Донные Кишотки

– Сами вы – это слово, уважаемая, – немедленно откликнулась тонким голоском старушка. – Выбирайте слова. И не торопитесь… Сейчас животные удовлетворят друг друга, и я вас провожу куда надо.

– А можно, Жучка с Жаном останется, а вы меня пока пропустите?

– Она сама дорогу домой найдёт? Без поводка?

– Уж поверьте! У неё в этом огромный опыт…

– Однако, странно, – пожала худыми плечами старушка. – Девушка, ночью, без провожатого… Впрочем, современная молодёжь не столь безобидна. Может за себя постоять, не то, что мы в своё время… Хорошо, – решительно согласилась она и бросила шлейку на дорожку. – Жан тоже не подарок!.. Пошли.

Бабушка первая перелезла через верёвочное ограждение перед входом в грот и, подтолкнув головой в локоть первую скрипку, наяривавшего уже «Хава Нагилу», потянула Йошку за рукав к правой крайней колонне. Здесь она приложила к пуговке датчика социальную карту пенсионера, часть колонны отодвинулась в сторону, и они попали внутрь кабины белоснежного лифта, едва освещённого, тут же, как дверь закрылась, устремившегося вниз на неизмеримую глубину.

Йошка была в восторге. Со времён Согдианы и лифтов внутри Арарата она такого ещё не испытывала. Состояние падения было настолько близко к оргазму, что выражение «падшая женщина», внезапно врезавшееся в её голову, вернуло её к тем безумным ночам, когда отобранные Цилей старшеклассники по десятку теряли невинность в её объятиях.

Старушка, похоже, испытывала другие чувства. Присев на корточки в уголке кабины, она освобождалась от лишней жидкости в своём сухоньком организме. А так как жидкая составляющая в её теле была не определяющей, то и запаха привычного из-под неё не исходило. Так могло пахнуть из стиральной машины при последнем отжиме…

Когда кабина остановилась, старушка в бессилии лишь махнула рукой на прощание, но с места не двинулась. Лифт ушёл вверх вместе с нею. Йошка вышла по слабо освещённой лестнице на платформу перед рельсами, очень похожими на рельсы метро, залитыми водой. Вокруг никого не было. Через минуту подошли два пустых вагона с невидимым машинистом. Когда двери открылись, чей-то голос предупредительно произнёс: «Не лезь! Тебе не туда!» Йошка вернула ногу из вагона на платформу. Так повторилось ещё трижды, прежде чем она услышала: «Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция «Конечная». Не забудьте войти в вагоны!» Йошка вскочила внутрь, и поезд, притушив свет, полетел неведомо куда…

Нет, c Гиперлупом это было несравнимо. И если лифт просто падал с головой в пропасть, когда внутренности оставались на месте, то в вагоне всё вокруг тряслось и качалось в разных направлениях, как на лёгком катамаране, который идёт поперёк волн при боковом ветре. Йошка подумала ещё: откуда к ней пришло это сравнение, если опыта таких поездок у неё не было, как вагон вылетел вдруг на ярко освещённую поверхность воды и пролетел по ней такое расстояние, что и из окна было видно, каков ветер и встречный поток в этом чудесном подземелье. Нырнув вниз, состав ещё с час шнырял по каким-то полутёмным закоулкам, пока не затормозил и встал, наконец, в полной темноте. Двери не открывались. Йошка начала прислушиваться, что происходит вокруг.

