- -
- 100%
- +
– Учитель, это и правда жестоко. Он должен был мне сегодня почистить ботинки и носить портфель!
Виконт и правда был искренне возмущен, раздосадован. У него отбирали новую жертву.
– Разговорчики! – вдруг рявкнул артефакторик, как фельдфебель на полковом плацу, и повисла абсолютная тишина. Нарушена она была лишь жужжанием мухи, которая пролетела и попыталась сесть виконту на нос.
Вот такие вот реалии. Все недостатки буржуазного и феодального образования как на ладони. Прям классическая царская гимназия. С одной стороны, муштра, строгости, дисциплина. С другой – учительские любимчики, которым позволяется все. Притом любимчики выстраивались строго по их рангу в аристократической среде. То есть виконт при конфликте будет прав всегда, а Таласса – никогда, потому что ниже ее никого нет, разве только гоблины с ней сравнятся. Она из рабочего скота. Мы – из дворян. Тролли из воинов – чуть выше шахтёра, но ниже безпоместного дворянина. Такая мерзопакостная тут жизнь.
Перемена. Учитель уходит из кабинета. Пытаются слинять и остальные. Но виконт повелительным жестом останавливает двух несчастных гоблинов.
– Постойте, холопы, с вами разговор не закончен.
Они уныло плетутся к нему.
– Своей нерадивостью вы доставили мне неудобства. И вы должны быть наказаны.
Смешки, народ собирается на представление. В предвкушении радостно и как-то вожделенно хихикают графини и виконтессы. Прихлебатели Оболенского выпячивают грудь. У остальных зрителей сложные чувства. От нездорового интереса до жалости и, что чаще, облегчения – «хорошо, что это с посторонними делают, а то ведь могли бы и со мной».
– Итак, прежде чем молится божеству Образования, которое для вас, олухов, недоступно, неплохо бы помолиться божеству, которое рядом. Мне!
Кряхтя, гоблины встают на колени. Виконт ставит ногу в ботинке на скамью. Гоблины целуют ботинок виновато и подобострастно, даже с радостью.
– Хорошие скотинушки. Прощаю! – машет Оболенский рукой небрежно.
Ликующие прихлебатели с виконтом исчезают. Конечно, все мое воспитание толкало на то, чтобы вступиться и дать отпор негодяю, но ведь самим жертвы воспринимали это как естественный порядок вещей. Не было в них священного духа бунтарства. Поэтому и у меня не возникло особого желания защищать их… Конечно, защитим. Потом. Всем скопом и всех обиженных. Но потом…
Вся жизнь в Филармонии была основана на вечных поисках козлов отпущения и объектов издевательств. Это были не просто отдельные безобразия. Это была политика сверху. Все эти аристо напоминали мне свору собак, которых натаскивают рвать всем скопом жертвы на куски, чтобы они оттачивали клыки и навыки управления с теми, кто зачислен в скот. Видимо, это была одна из причин смешанного обучения. Цепные псы. Феодализм.
Я старался общаться со всеми ровно. После дуэли дворяне обходили меня стороной и, если злословили, то только за спиной и лучше, чтобы я не слышал. Даже виконт теперь не смотрел ни в мою сторону, ни в сторону Талассы. И вообще настроение у него было дурное. Причина? Думаю, все поняли, что за фокус был с артефактом на дуэли, и кто настоящий виновник. В глаза ему не говорили, но в кулуарах шептались. Так что он решил не обострять ситуацию, а отвязаться от меня.
Конечно, иллюзий у меня не было. Я по его спесивой морде видел, что он задумал какую-то грандиозную пакость и заранее сладострастно ей наслаждается, представляя, как мне будет плохо, а ему – хорошо. Только вот какую пакость? Вряд ли в стенах Филармонии. Но ведь мы фактически соседи. Земли Чернобородовых и Оболенских граничат. И много наших земель уже стали ихними.
Наверное, там он и нанесет подлый удар…
В процессе общения со всеми я собирал сведения о состоянии общества. Не как оно расписывается в учебниках, а как есть на самом деле. Что я искал? То, что и должен искать истинный большевик – революционную ситуацию. Ну, по классике, когда верхи не могут жить по-старому, а низы не могут по-новому.
