Донные Кишотки

Циле ничего не оставалось, как вскочить вновь на спину своей двугорбой скотине, приняв соответствующее положение, и незаметно взять карту из йошкиной руки. Чтобы не потерялась. Да и интереса ради.

На старой карте пространство с прочерченным по ней маршрутом светилось белым пятном с обозначением «Антарктида». Черной стрелкой был обозначен путь. Красными точками – стоянки с привалами: Конкордия, Восток, Куньлунь, Бхарати, Прогресс, Моусон. Синими крестами – свалки для кормления ослюдов.

Пейзаж менялся на глазах. Среди антрацитовых джунглей солнечных батарей, сквозь нагромождения не переработанного пластика и осколков стекла, сияющего своим многоцветьем, проглядывалась желтая песчаная тропа с вкраплениями глянцевого базальта и гранитной крошки, уплотнённой до такой степени твёрдости, что копыта ослюдов не оставляли на ней видимых глазу отпечатков. Солнце, катившееся вдоль горизонта, расцвечивало изогнутые поверхности по касательной, преломляя лучи в разных направлениях, в зависимости от высоты гор мусора и их содержания. Воздух тяжелел по минутам, насыщаясь невидимой пылью. Нагретый за полярный день грунт, чуждый испарениям, обезвоженный и мёртвый, будто предупреждал о том, что останавливаться опасно – наоборот, следует как можно скорее отрывать от него ноги и устремляться к спасительной тени. Но тень эту нужно было ещё поискать. Йошка спала. Циля таращилась в карту.

Неожиданно животные прибавили ходу и изменили направление движения, взяв чуть влево от тропы. Вероятно, к маячившему у горизонта возвышению. То ли скале, то ли полуразрушенной башне.

По мере приближения на её склонах начали проглядываться трещины и углубления. Пещеристые сколы у основания оказались такими вместительными, что позволили въехать туда верхом и оказаться, наконец, в спасительной тени. Внутри прогуливался освежающий ветерок. В углу укрытия были свалены в кучу газеты и обрывки картона с маркировкой «КП». Ослюды, не задумываясь, кинулись к прессе. Они жевали её с наслаждением, проглатывали жвачку и принимались за следующие подборки. Йошка с Цилей, сойдя на землю, с восхищением смотрели на трапезу.

– Ты погляди, что делают! Полтиража слопали! И всё им мало! – приговаривала Йошка, развьючивая своего Кота.

Циля последовала её примеру, снимая с Целки сосуды с водой.

– Куда это они нас привели? – спросила она у Йошки.

– Это, подруга моя, башня Гиперлупа, – ответила Йошка. – Заброшенная, похоже. Видишь, на газетах ещё трёхтысячный год.

Взяв карту в руки, она провела пальцем по маршруту и ткнула в зеленый крестик.

– Вот тут. Правильно. Надо на упаковке QR-код найти, пока наши горбачи всю бумагу не сожрали. И терминал отыскать. Он от солнечной батареи работает. Может, и живой ещё…

– Зачем?

– Затем! Пневмотруба – под нами! На станцию по коду можно выйти. Расписание посмотреть. Раньше капсулы приличные делали, ёмкие. Обе с ослюдами поместимся. Поняла?

– Нет…

– До Конкордии в капсуле к утру можно долететь под землей. В гамаках и с ветерком! Теперь поняла?

– А не застрянем?

– С чего бы это?! Воздуху, что ли, мало? Ты послушай… Компрессоры уже запускаются!

Циля прислушалась к нарастающему гулу под землей. Ослюды перестали жевать и попятились к выходу. Йошка отвлекла их, побулькав водой в ёмкостях. Сытые животные потянулись к питью. Выливая на ладони по каплям воду, Йошка дала им облизать влагу, подтолкнув Цилю к веревкам. Подруга сообразила и обмотала ослюдные вожжи вокруг камней. Подземный гул взвился до крысиного писка и вдруг понизился, замер в какой-то точке, приняв высоту звука в четыреста сорок герц, на «ля» первой октавы.

Животные успокоились. Циля с Йошкой нацедили молока. Выпили. Осмелели.

Покопавшись в упаковке от «КП», беглянки нашли, наконец, нужный им QR-код для проезда. Побродив по помещению, освободили от пыли несколько вертикально торчащих камней, один из которых оказался терминалом. Поднесли к едва теплящемуся экрану пропуск, и камень двинулся с места, освободив проход и пологую лестницу эскалатора к пневмотрубе.

