печь, мать уж два раза пожар тушила. Я – тварь постельная, шлюха коридорная. Ни на что больше не годна.
– А почему коридорная? – поинтересовался я.
– Тех из нас, что подороже, в номера заводят, а низкопробных вроде меня, могут прямо в коридоре использовать, мелочи отсыпать и пинка еще на прощанье выдать. Мужики это зовут «отвесить киселя».
– И тебе отвешивали?
– Всякое бывало, народ разный нанимает. Был бы у меня, как у Таньки, сынок, я бы глядишь и остепенилась, и руки бы заработали. Нас обеих в ту ночь на берегу Славутича отпользовали, обе и залетели. Матери, знаешь, как нас к бабкам-знахаркам тащили! И каждая из нас сделала свой выбор. Танька стояла, как скала, и у нее веселый Максимка по улицам бегает, а я послушалась матери и пошла с ней на пытки. Там эта тетка творила со мной чего хотела. На печи меня парила, всякой дрянью поила, живот до синяков отмяла. Ничего у нее не получалось. Тогда она обозлилась, постелила на пол грязную тряпку, положила меня на нее, и воткнула мне спицу прямо туда. Я скинула, и детей у меня больше не будет никогда. После этого лежала в лежку целый месяц, чуть не издохла. Родовая горячка меня весь этот месяц колотила. На мать злобствую до сих пор. И сама частенько поколачиваю, и клиентов приглашаю. А ребенок для женщины – это радость всей ее жизни. Правда дети Танькину предстоящую свадьбу и порушили.
– Как это?
– Нашла она с полгода назад красавца-мужичка, вдовца, всего на пять лет ее старше. Высоченный, здоровенный, усы длинные, бороденка кучерявая. Песни хорошо поет, говорит – заслушаешься. Дом справный, хозяйство приличное, у мужика ремесло верное в руках – седла делает, руки золотые, он признанный мастер, за его седлами с других городов приезжают. Очень любит толстых женщин. Казалось бы, живи да радуйся. Но не дал бог счастья!
Звать его Дула. Первая жена нарожала ему девять деток, а на десятом не смогла разрешиться от бремени и померла. Он и остался с кучей детей на руках. У него мать два года назад тоже приказала долго жить, а отец в таком деле не помощник.
Теща обозлилась на то, что ненавистный зять ее кровиночке года покоя не дал, не потерпел. Сказала – пусть твоих ублюдков, кто хочет нянчит. И не ходит к внукам вовсе, не признает. Тесть с ней связываться не стал, и тоже не ходит. У Дулы ни братьев, ни сестер, а сестры жены встали на сторону матери. Да и то подумать, у каждой своих деток полна изба, бегай тут племянников нянчи.
Вот здесь Дула горя и принял, хлебнул полной ложкой! Попытался сам как-то успеть, ничего не выходит. Как народ говорит – без хозяина дом сирота, а тут мужик понял, что без хозяйки вовсе конец всему, если детей полон дом.
Женская работа, она же не видна. С утра прибралась, всех завтраком накормила, печку растопила, чугунки с водой греться поставила, на рынок за провизией слетала, помыла посуду, ушила порванные еще вчера порты и рубахи, взялась готовить обед.
А тут стирки со всей орды еще скопилось немеряно. Стирать это одно, а надо еще плестись с ворохом тяжеленого и мокрого белья после домашней стирки, полоскать его на Славутиче с мостков, а потом развешивать тряпки по двору. А уже пора всех кормить обедом. И такая круговерть целый день.
И не забудь, что детишки еще и разного возраста. Пока старшие самозабвенно пачкаются в уличной луже, младшие стараются обделаться кто как, и напакостить дома кто чего горазд.
От такой жизни так-то выть охота, а ты еще планировал доделать особо дорогое седло. А заказчик такой, что долго ждать не станет, уйдет к другому мастеру, вышибив из тебя уже взятые на материалы деньги.
И неловок ты до всей этой возни страшно! Еда пересолена, часто подгоревшая, невкусная. Трое старших – мальчишки. Вечно припрутся с улицы грязнее грязи, со свежими ссадинами, ушибами, просто ранами. В это время у девчонок перепутались все волосы в косах, и как их распутывать – неизвестно, у тебя никаких кос сроду не было. а еще… все понеслось дальше! И как в сказке: чем дальше, тем страшнее.
Дула и завыл от такой жизни. Срочно взялся нанимать женщин на ведение хозяйства. Платил хорошо, в расходах не ограничивал. И тут ему снова не повезло. Бабы нанимались бойко. Деньги хорошие, никто в твои дела не мешается. Что хочешь, то и вороти. Вот они и наворотили, как сумели.
Все, как одна, оказались воровками, деньги как в бездне исчезали. Детей не любила ни одна, а сменилось их за год человек шесть. Мелких драли за уши и орали на них без продыху, старших постоянно, даже и за очень мелкие провинности потчевали затрещинами и подзатыльниками. В доме целый день стоял бабий ор и детский плач.