У меня складывалось впечатление, что народу уже давно все опостылело, и он хочет свергнуть опротивевшую власть. Но это все бесполезно. Революция возможна только когда есть партия – коллективный организатор и коллективный агитатор, как завещали классики.
И вот тут открывается простор для партийной работы. Аж дух захватывает от масштаба задач. Но нет задач, с которыми не справятся настоящие большевики.
Да и не может быть, чтобы угнетенные массы как-то не пытались сорганизоваться. Значит, я могу найти союзников, а потом, может быть, и верных соратников. Все же с общественными науками и практиками здесь совсем плохо. И идеи большевизма тут будут как маяк в темную ночь – невиданные, неслыханные, многообещающие, ведущие через мели и скалы правильным курсом.
Ох, аж замечтался…
Между тем апрель ушел в прошлое. Начинался май. И впереди нас всех ждало отдохновение от праведных трудов на ниве образования.
Каникулы. Домой. Тот самый дом, который так любил мой предшественник. И который теперь предстояло увидеть мне своими глазами.
Но перед этим еще работать и работать.
И вечером я остаюсь вместе с отстающими и долблю этот самый учебник артефакторики. Потому что игра идет серьезная. И в ней я должен быть лучше всех и во всем…
Глава 7
По мере того, как близились каникулы, Таласса становилась все более задумчивой и грустной. Я постоянно спрашивал, что ее тяготит, но она только отшучивалась, а потом и отшучиваться перестала – лишь смотрела на меня бездонным печальными глазами.
На урок по «основам манипулирования стадами и подданными» пускали только дворян. Курс считался закрытым для «стада», которым и учили манипулировать.
Ничего нового я там не узнал. Обычные буржуйские и феодальные «разделяй и властвуй», «кнут и пряник», «пороть и не кормить». Кого казнить, кого миловать, кого приблизить, кого отодвинуть, как взрастить ренегатов и предателей из народных масс, которые будут сторожевыми псами для этих самых масс. Не скажу, что они достигли тут каких-то высот. Наши капиталисты тут поизворотливее будут, потому как бороться им приходится с организованной силой пролетарского интернационала. А здесь с сознательностью масс все как-то совсем чахло.
После урока я отправился искать Талассу. На месте в парке, где она обычно зубрит какой-нибудь учебник, чтобы не ронять титул круглой отличницы, ее не было. Непорядок.
С Талассой мы как-то сроднились. Нет, упаси Боже, никакого чисто мужского интереса у меня к ней не было – все же она зеленая совсем, притом в обоих смыслах, и для меня почти ребенок. Но ее мягкость, отзывчивость, ум, и, главное, стремление к лучшему притягивали. Она была хорошая. И давать в обиду я ее не собирался. Поэтому и присматривал за ней. И волновался, когда она куда-то пропадала. А это периодически случалось – она просто исчезала из замка и по возвращении уклонялась от объяснений. Делала это с таким видом – мол, врать не хочется, а правду сказать нельзя. Ну что же, я всегда уважал чужие тайны.
Нашел я ее около русалочьего бассейна. Он был достаточно просторный, идеально круглый, с гранитной окантовкой и фонтаном в центре в виде бегемота, устремившего свою широкую морду вверх и извергающего высокую струю воды.
Таласса, присев на гранит, беззаботно беседовала с русалкой, по пояс высунувшейся из бассейна. Они обменивались фотографиями известных артистов и верещали, обсуждая новый фильм с каким-то своим кумиром.
Русалки. Вот же дожился… Да, были и такие здесь. В отличие от расхожих представлений, они вовсе не имели хвостов вместо ног. Девушки как девушки, в школьных водолазных костюмах со звездочками, означавшими, в каком классе они учатся.
– Как они вообще попали в школу? – спрашивал я Талассу, которая водила с ними дружбу.
– Ну, они же тоже подданные Империи Русского Мистериума, – смотрела она на меня, как на непонятливого. – Со всеми вытекающими обязанностями. И куда реже – правами.