Откуда-то издалека донеслось пение незнакомой птицы, но скоро затихло. Потом Йошке почудился топот чьих-то ног или копыт, который приближался издалека и, вдруг, стремительно прогрохотав по крыше вагона, унёсся прочь. Следом начался дождь. По крыше застучали капли, их количество и частота всё увеличивались, где-то ударил гром, раз и другой сверкнула молния, осветив какие-то промышленные развалины снаружи. Среди развалин в сполохах показалась колонна солдат с автоматами наперевес, они палили точно по окнам вагона, но пули выскакивали из окон с противоположной стороны, не причиняя самому вагону никаких повреждений. Эти же пули выкашивали солдат в другой колонне со стороны полотна. Раненые и убитые приближались к окнам, размазывая по стёклам кровь руками и лицами. К выстрелам прибавились взрывы гранат, свист бомб и ракет. Трупы повалились на крышу, на рельсы, к дверям и сцепкам состава. И когда, казалось бы, выйти наружу было уже невозможно, поезд тронулся и, поскрипывая от тяжести, потянул за собой людское месиво в тоннель.

Сообразив, что, если она не успеет выскочить за дверь, то её вместе с кровавой людской массой затянет в эту огромную дыру, Йошка подскочила к выходу и нажала кнопку экстренного открывания. Автоматическая дверь распахнулась. Йошка, прикрыв голову руками, ринулась наружу и, выскочив на скорости, плюхнулась на мягкую груду ещё тёплых человеческих тел, заваливших железнодорожные пути рядом. Тогда она увидела следующий состав, который двигал эту массу тел в параллельный тоннель. И ещё один, и ещё…

И Йошка поняла, что находится у самого жерла входа в мясорубку.

Дождь продолжался. Сумерки с трудом позволяли сориентироваться в пространстве.

Ей, даже живой и бессмертной, привыкшей к запаху и вкусу крови, нелегко было преодолеть безжизненные препятствия, чтобы добраться к единственному маяку в подземном пространстве. Красный глаз фонаря колыхался над воротами, закрытыми на навесной замок с цепью. Йошка ничего не значащие ворота обошла, миновав спящий или мертвый караул, и через дыру в ограде пробралась к двери бункера. Постучала. Никто не отозвался. Тогда она толкнула тяжелую стальную дверь рукой и оказалась перед освещённой лестницей, ведущей ещё ниже, в направлении тоннелей. Понимая, что помощи ждать не от кого, Йошка, торопясь и оступаясь, стала спускаться к свету. И уже через несколько сот ступенек шагнула в машинный зал с бесшумно вертящимися шестернями многометрового редуктора. Протиснуться между ними потребовалось особой ловкости в членах. Пройдя опасный горизонтальный участок, Йошка ступила на единственный вращающийся эскалатор к табличке «Приёмная», и тот настойчиво и очень медленно поволок её вверх. Она присела на рифлёные ступеньки и тут только разглядела своё грязное, окровавленное рубище. Решив, что появляться в таком виде в любом месте с этой стороны страны опасно, Йошка легко сбросила верхнюю одежду, а заодно и промокшие берцы, оставшись голой и босой. Это её почему-то развеселило. Она ощутила во рту кисловатый привкус лепешки, что ела в халяльном кафе с саджем.

«Спорынья…– догадалась она. – Циля торопится отличиться первой…»

***

…Нуреонги, рыжие мясные корейские собаки, первыми встретили Йошку в длинной и низкой приёмной Хвама. Они тёрлись о её голые ноги и были среди многочисленных мужчин в армейской одежде единственными живыми существами, которым было наплевать, кто это так, всем бабьим голышом, мог проникнуть в столь запретную зону. Пройдя сквозь застывший строй офицеров с крабами на кепи и щелями глаз под козырьком, Йошка молча открыла ногой дверь в кабинет.

Маркс Энгельсович сидел на циновке, постеленной на ондоль, каменный пол с подогревом, и, прикрыв веки, крутил ручку кофемолки. Крутил не торопясь, прислушиваясь к звуку крошащихся зёрен и периодически принюхиваясь к их аромату. Если бы не грязные носки в жирных подтёках и изрядно поношенный, засаленный ханбок, его смело можно было принять за механическую игрушку с витрины восточного супермаркета, рекламирующую дешёвые бытовые товары.