У Дулы от мысли, что там дома с детьми творится, инструменты из рук вываливаются, аж седла похуже стал делать. В этот момент он и встретил Таньку. Она как раз из-за неведомой болезни с пристани уволилась и искала, чем бы заняться. Он позвал, она пошла.
Через пару дней Дула с удивлением увидел, что мальчики ходят чистые и опрятные, девочки причесанные и аккуратные, с красиво заплетенными косами. О крике и плаче все уже позабыли – маленькие заливисто стали петь какие-то детские песенки. Дом засиял как отлизанный, еда была невероятно вкусна, расходы стали пустяковыми.
Нашлось время и на работящего папашу. Его вещи тоже пошли в стирку, повариха стала выяснять его любимые кушанья. Мастерская у него при доме, отапливаемый сарай на задах. Если он заработается, приходят старшие сыновья и со всей строгостью говорят ему: тетя Таня обедать зовет! Все это длилось месяца два. Отношения Дула и Таньки делались все ближе и ближе. Стали поговаривать о совместном походе в баню после намыва деток.
Старший сын Дула – Сосипатр, которого все для краткости зовут Сося, всегда был старшим среди молоди. Два брата помладше, Петр и Агафон везде ходят за ним хвостом и поют с его голоса, своего мнения не имеют. Остальные – звук пустой.
Тетя Таня Сосе понравилась, и он отнюдь не был против, чтобы отец женился на ласковой тетке, при которой дома стало хорошо, но тут между семьями пробежала черная кошка.
Танька решила познакомить пацанят со своим Максимом. Вначале всем все нравилось: было их девять, стало десять, какая разница? Мальчишки пошли вместе гулять, и вот тут-то Сося и понял весь ужас нового положения. Макс имел собственное мнение! Он лез обсуждать команды самого Соси! А не дай бог они будут жить вместе, и Петька с Агафоном заимеют собственное мнение! Главарем станет неизвестно кто!
Сося полез на одногодка в драку. Наследник богатырки оказался сильнее. Сося подговорил братьев, и они накинулись втроем. Максик раскидал Петьку и Агафона как щенят, и изрядно намял холку Сосипатру. А потом все бросились ябедничать родителям.
Мир в семье закончился, толком и не начавшись. Дула опять стал ходить чернее ночи. Танюха своего ребенка обижать не стала – его втроем пытаются бить, что ж ему и защищаться совсем нельзя что ли, а мастер видел в сыновьях продолжателей своего дела. Коса нашла на камень.
Дальше все решала Танька. Она на свое место нашла толстую тетку по имени Фекла, лишившуюся детей, мужа и дома при большом пожаре. Фекла была немного похуже Тани: менее симпатичная на рожу, потолще, постарше, но также любящая деток, и такая же работящая. И дело опять наладилось.
Недавно встретила Феклу на рынке. Вместо черного плата на голове был яркий веселый платочек. В этот раз ненужные Максики не мешаются. Пацанята все воюют между собой до сих пор. Сося больше драться не лезет. Он с братьями теперь за Максимкой бегает и дразнится.
– Называет жирным бараном! – вспомнил я.
– Во-во. А Танька устроилась вышибалой на постоялый двор. И слава богу, что все так закончилось.
– Почему? – спросил я, – может была бы счастлива, если бы ребята столковались. Мужик работящий, зажиточный, самой о добыче денег голову ломать не надо…
– И девять деток в придачу! Такой пахоты ни на одной работе не сыщешь, как с ними! И день и ночь при деле будешь. То они болеют, то у них зубки режутся. Если не понос, так золотуха. И самой маленькой полтора года всего. А умрет вдруг Дула, Танька уже их не бросит, не такой она человек. Будет всю эту толпу нянчить и еще бегать на них деньги зарабатывать. Свои-то были бы страшной обузой, а тут еще и чужие! Не, оборотень в этом деле верней!
От неожиданности я аж встал. Наливаясь черной злобой, прошипел:
– Емелька наболтал?
– Сама вижу.
– Не каждый волхв это видит!
– А ведьма – каждая.
– Ведьмы в проститутки не идут!
– Я пошла. Не хочу порчу наводить, сглаживать, след вынимать, приворотные и отравляющие зелья заваривать, на метле летать и Сатане жертвы подносить, каких-то девственниц отлавливать. Я лучше ноги пошире раздвину, и честно свои гроши заработаю.
– Вы же можете на себе любого мужика женить!
– Мне, чтобы кого-то на себе женить, всей душой к этому человеку потянуться надо, довериться ему. Мужчин через меня проходит много, а разговоров между нами не завязывается – не о чем. Подь сюды, ложись скорее, молчи дура, – вот и все мои беседы. Может хоть теперь, с легендой о Кракове, повезет.
Полежу, как обычно молча под твоим богатырем, а вот потом, с каким-нибудь интересным мужчинкой, и развернусь во всей красе. Пошла отсюда! – неожиданно рявкнула Оксана куда-то в темноту.
Что-то порскнуло по ближайшим кустам.
– Кто там? – насторожился я.
– Подруга ваша, Василиса.
