- -
- 100%
- +
– Давай-ка посчитаем, сколько у тебя должно получиться золотых монет, – опять взял быка за рога я.
– Да я потом все посчитаю!
– А я сейчас.
– Самолично? Ты же боярин, зачем тебе отягощать свой светлый ум цифирью?
– Боярин не боярин, а денежки счет любят!
Соломон начал мне рассказывать о трудностях производства монеты и неизбежных потерях металла во время этого процесса.
– Давай все-таки посчитаем, как будем делить наши солиды, – перебил я чеканщика фальшивой монеты.
Такая формулировка улучшила настроение дяди Соломона, каждый из нас взял по писалу и куску бересты, стали считать. Письменными принадлежностями мастерская была оборудована на славу.
Посидели, посчитали. Получилось около девятисот солидов.
– А теперь послушай меня, как будут делиться готовые золотые, – начал говорить дядя Соломон.
– Говори! – напрягся я.
Ох обует богоизбранный, разует и разденет…
– Мне Наина с Ваней рассказали о вашем походе. Знаю, что золото не на пропой пойдет, не на загул с девчонками. Знаю, что ты не прибыль для себя идешь добывать, а от себя, от своей семьи деньги, и немалые деньги, оторвал. Вы все, вся ваша ватага, идете спасать мир, Землю, свои и наши семьи.
И мы, евреи, на этом наживаться не будем. Солиды из антековского золота получишь без всяких вычетов – поработаем в кои-то веки даром, не обломимся. Да еще и от себя добавим.
Люди нашей общины собрались вчера вечером, раввин тоже присутствовал, и решили дать денег, кто сколько сможет. Нас двадцать три семьи, по одному неровному взносу с каждой – есть евреи богатые, есть зажиточные, а есть и просто бедные. Я понимаю, выражение бедный еврей звучит смешно для русского человека, но такова горькая правда жизни.
Даже у богатых деньги сейчас вложены в дело, год был особо тяжелым, поэтому не взыщи – что собрали, то и собрали, большого мешка золота не получилось.
Соломон протянул мне кожаный увесистый мешочек. Ого-го! Да тут примерно с полкило!
– Спасибо и на этом! – обрадованно поблагодарил я.
– Немного, но если сравнивать с тем, сколько дали русские князья, бояре в высоких горлатных шапках, ваши богатейшие купцы, хозяева судов, лавок, теремов, мешков серебра, золота, кип драгоценных мехов, думаю мы дали совсем неплохо.
Да уж. Наши не дали ничего. Реально вырвал коней у новгородского князя Мстислава боярин Богуслав, так он белый волхв, и сам с нами идет.
Да и я колотился за княжескую жизнь как мог, работал днями и ночами, иначе и доблестному бывшему воеводе ничего бы не обломилось.
– Есть у нас один очень нищий Аарон, от него никаких денег и не ждали. Его последнее время наши женщины кормят из жалости. Так он снял с шеи дрожащими руками, одна из которых парализована, малюсенький холщовый мешочек, вынул из него золотой арабский динар и сказал:
Это все, что я скопил себе на похороны. Вы отдали от себя сто шестнадцать золотых, а этот динар будет сто семнадцатым, удачным. А если я умру, не скопив других денег, закопайте меня просто так.
Меня очень растрогала эта история, но из любопытства я все-таки спросил:
– А чем славится число сто семнадцать? Что в нем особо хорошего или плохого?
Соломон аж заохал от моего дремучего невежества, но потом вспомнив, что я ни с какого бока не иудей, объяснил.
– У нас, у евреев, нет плохих чисел, – есть хорошие и очень хорошие. Сто семнадцать для нас – это количество строф в Песне песней, которую принято читать в Песах.
Да, чтобы это понять, надо быть евреем как минимум в третьем поколении!
Видя выражение моего лица, ювелир дополнил свое объяснение:
– Сто семнадцать – ровно столько раз упоминается в Торе исход иудеев из Египта. Тора – это пятикнижие, дарованное Всевышним евреям и всему миру, божественное откровение и наследие.
Ну вот эта нумерология была русскому человеку попонятнее.
– Песнь песней царя Соломона входит и в ваш Ветхий Завет, который ты, видимо, плохо изучал.
– Да я его вовсе не изучал! И не читал даже. Что я тебе, поп что ли!
– Там повествуется о том, – продолжил лучший златокузнец Руси иудейской национальности, не обращая внимания на мои дерзостно-невежественные речи, – как царь Соломон полюбил крестьянскую девушку Суламиту, а ее сердце было уже отдано молодому пастуху.