В комнате, кроме циновки, мебели не было. Йошка уселась в позу лотоса прямо на теплый камень перед Хвамом, также прикрыла глаза и начала прислушиваться к вращению мельницы кофемолки. Там в каменные жернова попадало тёмное зерно, истиралось в пыль дорог Консуэгра и осаждалось на белокаменных стенах ветряных мельниц Дон Кихота. И пахли они не жженным кофе, а кровью, потерянной от пули аркебузы в левой руке Сервантеса. И ещё – цепями, тюрьмой и медным тазом…

Хвам почувствовал Йошку. Не открывая век, он тихо произнёс:

– Капучино?.. Как добралась?.. Тоню видала?

Йошка не удостоила его ответа.

– Не хочешь прикрыться?.. Тебе не холодно?.. Не испугалась?..

Йошка отрицательно покачала головой сразу на все вопросы. Хвам будто увидел это и замолчал. В свою очередь и Йошка спросила:

– Ты извиниться не хочешь? Я в твою мясорубку чуть-чуть не влетела!

– Чуть не считается… – меланхолично отмахнулся Хвам. – Да и попала бы… Что оно нам, бессмертным?.. Так, щекотка…

Йошка набрала побольше слюны и плюнула ему в лицо. Хвам приоткрыл глаза, но вертеть кофемолку не перестал. Ни гримасы удивления, ни обиды его физиономия в этот момент не отразила. Он даже не потрудился вытереть лицо. Поймав его затуманенный взгляд, Йошка больше вопросов не задавала. Она только подумала о том, как связаться с дочерью.

Хвам, будто услышав, склонил голову ко второму выходу из кабинета, показывая жестом, где её можно отыскать. Поняв, что большего от него добиться будет нельзя, Йошка поднялась с пола и направилась к двери.

За дверью открылся едва освещённый просторный альков с низким потолком, за занавесями на кровати можно было заметить движения, очень похожие на те, которые совершают очень полные люди при совокуплении. Они несинхронно дышали и двигались, словно мешая друг другу, наполняя помещение звуками и запахами, более подходящими мясному цеху кухни в ресторане средней руки. Пространство вокруг хотелось проветрить. Но прерывать акт было неудобно. Йошка решила подождать его конца, завернувшись в кусок кисеи, свисающей из-за шелковой ширмы, расшитой цветами и райскими птицами, погрузилась с ногами в роскошное атласное кресло и задремала.

«Нет, в бессмертии-таки есть своя прелесть, – думалось ей. – Ни тебе болезней, ни жары, ни холода, – полный комфорт. Да, иногда хочется есть или пить, совокупляться, создавать себе подобных. Насыщать окружающее разнообразием. Испытывать человеческие эмоции. Направлять процесс… И когда начинаешь понимать, что вносимые тобой изменения приводят к чему-то неожиданному, даже для тебя, бессмертной, окружающий мир открывается в своей непредсказуемости. И тогда следующее твоё действие, любое, становится не случайным, а исторически закономерным. Только об этом мало кто знает… А кто знает, или забудет, или умрёт, не догадавшись, отчего это случилось. А следующее поколение припишет этому явлению причины и свойства, понятные только ему… Да-а, доказывать смертным необходимость их существования только смертный способен! Бессмертные же знают, что такого доказательства не существует. Энтропия на убыль – теория хаоса – вечная война… Это жизнь! Энтропия на максимум – смерть – конец Вселенной…»

Она и не заметила, как её взяли за белые руки, обмыли, обтёрли и уложили на оттоманку, отороченную кистями по бархату. Ну, не то, чтобы совсем не заметила, просто довольно удачно притворилась спящей, дабы продлить удовольствие ухаживания за собой, к тому моменту подзабытому. Поэтому, когда на осторожные шаги вокруг её ложа и можно было бы приоткрыть глаза, чтобы понять, откуда эта забота исходит, она и этого не сделала, доверившись своему чутью. С другой стороны отметив, что и для бессмертного такого участия в его жизни весьма приятно, что бы об этом не думали. Иначе – и жить-то зачем?..