Ослюды неохотно двинулись за ними к пролому Гиперлупа.

Когда они загрузились в капсулу, Кот сказал Целке на ослюдном наречии:

– Как я и говорил, госпожа, людям просто нужно дать направление. И они с нас слезут. Мало того – ещё и сами доставят туда, куда мы захотим.

Целка в ответ икнула с удовлетворением.

Распластавшиеся в гамаках Циля и Йошка по привычке подтянули колени к подбородку. И когда голос из репродуктора возвестил: «Следующая станция «Конкордия». Просьба – не прислоняться друг к другу», Целка не выдержала и в звенящей тишине произнесла:

– Поехали!..

***

Хвам в полной темноте шарил руками по стенам, пробираясь по старому штреку к манящей вдалеке полоске света. Он почти протрезвел, спотыкался всё реже о невидимые камни, а его натренированное тело при падении группировалось так удачно, что, раздень его сейчас под солнцем, ни одного кровоподтёка заметить на его грязно-рябой коже было бы невозможно.

Хвам думал. Мысли его не подчинялись сценарию и требовали творческого решения, нового, неординарного.

«Жизнь слишком длинна для думающего человека, – рассуждал он про себя, охая и матерясь, – И хоть даётся она всего один раз, но всё равно становится мучительно больно за бесцельно прожитые годы, то жжёт позор за подленькое и мелочное прошлое, то наступает темь беспросветная, то снова улыбается солнце. Не надо уметь жить, когда жизнь становится невыносимой. Не надо делать её полезной. Нужно научиться читать проповеди святым. И отправлять их на тот свет по назначению.

Призвание палача не менее свято, чем остальные возвышенные статусы человеческие. Оно символично. Ни время, ни случай, ни собственная воля тут не участвуют – человек убивает человека по прихоти сверху, по работе, планомерно, обдуманно и профессионально. Ему ничего от мертвеца кроме смерти не требуется. Палач его не съест, кровь не выпьет, не разденет и не разует, не украдёт последнее. Палач действует как художник. Высокое искусство это доступно не каждому. Убить публично – вершина искусства. И у палача всегда главная роль. И последняя…

Человек должен умереть принародно. На сцене жизни своей! И человека должен убить такой же, как он, человек. Тогда смерть оправдана. А естественная, от времени, смерть – на собственной кровати – противоестественна! Дурна! Позорна! Умирать не в своем уме стыдно. Умирать от болезни глупо. Вообще умирать самому нельзя! Хочешь подвига смерти – зови палача…»

ГЛАВА ВТОРАЯ

СОГДИАНА

Влага, пропитывавшая зелень, спускалась с гор короткими вечерами, затуманивала расплющенный в падении шар солнца, размывая его очертания, жара спадала, но дышать становилось всё трудней, будто с каждым вздохом вода в груди закипала, и выдохнуть её становилось всё тяжелее.

К этому времени занятия в согдианской школе подходили к завершению. Дети по очереди подходили к учительнице, Навапе, и складывали ей на стол сырые глиняные таблички с накарябанными на них рунами. Уставший преподаватель раскладывал их на каменном столе в правильные ряды по расчерченному на квадраты порядку, соответствующему количеству и положению учеников в классе: восемь на восемь, как в чатуранге. Сами ученики, белые и черные мальчики и девочки, очень похожие друг на друга цветом волос и кожи, смотря в каком ряду сидели, кланялись учительнице в ноги и пятились спиной в сторону выхода из огромного вигвама класса, не забыв перед уходом плюнуть на порог перед дверью.

– Пропади ты пропадом! – повторяли они друг за другом, обращаясь к Навапе.

– И тебе не встать наутро! – отвечала она каждому.

Оплетённый палиантными розами каркас вигвама солнечный свет пропускал с большим рассеянием. Знаки на табличках отбрасывали тени в не предугадываемом направлении: какое-то стило прорезало глину глубже, какое-то – вскользь и в сторону. А так как имён ученики ещё не заслужили, а только точки координат на учительском столе, винить их было не в чем. Равенство глины их объединяло. А школа должна была выучить их одинаковому нажатию, чтобы теперешние каракули превратились в образцы каллиграфии, понятные каждому согдийцу.

Темы сочинений были всегда свободными. Текст был ограничен только размерами табличек, которые нужно было заполнить относительно одинаковым количеством знаков по всей площади. И временем – темнело скоро и неостановимо.