Хотелось добавить в его стиле: это входит и в ваш русский фильм «Свинарка и пастух», который вы тщательно и много раз изучали в счастливом советском детстве при просмотре неведомого нам сейчас телевизора.
– Нисан – это царский месяц, глава всех месяцев года. По григорианскому календарю, которым ты так любишь пользоваться (Ванька с Наиной, предатели, стуканули!) это март – начало апреля. 14 нисана и у вас, и у нас Пасха.
Конечно, тут же вспомнились бессмертные строки Михаила Афанасьевича Булгакова из лучшего романа всех времен и народов «Мастер и Маргарита»:
«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…», которые я давно знаю наизусть. А вот с Ветхим Заветом как-то не сложилось…
Вернемся к золотым солидам.
– А ничего, что деньги такие стародавние? Брать-то будут?
– С руками оторвут! Верная монета, испытанная и проверенная. С такой жулики не ходят! Мы ей наших купцов обеспечиваем, нареканий не было и нет.
– Когда будет готова?
– Послезавтра самое раннее. Чем еще могу помочь?
– Трудности у вашей племянницы Наины с бывшим мужем.
– Какие?
– Развод он ей не дает.
– Почему?
– Пострадает его деловая репутация. Ему наплевать на счастье бывшей жены, лишь бы денежка в кошеле бренчала.
– Вот подлец! А мне он все это врет совершенно по– другому!
– О! Так ты его знаешь!
– Трудно мне его не знать…, какой-никакой, а все-таки старший сын. И подлец. С разводом, это срочно?
– Крайний срок завтра утром, а по-хорошему оформить бы сегодня.
– Ну тогда пошли к этому позорищу нашей нации!
Махом дошли до терема Абрама, беспрепятственно прошли в дом. Караульные лбы (кстати, однозначно русские морды!) с отцом хозяина, сопровождающего богато одетого барина-боярина, связываться не решились. Вдруг хозяину-ростовщику очередную дойную корову за кредитом ведут, а ты, глупая рожа помешал.
Абрам валялся на широченной кровати с какой-то медноволосой девицей. Он был в шелковом роскошном халате, расписанном вышитыми цветами, она в грязноватой длинной сорочке.
– Здравствуй, сын! Ядвига, пошла отсюда! Вечно эта тварь тут ошивается!
– Отец, ну мы тихо отдыхаем, – начал объясняться холеный тридцатилетний гад, усаживаясь, – вина выпили по чуть-чуть, Ядвига, слышала, чего отец сказал?
– А куда я пойду?
– А куда хочешь, дорогуша! Хоть на Кудыкину гору! Сказано – пошла вон, а то сейчас плетью треххвосткой выгоню! А на дворе еще мужики напинают! – уже рычал Абрам. – Вот, папа, видишь, как я с чужими женщинами обхожусь, как по жене сильно тоскую! – по-соловьиному взялся заливать он отцу.
Совершенно деловым голосом по ходу спросил у меня:
– А вы, любезный, зачем пожаловали? Не денежек в долг взять? Сразу предупреждаю, процентик тяжеловат будет! – и ростовщик с нетерпением начал ожидать от меня желанного ответа, вроде: наплевать мне на твои процентики! Я княжий человек-боярин-купец Иванов-Петров-Сидоров! Побольше денег в долг сегодня, сейчас, без промедления давай!
А дождался горьких слов от отца:
– Все я вижу, ты – позор нашего народа! Из-за таких, как ты и твой дядя Моисей, нас сорок лет назад вышибли с Германии! Поработаете еще также, и отсюда выкинут! Надо поскорее все продавать и перебираться в тихий город, где вас нету!
Уеду с одним Исааком, он через пару-тройку лет тоже неплохим златокузнецом станет. Хватит с тобой в одном городе позориться. Евреев громить будут, не станут разбираться, хорош ты был или плох, пользу ты приносил людям, или обирал народ бессовестно. Бей жидов, спасай Русь-матушку! А мы с Исааком тут ни причем, за ваши грехи не ответчики!
– Да езжай, папенька, чего уж там. Здесь, в Киеве, народ со звериным оскалом, палец в рот не клади, за медный грош зарежут! Потому и охрану такую многолюдную держу, а то ограбят и убьют.
Тут Абрам зевнул.
– Мне только долю от щедрот ваших побольше оставьте. Исаак молод, все профукает, а я уже не мальчик, и при хорошем деле.