Сон был светел и лёгок.

Земля в иллюминаторе. Крутится, вертится шар голубой. Огромное небо. На заре. Нас утро встречает прохладой. Гаснут на песке волны без следа. Отражение в воде. Журавли. Сиреневый туман. За туманом. Утомленное солнце. В городском саду. Тополя. Соловьи. Скворец. Яблони в цвету. Семь-сорок. Город золотой. Человек из дома вышел. Желтые ботинки. Поворот. Дорога без конца. Сентиментальная прогулка. Сумерки. Ночь. Ветер перемен. Время колокольчиков. Ландыши. Лаванда. Муравейник. Эхо любви…

***

Вернуться к реальности Йошку заставил не надоедливый звук кофемолки, а манящий запах свежей крови, смешанный с ароматами кофе копи-лувак и цейлонской корицы, качеством в единицах экелле не ниже четырёх нулей, что для Подмоскалья казалось сказочным. Удовольствие продлевалось. Не переча судьбе и чувству голода, Йошка спустила ноги с оттоманки и открыла глаза. Напротив, на пуфике, перед винтажным сервировочным столиком с кофейным прибором и закусками восседала Циля и приветственной улыбкой и широким жестом левой руки с полным бокалом красного приглашала её подкрепить свой бессмертный организм.

– Доброе утро, дорогая! – приветствовала она подругу.

– Уже утро? – удивилась Йошка, окинув взглядом задрапированные стены. – Сколько же я проспала?

– Немного… Лет пять, шесть… Не хмурься!.. Зато отдохнула… Ты ешь, пей, не заморачивайся…

Йошка с недоумением на лице принялась за угощение, оказавшееся таким же вкусным, как оно внешне ей и представилось. Даже кровяная колбаса, отдающая нуреонгами, была неплоха. А вот потянувшись за круассаном, рука её остановилась на полпути.

– Спорынью запустила?.. – спросила она у Цили.

– Сразу же! – коротко отрапортовала подруга. – Да ты ешь, ешь, это из замороженных, французские ещё, им всего-то лет сорок…

Йошка осторожно надкусила рогалик.

– Где моя дочь? – спросила она, проглотив первый кусок.

Циля замялась, но, обреченно вздохнув, принялась за повествование:

– Понимаешь, всё оказалось сложнее, чем мы думали… Мы и изолировали тебя на время тут, в алькове, чтобы ты глупостей не наделала…, помолчи, помолчи, ешь… Я всё объясню…

Как предполагает Целка (а она обманывать не умеет), мы попали в воронку времени, похожую на песочные часы. Мы песчинки. Корпускулы. Кто-то падает вниз – прямо, кто-то – по спирали, по самому краю. Кто-то прилип к средине в самом горлышке между колбами и ждёт, когда часы перевернут… А их ведь кто-то переворачивает!.. Отсюда и цикличность. Но она не равноускорена. Не как у света с его двойной природой. Мы мешаем друг другу… Трёмся своими поверхностями… А у каждой своя зернистость, своя сыпучесть… Тут даже не направление времени важно, а что ты сама из себя представляешь. Какое несёшь начало для времени, туда оно тебя и распределит для своего продолжения…

Ты вот о дочери спрашивала. О Траве, о Тоне. Ты её видела. Это та старушка, что тебя сюда проводила…

Йошка чуть не поперхнулась кровью, но поборола себя и продолжила есть и слушать.