Отношение к ним было еще хуже, чем к гоблинам. Так, ни рыба, ни мясо – русалка, одно слово. Они были мнительны и порой злопамятны. Знали, что их ненавидит большинство людей и отвечали тем же. Но Таласса прекрасно находила с ними общий язык. Вот и щебетали они, выкладывая друг другу свои простенькие девичьи тайны.
– Ива-ан, земноводный, – жеманно, по русалочьи растягивая слова, произнесла уже знакомая мне русалка Алиса. – Как твои важные дела?
Я относился к тем немногим людям, которых русалки не хотят утопить. Наверное, потому, что я сам никогда не желал им утонуть.
– Дела, как сажа бела, – улыбнулся я. – Но все идет свои путем.
– Тебя не донимают эти сухопутные мурены? – махнула она рукой в сторону толпившихся вокруг виконта аристо и прочих холуев.
– Боятся. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…
– Бронепоезд, – радостно хихикнула русалка. – Вот нравится мне – скажешь иногда такое, изысканное и непонятное. Я прямо веселюсь.
Она дала от избытка чувств ладонью по воде, обрызгав меня, и повернулась к подружке:
– Так у тебя есть фотография Грегори Пека?
– Только для тебя, – Таласса вытащила из школьной сумочки то, что просили.
– Ах ты моя рыбонька, – русалка послала орчанке воздушный поцелуй, взяла фотокарточку, отпечатанную на гибком и тонком материале, именуемом здесь пластиком, и нырнула в воду – поплыла хвастаться перед своим водоплавающим друзьям.
– А почему здесь нет ни одного русала? – спросил я.
– Русалы дики и необучаемы, – пояснила Таласса. – Русалки – другое дело. Они хорошие. И их все обижают. Это несправедливо.
– Ну они тоже обидеть могут.
– Еще как, – заверила моя орчанка.
Мы прошли на стену, полюбоваться городом. В это время над ним начинают подниматься аэростаты и воздушные шары городских служб – и это очень красиво.
Орчанка, глядя в даль, что-то совсем расклеилась и погрустнела.
– Тебя что-то гложет? – спросил я в очередной раз.
– Эти каникулы… Эти отъезды…
– Ну, каникулы. Вещь хорошая. Навестим своих. Отдохнём. Вернемся уже поздней осенью, с новыми силами.
– Ты уверен, что вернешься? – испытующе посмотрела на меня она.
– А что мне помешает? – удивился я, напоровшись на ее серьёзный и напряженный взгляд.
– Чувствую, будет перемена. Суровая перемена… Дай руку!
– Что?
– Покажи ладонь! – нервно потребовала она.
Я потянул свою ладонь, и она начала, как цыганка, водить указательным пальцем по моим линиям судьбы, что-то едва слышно напевать под нос. Потом резко отбросила мою руку и всхлипнула.
– Ну ты что? – положил я ей руку на плечо.
– Нелегкая у тебя судьба. И странная. Пришло время испытаний. И, если ты справишься, то и свершений. Но учти, что смерть ходит за тобой с косой. Только на миг зазеваешься – и голова с плеч.
– А, – я только отмахнулся. – Бог не выдаст, свинья не съест. А ты, Таисса, горюй меньше.
– Меньше? – горько произнесла она. – А что мне остается делать?
– Думай больше.
– О чем?
– О мировой справедливости
Она отшатнулась в испуге, будто услышала что-то неожиданное и опасное. Отступила на шаг, оглядев меня с ног до головы. Задумалась. Я стоял неподвижно, чувствуя, что сейчас нельзя ее трогать.
Она кивнула, серьезно и сосредоточенно, на что-то решившись.
– Когда тебе будет плохо, и тебя обложат охотники, или просто потребуется участие и сочувствие, обратись к сёстрам.
– Каким сестрам? – не понял я.
– Сестры по духу. И по избранному пути…
– И что это за путь?
– Наш путь. Правильный путь.
– Правильный путь – лишь тот, кто ведет к справедливости. А этот мир несправедлив.
– Вот именно. Я чувствовала. Ты служишь справедливости!
Она вытащила из школьной сумки бумажку, вечным пером – здесь их называют шариковыми ручками, черканула в блокноте телефон.