– Я тебе оставлю, – как-то нехорошо усмехаясь, сказал Соломон, – я тебе много оставлю. Вот этого! – и сунул старшему сыну фигу под нос.
– Вы, папа, как разгорячитесь, всегда убить готовы. А как болели в прошлом году, кто вас с Исааком кормил? А кто вам сиделок нанял? А кто еду каждый день носил? Кто обмывал вас, лежачего, теплой водичкой? Добренький Исаак или плохой старший сын? А когда княжьи люди хотели с вас за дорогое ожерелье, которое вы от общей слабости сделать не смогли, шкуру содрать, какой негодяй, не вставая, двое суток работал?
Соломон кинулся обнимать сына.
– Прости, сынок, горячусь от дури старческой! Бесит меня, что нету наследника достойного в моем роду!
Что Исайка – звук пустой! Вся искра моего таланта в тебя ушла! Ты еще молодой, а кое-что уже лучше меня делаешь. Прямо еще бы чуть-чуть подучится – и готов мастер – золотые руки! А ты что? Наживаешь бессовестным образом деньги, да со шлюхами валяешься!
– Деньги всегда нужны. Тут на этой земле каждый третий год голодный. Брошенные неудобья кругом, за землей ухаживать не умеют, только пьянствовать да драться горазды.
А у кого мне учиться? Другие ювелиры против нас слабы – вот сидят на поделках, знай свою зернь лепят! К вам как не зайдешь, все с фальшивой монетой возитесь – сбила она вас с пути истинного! Ладно, ладно, папенька, не плачьте, все будет хорошо, – уговаривал он отца, поглаживая его по спине.
– А ты надо думать боярин Владимир Мишинич?
Я кивнул.
– Забегал тут мальчик твой, Ваня кажется?
Я опять кивнул.
– Куда он лезет? Сожрет его Найка, как щука пескарика. Высушит и выкинет! Ну охота ее, так бы пожил, чего женится-то? Она до этих постельных дел рьяная, отказу не будет.
Тобой пугал. Ты, дескать, страшный волхв, взглядом можешь убить. Это правда?
Я снова кивнул.
– Страшно, конечно. Только мне надо понять, тебе то зачем в их мелкие дела влезать? Рассказывай быстренько, да и начинай стращать, а то скучно как то, давно никого не боялся.
И я стал рассказывать. Как к Земле летит убийственный метеорит, как все кругом погибнет, как останется только куча обломков, вращающихся вокруг Солнца. Как поджидает нас слишком сильный черный волхв, и какие у нас незначительные шансы прорваться к морю. Какие ватагу ждут трудности при попытке пообщаться с дельфинами, как замысловато будет изъять математика, астронома, поэта с враждебной территории чужой страны.
– Вот черт, а я вчера подумал – это так, пустая болтовня каких-то жуликов! Всего десять монет и выдал! Подожди меня тут.
И Абрам убежал. Соломон развел руками.
– Абраша такой увлекающийся мальчик! Сейчас принесет еще денег и будет с тобой умирать проситься! Очень прошу, не бери! Оставь мне утеху моей старости!
Прибежала назад утеха старости.
Абрам сунул мне здоровенный кошель.
– Здесь еще сто пятьдесят.
– В долг?
– Ты из меня дурака-то жадного не делай. Возьми лучше с собой!
– Ты волхв?
– Я? Конечно нет.
– На коне горазд скакать?
– Опыта нету!
– На саблях ловок биться?
– Да пока не пробовал…
– Извини, взять с собой не могу. Понятно почему?
– Ясней некуда – обуза лишняя…, – договорил Абрам упавшим голосом.
– Ты вот лучше скажи: а кто матери Наины и вашей дочке денег на жизнь дает? Не кудесница же из чужих краев пересылает?
– Да где ей, – она голимое перекати-поле.
– Откуда же деньги на жизнь появляются? На приличную одежду, вкусную еду? Кто расщедривается?
– Один жадный ростовщик, больше чего-то и некому.
У меня перехватило дыхание. Пожалуй, высказывания Наины о бывшем муже были несколько предвзяты и не обоснованы…
– Абрам! У меня к тебе просьба!
– Говори атаман, отказа не будет.
– Ты понимаешь каковы у нас шансы на успех? Ты их как оцениваешь?
– Как плевые. Дело ваше, скорее всего, гиблое. Успех вырвать будет очень тяжело.
– И рвешься идти? – поразился я.
– А куда деваться? Иначе все погибнут: и отец, и дочка, и брат. Какой смысл здесь-то отсиживаться, на прощанье гефилте фиш кушать?