– Не переживай… Она останется бессмертной старушкой. Со своим нравом, недержанием, деменцией и всем, что ещё будет… А Хвам?.. Он успел её полюбить ещё молодой и красивой… Что?.. Ах, яйца!.. В том-то и дело, что яйца здоровые к нему вернулись, но, когда он понял, что они стали не нужны именно для неё, он и затеял эту мясорубку… Зачем?.. Хвам искренне верит в то, что твоя дочь, чьё существование залипло между колбами, вернётся назад, если движение остальных человеческих частиц времени постоянно ускорять от жизни к смерти. Не давать им залипать на стенках временной воронки. И тогда, как он считает в своём продвижении к Мокше, колбы перевернутся, наступит обратный отсчёт, и Тоня омолодится и, например, вновь может стать твоей или моей матерью. А он – отцом… Папашкой! Каким-нибудь Генсексом или Главлеем, как в Антарктиде… Помнишь?.. А лучше Адамом, если уж совсем упростить для верующих…

Йошка, закончив с трапезой, облизнула губы. Взглянув в ясные глаза Целки, она не нашла в них ни грамма безумия или отражения другой реальности, тут же исключила из воздействия на её мозг спорынью и холодно спросила:

– Неужели верующие ещё остались?

Целка улыбнулась:

– Конечно! Их стало даже многократно больше! И все ждут твоего воскресения!

– Чего? – переспросила Йошка.

– Ты же им обещала в проповедях, что умрёшь за их грехи и воскреснешь. И дашь праведникам жизнь вечную. Вот они молятся на тебя и ждут, когда…

– Стой!.. Я никому ничего не обещала! Какие проповеди?

Циля слегка нахмурилась и подозрительно взглянула на Йошку. Потом покопалась в каких-то цветных тряпках на полу и выпростала оттуда пергаментный свиток с длинным названием. Протянула кожаный рулон Йошке через стол.

– Вот твой «ВВП». Последний список. Подарочный. Кот и Целка собственные шкуры пожертвовали.

Йошка с опаской взяла остатки ослюдов в руки, но развернуть их для чтения не решилась.

– И… И как они сами теперь?

– В искусственных ходят. Ничего, не жалуются. Ещё нахваливают – паразитов меньше… Ладно, почитаешь потом, что забыла… Ты лучше подумай, как и с чем к людям выйдешь, а главное – в чём!? Ты хоть представляешь, сколько тебе прихожан за собой вести придётся? Нет?.. Целка посчитала: больше двадцати миллионов!.. Тут и одежда, и обувь специальная нужны, и макияж соответственный…

– Куда вести? – перебила Йошка Цилю.

– К свету в конце тоннеля, как у тебя и написано!.. Ну, напрягись… «Вялотекущий…» Кто?..

– «…песец»? Как вы его прочли?! – изумилась Йошка. – Там же после названия во всей рукописи стояли просто каракули, которые ничего не обозначали и обозначать не могли! Я же это специально сделала, чтобы якобы один и тот же текст читать перед разными людьми по-разному?!

– Ха! Просто ты плохо знаешь своих ослюдов! Кот и Целка и не такое могут перевести на русский! У них с месяц дебаты шли по всему зоопарку, что самая незначительная загогулина у тебя значит. Мне особо понравилось, как они воробьёв по свежему дерьму гоняли то у медведей, то у буйволов, пока один отпечаток птичьих ног с твоим знаком не совпал. Оказалось – двоеточие. А вот если галка наследила на собачьем дерьме – у тебя это точка с запятой. Как оно, впечатляет?..

– Ты их чем кормила перед этим? Овсом?

– Да что я, дура, что ли! – не скрывая, обиделась Циля. – Я им «Kadmos» скормила, три подшивки. «Linguistic Inquiry» – с 1971 года. Всё, что Целка по импакт-фактору из США от Томсона запрашивала, я им отдала… И вообще, Сан Саныч сказал: не важно, как человек пишет – важно, как он в этот момент думает. Когда его мысли знаешь, тогда дешифровке любой текст доступен. Вот! Он у тебя умный…

Йошка откинулась на оттоманке и закрыла ладонями глаза.

– Тебе плохо? – забеспокоилась Циля.

– Очень плохо.

– Поспи ещё…

– Ещё лет шесть поспать?! Увольте… – она приняла прежнюю позу. – Что там с Маликом и Иштой?