Навапа, убрав волнистую рыжую прядь за ухо, принялась за чтение.

Е2 писал: «Лягушка потому прыгает и не тонет, что у неё задние ноги длиннее передних и всё тело холодное и липкое. Если бы на ней была шерсть, как на мыши, и одинаковые ноги, она бы бегала или ползала, а не ныряла. А мышь, если нырнет, утонет, когда намокнет шерсть. Мышь может только плыть очень быстро, пока шерсть не намокла. А гусь может плыть долго и медленно, потому что перья у него не намокают. И может нырять, хотя ноги его короче крыльев. А у воробья крылья короче, чем у гуся, но он летает над водой быстрее, чем гусь. И на воду воробей не садится, потому что маленький. Его снизу может съесть большая рыба, что живет под водой. У рыбы нет ни рук, ни ног, ни шерсти, ни перьев. Она голая, но только ест и не может жить на суше, как лягушка. А почему лягушка прыгает, я написал».

Навапа исправила пару загогулин на глиняной пластинке, плюнув в нужное место, затерев место пальцем и чуть коснувшись стилом ошибочного знака. Сочинение было выполнено по законам согдианской логики и цикличности, почерк был еще далёк от совершенства, но сравнительные характеристики были уже на высоте. Преподаватель смело выставила табличку на просушку.

Е4 писал: «Земля вертится вокруг луны на веревочке, привязанной к солнцу. На этой веревочке сохнут тучи. Солнце поднимается вверх и падает вниз, раскручивая землю вокруг луны. Поэтому на земле видна только одна сторона луны, а солнце видно со всех сторон. Потому что солнце прозрачное, а луна нет. Внутри солнца горит пожар. Зеркало луны отражает солнечные лучи на землю сначала с одной стороны, а потом с другой. А когда лучи попадают на зеркало наискось, на небе получается месяц. Его иногда ветром заносит за тучи, и тогда зеркало плохо видно. На небе поднимается волна из туч, они наползают друг на друга, и тогда слышен треск и гром. Это они ударяются о зеркало и высекают молнии. Искры молний падают на землю и будят вулканы. Вулканы – это такие большие горшки, в которых варится камень. Молнии срывают с горшков крышки, и жидкий камень течет из вулканов наружу. Когда он попадает в море, оно кипит и от него поднимается пар, который потом превращается в тучи. Из полных туч вытекает вода, потому что ветер их перекручивает и отжимает как мокрое бельё. Но всё отжать не может, потому что конец туч за горизонтом продолжает мокнуть в море. Поэтому тучи никогда не высыхают на веревочке. А откуда эта веревочка, я написал».

И эта табличка заняла своё место на расчерченном столе для просушки, претерпев незначительные исправления с помощью слюны преподавателя и её указательного пальца. Просмотрев остальные шедевры, Навапа выбрала один из них с наиболее убористым числом знаков и приступила к чтению, во время которого брови её иногда взлетали вверх от неподдельного удивления.

G1 писал: «Чтобы управлять людьми, нужно быть девочкой. У девочек так всё устроено, что только из них получаются люди. Чаще всего тоже девочки. А мальчики намного реже. Чтобы людей стало больше, нужно много девочек и в тысячу раз меньше мальчиков. Потому что мальчик нужен для того, чтобы оплодотворить девочку и забыть о ней на целый год, пока она выносит ребёнка и будет готова к новому оплодотворению. И если мальчик будет каждый день оплодотворять по девочке, которая потом родит девочку, то за двадцать лет девочек станет в семь тысяч раз больше, чем мальчиков. А если вдруг родится мальчик, его можно будет или сразу съесть, или немного раскормить на специальной ферме, чтобы он вырос потолще, и всем девочкам хватило мяса. А ещё всем мальчикам на ферме нужно отрезать яйца, чтобы они даже не думали о девочках. И о том, чтобы девочками управлять. А самых красивых мальчиков можно не есть, а оставлять с яйцами для дальнейшего воспроизводства девочек. Но ненадолго. Этих нужно держать в закрытых камерах, чтобы они не знали друг о друге и зачем они нужны, а ещё хорошо кормить, чтобы они всегда были готовы к оплодотворению. Но мяса мальчикам не давать. Только творог и витамины. Красивых мальчиков тоже можно съесть, потом, когда у них х… стоять перестанет. Но их мясо будет уже невкусное. Девочкам, которые управляют, оно не понравится. Его можно будет отдать девочкам из охраны. А кто будет управлять этим, я уже написал».