А у меня есть заветная мечта – вырвать назад свою землю, свой Израиль! Если камень удастся отвести, пусть не я, а мои внуки, правнуки, пра-пра-правнуки, получат шанс вернуть землю предков!
Эсфирь внешне приятная, неглупая, я в нее верю – она нарожает деток, и немало. Исаак растет парнем видным, а племянники – это тоже наша кровь. Скажи, папа!
– Конечно, сынок!
– А мое дело на всех заработать.
– Вот и старайся, – подытожил я. – Кроме нас, идут еще одиннадцать ватаг. Кто-нибудь да прорвется. А ты пока ощущение вины сними с Наининой шеи, мне нужно, чтобы она в полной силе была, и Ваня перестал дергаться.
Мне каждый реальный боец важен. Заверь их, что ни Эсфирь, ни Магдалена нуждаться не будут, пока ребята не вернутся, ну а если сгинем, то тем более.
– Это я бы и без твоих просьб сделал!
– А надо, чтобы Наина в этом уверена была. И дай ты ей, Бога ради, развод!
– Сегодня же получит.
– Тогда все. Не поминайте лихом!
На этом и расстались. Не пришлось тебе, Абрам, в этот раз сражаться, пусть с черным волхвом за ваш народ женщина повоюет. В 21 веке ваши женщины в Израиле являются военнообязанными.
А я шел и думал про солиды. Удобное в финансовом плане время – средние века. Четыреста лет ходит монета по миру, и только крепнет. А у нас, что в 20 веке, что в 21, инфляция постоянно съедает деньги, да еще все опасаются очередной денежной реформы, после которой останешься, как обычно, с охапкой пустых бумажек.
И не от кого научиться мне чему-нибудь хорошему, разумному, доброму, вечному. И с протоиереем Николаем поговорить недосуг, все охота орать:
– Магией изведу! Взвод ушкуйников пришлю! – а дело-то касается всего лишь церковных таинств и изготовления металлических кругляшков.
Поговорю, обязательно поговорю со святым отцом, припаду к Божественной мудрости Всевышнего. Помечтав о чистоте души, я случайно оборотился вполоборота назад и краем глаза поймал очень быстрое движение. Когда обернулся полностью, глядеть на столичной улице было уже не на что – пара галдящих между собой баб, раскачивающийся после выпитого ремесленник, стучащая по деревянной мостовой телега, сгорбленный возница, правящий буланой лошадкой, были тут явно ни при чем.
Значит охота с сильного волхва Богуслава переориентирована на меня – руководителя похода. Василиса снова в бою!
Глава 16
Как же можно защитить мою единственную и неповторимую жизнь, славную дольче вита? Обычные охранные методы ведьма обойдет легко, с Оксаной, обещавшей прикрытие, я повздорил, на расстояние, нужное мне для воздействия магией антеков, Василиса не подсовывается, а нам в Киеве отираться самое меньшее до послезавтра. Да, задачка…
Ну да ладно, пора переезжать на постой к Павлину, а там, объединенными усилиями волхвов двух самых крупных городов Древней Руси, что-нибудь и придумаем. Приняв верное (как я себе думаю) решение, бодро зашагал к постоялому двору.
У конюшни Олег втолковывал унылому местному конюху что-то сугубо лошадиное.
– Скребницей надо чистить, скребницей! Не надо шоркать лошадь мокрой тряпкой!
Увидев меня, волкодлак оставил бедолагу-коневода в покое.
– Хозяин, тебя Таня хотела видеть, сказать чего-то хочет.
– Мы сегодня переезжаем к Павлину – помнишь, у которого сеновал особо уютный?
– Такое не забудешь!
– Вот и ладненько. Коней здесь оставим, там конюшня маловата. Вдобавок в нее уже поляк двоих лошадей поставил. Ты с нами поедешь, или тут, на постоялом дворе, возле лошадок, завтрашний день доживать будешь?
– А Матвей тоже переедет?
– Конечно.
– И я в комнате один останусь?
– Разумеется.
– Очень хочется одному пожить!
Позиция любителя житья одному была совершенна ясна – в гостях у Татьяны, и ее мать, и Максим мешаются под ногами целый день. А тут, только вдвоем, целые сутки!
– Таня в обеденном зале?
– Где ж ей еще быть.
– Ладно, занимайся дальше.
Заниматься, правда, было уже не с кем – конюх, воспользовался тем, что Олег отвлекся, и улизнул.