– Ах, да… Ты же не знаешь… Малик улыбнулся как-то случайно, сдал своих девятнадцать охранников и ключи от преисподней Хваму, а сам официально завербовался, говорят, в МИ-6 ведущим специалистом по христианскому миру. Он в Ватикане сейчас. Стигматы у него на руках открылись. Знак страстей Христовых. Сам Папа с ним теперь советуется… А Ишта… Ишта типа влюбилась.

– Да ну?!

– В Сан-Саныча моего, как в Гильгамеша! Представляешь? Только что быка на него не насылала!.. С Котельнической-то её попросили, так она себя Трыну предложила. Полы как бы мыть будет в подъездах в администрации… Только я-то знаю, зачем!

– Зачем?

– А затем! – Циля подняла красивый указательный палец кверху. – Жилплощадь ей нужна дармовая. Регистрации-то и патента на работу нет до сих пор! Депортировать могут. А куда?! Где её историческая родина? В Согдиане? Или в Антарктиде? Нет таких стран на карте! А с Римом её Малик прокатил…

Циля захохотала ярким девчоночьим смехом. Йошка ещё раз всмотрелась в чистые глаза подруги, и в очередной раз не смогла определить, что же она может такое принимать из своей аптеки, чтобы рассуждать как смертный подмоскальный чиновник, а выглядеть как богиня. «Что-то пьёт… Или сосёт кислоту какую-то… Неужели ЛСД?»

Подружка ещё долго перебирала все козни, что им с Сан Санычем за эти шесть лет устраивала Ишта в отместку за их равнодушие.

Ишта (после второго воплощения халифа Абдул-Малика ибн Марвана, построившего в 691г. от Р.Х. Куббат ас-Сахра, Купол Скалы, в Иерусалиме, заключающий в себе каменный выступ, с которого по преданию (77 аят суры Аз-Зухрув) пророк Мухаммад совершил вознесение на небо, мирадж, и встретился там с пророками и руководил их общей молитвой, где ангелы рассекли ему грудь и омыли его сердце, и увидел он рай и ад, джаханнам), Ишта объявила сбежавшего Малика третьим воплощением Ангела Ада с его девятнадцатью адскими стражами аз-Забания, следящими теперь за девятнадцатью башнями Московского Кремля. И когда в очередной Курбан-Байрам паломники двинулись по Олимпийскому проспекту к Соборной мечети, у Ишты была уже готова дорога к хаджу.

Правоверные таксисты перекрыли Проспект Мира, развернули толпу к Сретенке, проводили её по Большой Лубянке и, чтобы не создавать пробки, разделили паломников на три потока: по Охотному ряду, по Никольской и по Ильинке (этот поток должен был сделать крюк на Моросейку и, провозглашая шахаду, обойти ещё Хоральную синагогу в Большом Спасоглинищевском переулке). Подойдя к Красной площади, паломники должны были встретиться у новой Каабы, Мавзолея Ленина. Натянуть на него кисву, покрывало из черного шёлка с аятами из Корана, и совершить таваф, ритуальный семикратный обход святыни против часовой стрелки. Три первые круга – с ускорением, остальные – как получится. После этого каждый паломник должен прижаться всем телом ко входу, поднять правую руку и произнести молитву прощения за прегрешения. В заключение прочитать молитву с чтением суры 109-й («Неверные») и 112-й («Очищение»). Отсюда они должны будут подойти к Лобному месту, (как подходят в мечети аль-Харам в Мекке к месту стояния Ибрахима, Макаму, и ищут след Авраама на камне), там правоверные найдут следы Пушкина и Плещеева, провозгласивших обращение к народу Лжедмитрия Первого в 1605 году, и след самого Владимира Ленина, который остался там после произнесения им речи в память о Степане Разине 1 мая 1919 года на открытии деревянной скульптуры Конёнкова «Разин с ватагой».