Навапа была в восторге. G1 был приличным ребенком из обыкновенной согдианской семьи: папа – палач, мама – работник общепита. Конечно, «несуны». Приносят с работы остатки производства. Можно сказать, мусор, хлам. И не дают этому пропасть. Находят принесенному применение. Но выстроить из этого такую замысловатую логическую цепь для посредственного ученика было несомненным успехом. Решив про себя отметить его на следующем занятии каким-нибудь скромным поощрением, Навапа с удовольствием представила, как шлёпнет его по толстой заднице вот этой самой табличкой, чтобы руны отпечатались на одной из его ягодиц рельефно и вызывающе. Но нужно было приступать к следующему чтению. Самому короткому.

Н1 писал: «Бога нет, потому что его никто не видел. А кто видел, уже умер и его самого тоже нет. И как его звали, никто не знает теперь. Потому что их время прошло. Время – это такая вещь, которая всегда проходит и от неё мало чего остаётся. И чем время дольше, тем остаётся всё меньше. И все помнят его по-разному. Поэтому все люди разные. Глупые и не совсем. Одни верят, что они есть, другие – не верят. Не хотят верить. Вот если бы был Бог, он бы всех заставил верить. А почему Бога нет, я уже написал».

Навапа вздохнула. Темнело скоро и непоправимо. Нужно было прекращать проверку и торопиться к общему огню. Дорога во тьме могла оказаться опасной. Каждый раз Навапа наступала на каких-то скользких существ и кое-как удерживалась на ногах. В школе, как и в других жилищах, зажигать огонь запрещалось в целях пожарной безопасности. Его можно было добыть только от общего огня, поддерживаемого постоянно злыми молодыми евнухами, назначенными на это служение из числа лучших послушников подземного монастыря. Костер пылал на площади перед входом в храм. На костре кипятили воду и жарили пищу по очереди. Здесь к вечеру собиралось всё селение. По преданию, раньше, того, кто приходил последним, поджаривали заживо и публично съедали в назидание остальным. Теперь удовлетворялись тем, что просто плевали ему в лицо. Ученики часто пользовались этим. Плюнуть в лицо учителю считалось у них необыкновенным везением. Не то что плюнуть на порог школы. Поэтому Навапа торопилась и путалась в рассуждениях о Боге.

«Ясно, что без Него нельзя. Он хотя бы наказывает нерадивых. Вот вчера, например, Он вложил в мою руку палку и дал ею по голове В1, когда тот начал хватать меня за грудь. Мол, отец у него так с матерью поступает, когда поест. Я ему несколько раз объясняла, что несу ученикам только духовную пищу и благодарить меня таким способом не стоит. Тем более, что усваивает В1 эту пищу хуже остальных. И ведь понял! Правда, со второго удара, но осознал, что Бог в палке есть.

Или девочка А2. У неё бели ещё не отошли, а она уже на ослюдов заглядываться начала при всех. Говорю ей: это неприлично, нельзя так вести себя среди бела дня. Вот стемнеет, и иди, как остальные ходят, к ним в конюшню, и делайте там, что хотите. Так нет, пристала к одному на перемене. На нём глину для табличек в школу привозили. Лезет и лезет к нему под пах. Но Бог вложил в его маленькое копыто силу и лягнул бестолкового ребенка в живот. Еле откачали. Теперь только по ночам с подружками в конюшню ходит. Хоть и болит живот-то, я же вижу…

Да, что там говорить, много примеров! Директорша наша, морда толстая, утонула. А почему? Показывала педагогам по новой программе на пруду опыты, доказывающие физические законы. Что, мол, тело, погруженное в жидкость, вытесняет воды столько же, сколько и объём этого тела. Всё глубже и глубже в пруд заходила, а вода всё не вытеснялась. С головой зашла, булькнула и не вышла больше. Видно, ждала, пока педагоги замеры сделают. А Бог по-другому решил, утопил дуру. Теперь у нас добрый евнух директором работает. Сами выбрали. Энтомолог. Кроме бабочек и нимфеток его ничего больше не интересует. Но и этих он руками не трогает, только всё пишет что-то да пишет и никому не показывает. Целую яму глиной набил. Учёный, одним словом…