– Когда тебе будет плохо, позвони на этот номер. И скажи, что от Утренней Звезды. Сестры помогут тебе. Дадут убежище. И найдут меня.
– Хорошо, – кивнул я.
– И вот еще запомни, что надо сказать, – после этого она произнесла набор слов. Отлично – это были пароль и отзыв.
– Спасибо, Таласса, – я поцеловал ее по-братски в щеку.
В груди поднялось ликование. Этот разговор дорогого стоил. Меня начала утомлять обыденность, предсказуемость и определенность школьного существования. Даже невероятный мир быстро становится скучным, если ты живешь в нем скучным ритмом. А тут я прямо носом почуял запах подполья. «Сестры», пароли. Мировая справедливость. Это как раз то, что мне нужно именно сейчас. Выход на оперативный простор!
И этот самый простор стал сам вторгаться ко мне. Этим же вечером, зайдя в свою скудную комнату, я понял, что там кто-то побывал. Притом тот, кто не хотел оставлять следов. Царская охранка в моем революционном прошлом называла это секретным обыском и практиковала часто.
Со времен подпольной работы была у меня полезная привычка оставлять в своем жилище так называемые сторожилки. Это может быть кусочек бумаги, волос, что-то совсем незаметное. Но при открытии двери или проходе через комнату не задеть его невозможно. Нет сторожилки – значит, в комнате были посторонние.
Сторожилки на двери не было. По правилам Филармонии без меня, или без моей просьбы, никто не смел зайти в комнату барона. Значит, зашли без спроса.
Враги? Что, игра начинается?..
Глава 8
Итак, что получается? Я попал в сферу чьего-то интереса? Или балуются мои недоброжелатели-соученики?
Кто же у меня все-таки был? Да еще вскрыл хоть нехитрый, но все же замок. Плохо пока я знаю этот мир. Тут же и жандармы есть. И какие-то колдовские конгломераты. И разные темные и свирепые враги человечества. И даже гномы-старообрядцы. Может, кто-то узнал, что я не тот, за кого себя выдаю? Меня начали подозревать, пытаются вывести на чистую воду?
Как быть?
Если тебе темно – включи свет. Надо только знать, где выключатель, и как дотянуться до него.
Со всем честным народом, который ошивался в общежитии, у меня сложились на редкость гладкие отношения. От дворян простолюдины старались держаться подальше, зная их спесь и дурной нрав. Я же общался со всеми душевно, никого не задирал и не унижал. Сказывался большой опыт партийной работы, в основе которого лежит убеждение, что каждый человек имеет право на то, чтобы к нему нашли его ключик. А «почти люди» часто гораздо больше походили на людей, чем спесивые аристо.
Вот я и пошёл во двор, где привычно бесились гоблины. Кто-то плевал в мишень с расстояния. Кто-то ходил на голове. Кто-то запрыгивал с визгом в кучу-малу. Да, у ребят энергии избыток, а ума маловато. Чисто детский сад, а не Филармония.
Ага, вон и Дубняк. Этот синий сморчок у них и заводила самых безрассудных дел, и вездесущий пройдоха, сующий повсюду свой длинный крючковатый нос и развешивающий везде свои бархатные уши. Если кто что-то и знает, так только он. Энциклопедия слухов и сплетен. И еще он себе на уме.
Я помахал ему приветственно рукой. И он подскакал ко мне прыжками, сделав в конце отличное сальто-мортале – акробаты обзавидуются.
– Приветствую высокомудрого аристо, – склонился он в поклоне.
– Привет, привет, – задумчиво, и вместе с тем с какой-то угрозой, протянул я. – Кто ко мне в комнату лазил?
– Не знаю, – уши его нервно задрожали. – А лазили?
– Лазили, – заверил я.
– Кто?
– У тебя и хочу узнать.
– Не знаю. А точно лазили?
– Точно.
– А почему я не знаю?
– Не знаю, почему ты ничего не знаешь, – прошипел я – все же, чтобы общаться с гоблинами, нужно великое терпение. – Можешь узнать?
– Могу, – подобострастно закивал Дубняк и тут же нахмурился. – Но не хочу. Зачем?
– По-дружески.
– Ты мне друг, но зачем мне узнавать для друга? Хороший друг помогает сам и не требует, чтобы помогали ему.