– А ещё она говорила, – жаловалась Циля на Ишту, – что устроит после этого на Ураза-байрам «Шествие на осляти» … Да-да… Что сядет верхом на твоего Кота, а Хвам, пешком, в поводу проведёт его в ночь на Вербное Воскресенье из Спасских ворот к Храму Василия Блаженного, как в праздник Входа Господня в Иерусалим царь водил коня под Патриархом… Представляешь?..

Йошка налила себе ещё кофе. Цилю было не остановить.

Выяснилось, что в борьбе с административным ресурсом и в жажде мести Малику за измену Ишта была жестока.

Ей удалось внести смятение в толпу пенсионеров на Соборной площади разбрасыванием с колокольни Ивана Великого листовок с разоблачением ПФР, ЖКХ и Сбербанка, в каждую из которых были завёрнуты миллионно-рублёвые карточки «Мир» со одинаковым ПИН-кодом в четыре нуля. Выбросы она производила, намеренно приурочивая их к рыбным четвергам в Кремлёвской столовой, оборудованной под «Шаурму». Частью доходов, естественно, делясь со своей халяльной диаспорой.

Она вещала с Лобного места об исторической несправедливости по отношению к братским народам, оставленным Россией на произвол международного капитала, и требовала контрибуции с Запада, Востока и Севера в пользу голодающего Юга.

Она, наконец, организовала «Союз Лишённых», в который вошли бомжи, тунеядцы, дворники, таксисты, судебные исполнители, налоговые инспекторы, провинциальные чиновники и другие мелкие воры и пакостники. Их оказалось в разы больше, чем Ишта рассчитывала. Поэтому за три года из Общественного движения родилась партия, которая на следующий год прошла в Думу с таким мандатом, что всем выбранным едва хватило места в зале заседаний даже на полу и в соседних коридорах (Спасибо соратнику по партии, которая работала там уборщицей помещений! В придачу она, пользуясь служебным положением, так ловко протирала кнопки системы голосования, что ни одно из решений не в пользу «лишённых» кворум не набрало).

Получив статут депутата, Ишта проникла и в Комитет по обороне, возглавив Комиссию по зачистке. И направила своих представителей в Комитеты по евразийской интеграции и связям с соотечественниками, по делам национальностей, вопросам общественных и религиозных объединений, по жилищно-коммунальному хозяйству, ну, и, конечно, по международным делам.

– В общем, – заключила с улыбкой Циля. – Ишта добилась, чего хотела. Хата и тачка у неё теперь казённые. Лавэ навалом. И Сан Саныча включила в делегацию за границу. На месяц. Уже улетели: Стамбул, Сан-паулу, Буэнос-Айрес. На родину Хорхе Марио Бергольо, 266-го папы римского…

– Ух, ты! А Малик-то там будет? – восхитилась Йошка.

– А как же!.. И знаешь, о чём совещаться хотят?.. Об Антарктиде в качестве Земли обетованной!.. Это всё твой Трын, Сан Саныч придумал. Молодец, правда?.. Какой отвлекающий манёвр!

– А ради чего?.. Ой, постой, я, кажется, догадалась, зачем ты меня разбудила…

– Не совсем… – кокетливо проворковала Циля и после повисшей паузы начала подсказывать: – У нищих последнее мы отняли. Как Ишта улетит, объявим всех Лишённых Умалишёнными. А верующих – Праведниками. Скоро Вербное Воскресенье…

– И Хвам меня, спросонья воскресшую, выволокет через Спасские ворота верхом на Йошкином Коте к Лобному месту?

– Точненько!.. Грешники будут уже на подходе. Ты им подскажешь, куда идти. А мы их распределим на девятнадцать ручейков…

– Под каждую Кремлевскую башню…

– Умница!.. Откроем двери и … пожалуйте к свету!

Йошка не торопясь встала с оттоманки, опершись руками о колени, и залепила Циле звонкую пощёчину (конечно, тыльной стороной ладони по правой щеке). Левую щёку подруга не подставила…