Или вот со мной, как Бог поступил? Правильно, по справедливости. Дал жизнь вечную. Имя. Навапой назвал, Новой Водой. А кем была? Цилей, Старой Девой. Что я, кроме Антарктиды видела? Да ничего! Песок да камни… А теперь?.. Других бессмертию учу, грамоте, которую сотню лет, и не старею… А всё почему? Потому что он внутри меня живёт, а другим это не видно. И хорошо, что никто не знает. Правда, грустно бывает иногда. Давно уже ни землетрясений нет, ни наводнений, вулканы молчат, ни тебе метеорита, ни инопланетян, ни хоть войны какой-нибудь или мора… Одни таблички… Про лягушек, будь они не ладны…»

При этих мыслях Навапа поскользнулась во тьме на каком-то гаде, но не упала. Вдали забрезжил огонёк костра. Педагогиня напрягла зрение и стала перемещаться вдвое быстрее, прыжками, цепляясь на ходу руками за ветки, едва касаясь ногами влажной земли. Этому она детей не учила. Рано еще. Обезьян и лемуров они ещё не проходили. Но обязательно будут проходить. Через несколько сотен тысяч лет, примерно…

К раздаче плевков она успела вовремя. Евнухи показали на неё пальцами. Ученики выстроились в очередь, набирая в рот слюны побольше…

***

Йошка жила отдельно в своей пещере при храме. Она уже давно выдавала себя за Головного Евнуха и диктовала свою волю всему клиру четко и безоговорочно. Её неувядающая за несколько сот лет божественная красота была тому первым доказательством. Гармония пёрла из неё по всем направлениям: внешние части тела были в полном равновесии с внутренним содержанием, мысли соответствовали поступкам, а поступки – взаимной выгоде с собственной стороны и со стороны сообщества согдийцев.

Со времени их с Цилей пришествия в Согдиану многое изменилось.

Земля лопнула, как запёкшийся от высокой температуры замерзший пельмень в пустой кастрюле, содержимое в виде воды хлынуло наружу, на поверхность, оставшиеся в живых люди возвели случившееся в человеческое достоинство и, слабо понимая произошедшее, наделили катастрофу качествами скорее не божественными, а рациональными – мол, это последнее уничтожение, хватит, мол, уже плодиться и размножаться, пора и честь знать. Восемь миллиардов, это уже не шутка… Согдийцы послали прежние верования подальше, и стали искать что-то своё, близкое к краю… И нашли Йошку.

Она сразу заявила: хоть все вокруг передохнете, я подыхать не собираюсь. С какого такого ляду? Раздвиньте ноги, посмотрите на себя и друг на друга: вы этим предполагаете поддерживать род человеческий? Не смешите детей! Загляните мне под тунику… Видали?! А теперь – в очередь, мальчики, в очередь…

То невидимое движение времени, отмеченное для себя Йошкой, но так и не понятое согдийцами, происходило от найденной ею в одной из пещер точки отсчета течения жизни в противоположных направлениях. Йошка с Цилей, перевалив в Согдиане через жизненный экстремум, двинулись в прошлое. Согдийцы – в будущее, уже пережитое девушками несколько тысяч лет назад. Путём нехитрых вычислений Йошка определила, что сдвиг магнитных полюсов Земли (в период их с Цилей молодости), связан скорее всего с давней атомной катастрофой, чуть не погубившей последнюю цивилизацию и изменившей климатические зоны на земной поверхности. Но несчастье привело к неожиданности: скорость и направление жизненных процессов у разных существ теперь зависели от вращения земного ядра, магмы и коры совершенно независимо от вращения Земли вокруг Солнца. Йошка подозревала, что три могучие земные составляющие вертятся подобно шарам в шарах по труднообъяснимым законам Вселенной. Но к какой из трех субстанций она относила свой жизненный цикл, ещё не решила.

К ней, наконец, пришли «месячные», за последнюю тысячу лет во второй раз. Кровило не меньше года. Теперь, в трёхлетний период овуляции, надо было что-то решать. Озабоченная очередной неожиданной возможностью создать бессмертное потомство, она обратилась к Циле с просьбой: подобрать ей из старших учеников девственника, недурного собой, крепкого, с творческой жилкой и развитым органом размножения. С какой скоростью будет происходить её движение назад, предположить было трудно. В какую сторону судьба пошлёт будущее ребенка – тем более. Судя по сексуальному опыту Йошки и её предыдущим влюбленностям, младенца в Согдиане никто в корзину не положит и по течению реки не пустит. А старшеклассник скоро вырастет и найдет себе кого помоложе. И хорошо бы девушку… Пока его не съедят…

Циля отнеслась к её предложению без восторга. Научившиеся к этому времени мыслить и говорить ослюды, Кот и Целка, которые уже обзавелись многочисленным потомством и давно проживали в резервации – в сухой пещере с единственным спиртовым источником на всю Согдиану, – были категорически против желания Головного Евнуха продлить божественный род.