В харчевне было немноголюдно – обеденное время уже закончилось, а до ужина было еще далеко. Танюша сидела за привычным столиком, лицом к залу, слева к ней присуседилась Оксана.
Возле стола бесновался и орал зычным голосом красномордый мужик.
– Как это ты уйдешь? Мне заменить тебя некем! Хоть сам вставай на это дело!
– Вот и вставай, – негромко ответила Ксюша, – хорош каждый день пивом наливаться.
– Денег не выдам, пока сильного человека на свое место не приведешь!
– Как думаешь, что лучше сделать: ухо ему оторвать или все столы здесь порушить? А может и то, и другое вместе? – поинтересовалась богатырша у подруги.
– Я в княжий суд обращусь…, – неуверенно пискнул хозяин.
– Не забудь для верности оторванное ухо с собой прихватить да ножку от этого столика, он, вроде, поновее других будет, – дала добрый совет «ночная бабочка».
Краснолицый стал вообще какого-то сизомалинового цвета, и торопливо начал отсчитывать рубли. Татьяну он, видать, в деле видел, а вера в княжеское правосудие хромала на обе ноги.
– Сегодня хоть досиди! – взвизгнул хозяин.
– Сегодня досижу обязательно, а на завтра ищи человека, – степенно сообщила вышибала.
Дождавшись окончания выдачи зарплаты работнице при увольнении, и торопливого ухода работодателя, я подсел к женщинам.
– Здорово, сударыни! Как жизнь молодая? Тань, ты о чем хотела потолковать? Мне мои уши не лишние, в поход тебя по любому возьму.
Девушки улыбнулись.
– Донял этот козел, – охарактеризовала Татьяна хозяина постоялого двора, – каждую копейку на расчете норовит зажилить, а работы на сто рублей взыскать! Поговорить хотела не я, а бабушка Пелагея.
Вот оно что! Большая старшая ведьм Киева сегодня в теле внучки гляделась естественно – ее не перекособочивало и не сутулило.
– Ты уж меня извини, – начал я, – но Оксану я с собой взять никак не могу, – очень уж с ней неудобно и тяжело.
– Спору нет, – согласилась старушка-молодушка, – но даже не это главное. Очень уж слаба на передок, повернутая на этом занятии. Причем мужик нужен каждый день новый.
– А мне говорила, что это она прикидывается для клиента такой озабоченной, а на деле устала от всей этой музыки.
– Брешет на каждом шагу! Была бы поприличней, неужели нищенствовать бы стала? Ложиться за полтинник под каждую мразь?
У нее способностей хватает влюбить в себя любого мужика, грести рубли лопатой. Не осилила сама, я бы помогла, любой оберег могу перебороть. Но мужчина даст денег, даже если и не женится, ласки будет требовать, любви. Ну а уж если охомутает, претензий будет – всех святых выноси.
Ей совсем другого надо – ежедневно шлюшничать. Пытается мать хоть слово сказать против – Ксюшка ее зверски лупит.
В походе Оксанка своими ежедневными поисками очередного желающего доймет невиданно, особенно в безлюдных местах. Мало того, что будет кидаться на каждого встречного-поперечного, к вам ко всем еще будет приставать. Ее брать с собой нельзя – все дело опакостит. Поэтому я пойду без нее.
– В ком-то другом?
– Именно. Войти я могу в любую девушку или женщину, согласие только ее нужно.
– Кто же на это согласится? Чужой человек внутри тебя, – ни спрятаться, ни одному побыть. Я бы не согласился.
– Ты – это ты. Ты мужчина, и этим все сказано. Женщина, она мыслит по-другому. Для нее главное не в своей скорлупке укрыться, а чтобы дети и муж были живы и счастливы. Конечно, если она тебе не верит, ни за что в себя не пустит – вдруг гадость какую-нибудь сделаешь, а на нее свалишь, или вовсе в ее мозгах приживешься.
– И кто же тебе, ведьме, может так довериться?
– Кроме Танюши и некому – она меня с детства знает.
Я перевел взгляд на богатырку.
– Тань, у тебя же любовь новая, зачем тебе в мозгах чужой человек?
– Она клятву дала, что когда мы с Олежкой ЭТИМ будем заняты, уходить станет! Вдобавок, это только на время похода.
Я вздохнул.
– Дело твое. Я бы не пустил.
– Ты забываешь, – вмешалась Пелагея, – что ни один черный волхв ведьму убить не посмеет, Танюша по любому жива останется. А у нее ведь сын, его она любит больше всех на свете.