Луна спряталась за тучами, и темнота стояла, хоть глаз коли. Сколько я не всматривался в эту непроглядную темень, ничего не видел. Да и Оксана, минут двадцать назад, когда я к ней потихоньку подошел сзади, выйдя из бандитского гнезда, при этой видимости меня не опознала. Как же она увидела сейчас, да еще и узнала? А шуршало и хрустело не в двух шагах, а немножко поодаль. Тихонько спросил.
– Не шепчи, ведьма уже где-то далеко. Я вижу в темноте чуть-чуть лучше обычного человека, а ты?
– Я гораздо, у меня ночное зрение усилено. Но сейчас только услышал.
– Сейчас темно и для меня, и даже для тебя. Но мы, ведьмы, чуем друг друга на расстоянии, как собаки, и поэтому всегда знаем, кто к нам близко подсунулся. Так же отличаем и оборотней, в каком бы виде они не были.
А вот тебя я не чую, да и на вид ты для меня обычный человек. Вглядываться в тебя нужно, чтобы понять, что ты из белых волхвов. Способности, видать, слишком слабенькие.
Богуслава и Павлина хорошо вижу, они помощней, но тоже жидковаты. Захарий, вот это величина! От его блеска аж глаза режет.
– И как же ты стала ведьмой? – мать-то у тебя вроде женщина обычная.
– Тварь редкая, но из простых баб. А бабушка Пелагея была из старших ведьм. Такие, когда умирают, силу свою – свой дар, должны младшей родственнице передать. Вот бабушка, как почуяла свою кончину скорую, и позвала нас с матерью. Если дар не передать, в страшных муках умирать будешь, должна ты преемницу после себя оставить.
Вот мать, как услыхала, о чем речь идет, заломилась из избы, как от пожара. А я бабушку очень любила. Она меня из всех дочек и внучек, а у меня две тетки и пять двоюродных сестер, по-особенному привечала. Всегда обнимет, гостинчик сунет, в щеки расцелует. Звала «Дыхание мое».
С ней было нескучно: показывала всякие травки, камушки, учила как настойки разные варить, заклинания правильно выговаривать. Обучила голую на метле летать, а потом одетую и без лишнего барахла в руках. Теперь могу и в черную собаку перекинуться, и в волка, не хуже вашего волкодлака обернусь, и в лису.
Отец с матерью бесились, но связываться с бабусей боялись. Да надо сказать, ее все боялись. Одна я бабушку от всей души любила. Мне она говорила: нам с тобой большая сила дадена, мы простым людишкам не ровня. Да и большая часть ведьм против нас – мелкая шелупень. Мы большие костры, а они так – лучинки да мелкие свечечки.
Постарше я стала, начала хорошо отличать, кто какая ведьма. Вот Василиса птица мелкого полета, потому за ножик и схватилась. Меня она зовет Старшая и уважительно в пояс кланяется. Но вы гадостей, вроде как с ножичком, от нее ждите в любой момент. Теперь она, видимо, вызнала, что ты атаман в отряде и на тебя охотится. Близко ее к себе не подпускай – враз или отравленной иголкой ткнет или еще какую-нибудь гадость отчубучит.
– А мы чего встали? – забеспокоился я. – Стоим в темноте, где-то рядом Василиса рыщет…
– Далеко уж, наверное, урыскала, как почуяла, что я с тобой рядом иду и вроде как под охраной тебя держу. Такую мелкую погань, как она, истребить на близком расстоянии без особых усилий могу.
Потолковать нам лучше тут, без помех. Ваш постоялый двор в двух шагах, но там все уже водки выпили, галдят между собой.
Никто нас с тобой тронуть не посмеет. Найдутся смелые, быстренько убьем, да и в харчевню. Кинжал-то я для вида вынимаю, и кричу караул, чтобы позабавиться, а убивать взглядом, да лишать воли к жизни не хуже тебя умею, с моей силой дело нехитрое.
Таких, как я, в Киеве еще две бабки. Встретят на улице, ругают меня страсть как! Ксюшка! Долго ты дурковать будешь, да под мужиков за мелочь подстилаться! Нам скоро Киев передавать надо будет, старые мы уж стали, а кроме тебя, профуры дурной, и некому! Оставила Пелагея наследство, нечего сказать, порадовала! Гляди еще «Черную книгу» не профукай со своим шлюнством!
– Нам с Богуславом недавно новые способности открыли: ведьм видеть, а тебя не углядели.
– Маленькие вы еще, таких, как я, видеть. У нас силы совершенно разные. Как скажешь, что сильнее: свет или звук? Трудно мы сопоставимы. Но все стоим на одной основе, вроде как на земле. Люди и звери по земле ходят, тут, вроде, сравнивать попроще. Так и рыба в воде плавает, которая по земле течет. И птица небесная отдохнуть на дерево сядет, которое из земли-матушки растет. Основа у всех одна. Вот если так сравнивать, ты, вроде, карасика малого, Богуслав с Павлином, по размеру, на ваших здоровенных псов вытягивают, а мы с Захарием – два громадных быка. Только волхву до такой силы пришлось десятки лет совершенствоваться, а мне все готовое с ранней юности в рот положили. Это как с богатырской силой, которая просто дается.