Йошкин Кот не без ревности заявил: нет Бога на Земле, кроме Йошки, и я пророк её. Целка после этих слов не давала ему взобраться на себя года полтора и завалила источник камнями. Кое-как, по старой памяти, Циля тайно утешала Кота, но недолго. Пойманные Целкой с поличным во время совокупления на погасшем кострище, они были посыпаны пеплом, изгнаны на неделю в джунгли, но, после забастовки учащихся с требованиями о том, что теперь «некому в морду плюнуть», оплеванные детьми родители учеников вернули Цилю в школу, а Кота – в стойло. Причём обязали Целку ходить с вечно поднятым хвостом. А Йошка собственноручно разобрала камни над спиртовым источником.

Примирение закончилось обильным возлиянием с последующей оргией четверых бессмертных, продолжавшейся подряд шестеро суток. Ученики честно и ярко записали всё происходящее на глиняных табличках. Позже это вошло в Согдийские анналы в качестве мифа о сотворении мира.

На седьмой день с глубокого похмелья Циля еле-еле успела прочесть меньше половины записей, так и не исправив ошибок в глине и не поверив в произошедшее, и слегла. Целка со всем присущим ослюдам сочувствием отпоила её сброженным молоком, но не простила. Натянутость в их отношениях сохранилась надолго. Но это уже ни на что не повлияло.

Дабы не доводить ситуацию до очередного конфликта, Циля таки начала поиск партнера для озабоченной подруги.

Дети в Согдиане созревали быстро. Обилие пищи и отсутствие за ненадобностью одежды влекло их друг к другу быстрее, чем они сами могли предположить. Как только утром в классе кто-то начинал ритмично дергать свободной от стила рукой под партой, глядя на девочку напротив, Циля направлялась к ученику и заглядывала под столешницу. Определив, что ученический орган достиг максимального размера, она производила необходимые измерения. Записывала результаты. Давала ему закончить начатое на глиняную дощечку. И отсылала ученика к Йошке.

Юноша с глиняным пропуском и подсохшим неопровержимым доказательством мужества на клинописи допускался в пещеру к Головному евнуху. После ряда манипуляций с его органами и последующего допроса и ощупываний ученик отправлялся или в интернат для мальчиков, или на кухню, или в резервацию к ослюдам (на попечительство Цилиной Целки). Родителей извещали о судьбе сына или устно, или двумя-тремя котлетами, без всякого объяснения.

C неписанными законами в Согдиане было всё в порядке, с писанными – не совсем. Качество глины заставляло искать лучшего. Таблички рассыпались через сто-двести лет на куски и вспомнить, что на них было выковыряно семью поколениями раньше, оказывалось невозможно. В поисках более надежного материала для хранения согдийской памяти были оснащены несколько экспедиций. Караваны ослюдов уходили во все концы земли и возвращались назад то с золотом, то с серебром, то с бронзой, – бесполезными, как оказывалось, металлическими чушками. На них и знаки выковыривались с большим трудом, и таскать их тяжело было, да и хранить негде: сухих помещений не хватало, в привычных сараях они проваливались глубоко в грязь в дождливый сезон и достать их из земляной библиотеки на ревизию было проблематично. Потому, с лёгкой руки Йошки, было решено – бросить эту бесполезную работу. Всё равно никакого времени нет. Его просто не существует. Есть циклы дня и ночи, этого достаточно. Остальное – выдумки полусумасшедших евнухов. В какую сторону катится мир и история достаточно знать бессмертным. То есть Циле и Йошке. А они уж всему остальному как-нибудь согдийцев научат.

И Согдиана процветала. Воды изливались с гор в долину потоками, солнце точно по считанному поднималось и опускалось над вершинами, одаривая плодородные угодья светом и тенью. Урожаи злаков и плодов не успевали сменять друг друга по мере подъёма и спуска в горы. Животные тучнели на жирных пастбищах. Добыча еды, воды, тепла и коротких знаний не требовала от согдийского рода никакого напряжения, смекалки или счастливого случая (куда там до призрачного прогресса!). Тем более, что отнимать у них это богатство никто не собирался: соседние племена поживали не хуже, а то и лучше согдийцев, – каждое в своём огороженном скалами мирке.