– Невзор тебя рассмотрит в Татьяне?
– Рассмотрит, куда он денется. В нем силы больше, чем во всех вас вместе взятых. Это и его жизни касается, поэтому кудесник не налетит на вас ураганом, а сначала присмотрится – что за люди идут в твоей ватаге, какой силы и способностей.
– Тогда да, резон подселить тебя к Тане имеется.
– И вашему отряду лишний богатырь не в убыток. Мало ли как судьба завернет.
– Да у нас уже есть один…
– А будет два. Запас спину не трет. Деньги подойдут к концу – я придумаю чего-нибудь. Надобно бабе получку положить какую-нибудь, ей сына кормить – не по родне же его отдавать.
– Ладно, – окончательно решил я, – богатырка с нами идет, ты при ней. Сколько тебе здесь платили? – спросил я у золотой работницы, любимицы оборотня.
– Семь рублей этот гаденыш давал, на пристани в два раза больше получала.
– Больше десяти дать не могу, уж не взыщи. Выдадим тебе тридцать рублей, делись там с матерью как хочешь, и уйдем – дольше трех месяцев вся эта катавасия не продлится.
– Неужели так долго камень лететь будет? – спросила ведьма.
– Нет конечно. Но ведь надо еще будет назад дойти, если повезет, и не пришибут где-нибудь по дороге.
– Ты может быть поесть хочешь? – забеспокоилась обо мне богатырка, – сегодня гусей поджарили неплохо.
Золотая баба! Я ведь не Олег, а и за мной следит, чтобы голодным не остался.
– Я из гостей иду, наелся до отвала. Мы сегодня переезжаем в тот дом, где нас вчера Павлин-мавлин привечал.
– Само сорвалось, прости, – извинилась Татьяна.
– Больше так не зови, Павлин обижается. Олег тут остается, один в своей комнате, к лошадям поближе.
Глаза женщины подернулись поволокой в предчувствии массы новых неизведанных чудес при будущем общении с любимым.
– Трудности у нас с Богуславом из-за ведьмы Василисы – шныряет возле нас, явно убить хочет. Пелагея, помоги нам поймать ее.
Женщина подумала.
– Переезжать всей кучей будете?
– Разумеется.
– На толпу она не полезет, попытается вас с Богуславом по отдельности словить. Друг без друга сегодня никуда не выходите, при надобности посылайте младших. Василиса меня в обличье Оксаны прекрасно знает, близко не подсунется. А вот то, что я в Тане, для нее будет как гром среди ясного неба. Она увидит другую ведьму, но слишком поздно. Сегодня Танюша в вышибалах досиживает, а завтра и займемся.
– Хорошо. Только давай, чтобы и я в вас не путался, опознавательный знак какой-нибудь введем.
– Синяя ленточка на голове подойдет? Есть лента – перед тобой ведьма, нету – это Татьяна.
На том и порешили. На прощанье я спросил:
– Не знаешь кому в Киеве краденное барахло можно кучей сбыть?
– Вчера добыл?
– Ну да, у бандитов.
– Есть такой душевный человечек, скупщик краденого. Завтра сведу тебя с ним. Заодно и Василису половим. Много денег перекупщик не даст, но и обманывать не станет, побоится.
– То, что надо! До завтра?
– До завтра.
Пора начинать переезд. Матвей деловито и не задавая лишних вопросов сразу взялся складывать вещи, Богуслав уже был готов.
Зашел к протоиерею. Тот как раз рассказывал какое-то нравоучение Емеле. Я заинтересовался, присел тоже послушать.
– Пей воду из твоего водоема и текущую из твоего колодезя. Пусть они будут принадлежать тебе одному, а не чужим с тобою. Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною, любовью ее услаждайся постоянно. И для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею и обнимать груди чужой?
– А откуда это взято, святой отец? – поинтересовался я.
– Из Ветхого Завета, сын мой, поучения Экклезиаста.
Цитаты из Экклезиаста в моих веках встречались часто, но кто он и чем известен я никогда не знал. Мои попытки вникнуть в Ветхий Завет быстро закончились полным крахом из-за многочисленности героев и событий. Вызнаем у протоиерея.
– А кем он был, отче? Чем известен?
– Никем не был и ничем не известен.
Вот те раз!
– А как это?
– Экклезиаст – это в переводе с греческого наставник, учитель, проповедник. Богословы склоняются к мысли, что от имени Экклезиаста в Библии проповедует сам царь Соломон.