– Друзья должны помогать один другому.
– Так и быть. Когда тебя придут убивать, я помогу. Я тебе сообщу. А остальное для меня – мелко и утомительно.
Я вытащил из кармана перочинный ножик с множеством лезвий и всяких приспособлений, на который гоблин давно и жадно смотрел. Подбросил его в руке и сказал:
– Будет твой.
Он тут же потянул свою лапку к ножу:
– Дай сейчас, мы же друзья. А я помогу. Потом.
– Настоящим друзьям что-то дают, только когда они уже помогли.
– Ты вредный, – обиделся гоблин. – Как все люди.
– Узнавай, Дубняк. И как другу отдам тебе ножик…
Вечер овладел этим миром. Темный, безлунный. Полный шорохов и черных теней.
Я оторвался от окна и собрался ложиться спать. В дверь постучали каким-то фигурным стуком.
– Да заходите уже! – крикнул я.
На пороге возник мой синий друг.
– Давай нож, друг, – протянул он лапку.
– Давай имя, друг, – ответил я.
– Это Вейсман. Ему Жмык помог замок вскрыть. Сами вы, аристо, такие беспомощные.
Я протянул нож. Синий честно его заработал. Я ему верил – обычно гоблины не врут, и нужна очень веская причина для того, чтобы они исказили истину.
Лев Вейсман – это прихвостень виконта. И что, Оболенский его послал шарить по моей каморке? Или это его личная инициатива? Что он вообще искал? Да все очень просто. Это ведь Лева нападал на меня в том переулке. И это ему я так хорошо наподдал, что он потом неделю ходил и тихо кривился, боясь показать свою боль, чтобы на выдать себя.
Ну что же, Лев, посмотрим завтра, какой из тебя король зверей…
Глава 9
Кабинет практической алхимии располагался на самой верхушке самой далекой башни. По принципу – если взорвется или обрушится, много народу не зашибет.
Ученики не слишком любили бывать в этом закутке. Тут всегда пахло химикатами, иногда так, что забивало нос, появлялась резь в глазах. Кроме того, тут правили делами учитель-алхимик и его ассистент, которые снискали славу человека и орка с самым гнусным и капризным характером во всей Филармонии.
Единственным, кого алхимики могли переносить, был Лева Вейсман. Во-первых, он один из немногих, кто испытывал жгучий интерес к этому предмету. Во-вторых, торговому дому Вейсманов принадлежало немало алхимических предприятий и лабораторий. Школьные алхимики это знали, имели с торговым домом какие-то дела и перед самим Левой даже заискивали, называя его мудрым господином. Особенно это забавно смотрелось на фоне того, как гоблин-учитель чихвостил какого-то ненароком подвернувшегося под горячую руку бедолагу-студента:
– Криворукий выползень! Ошибка природы и человечества! Как может существо с головой не отличить тритий натрия от натрия с тритием! Господи, почему мне не дано права убивать дураков!
В алхимической башне я и затаился – в уютной нише рядом с винтовой лестницей.
Скучать там не приходилось. Один за другим по лестнице скатывались ученики. Кто-то матерился. Кто-то плакал. Кто-то еле плелся.
– Больше ни ногой, – ворчал хлипкий паренек. – Я сбегу из этого ада!
Вот это контраст! Лева Вейсман спускался по лестнице чинно. Напевал под нос модный шлягер:
«Весь покрытый зеленью,
Абсолютно весь,
Остров невезения в океане есть.
Там живут несчастные орки дикари.
На морды все ужасные, добрые внутри».
Будет тебе сейчас Остров невезения. Я резко шагнул к нему.
От неожиданности он даже «мяу» сказать не успел, а уже был в присмотренном мной заранее небольшом помещении, среди ведер, швабр и щеток. Руку я ему заломил за спину. А лбом прижал к холодной каменной стене.
– Ну что, воришка, отбегался? – мрачно прошипел я.
– Чернобородов, это ты? – голос его был тонкий, испуганный, и Вейсман тщетно пытался вернуть ему гордое звучание, но неизменно срывался на петуха.
– А как ты догадался?
– Отпусти!
– Хорошо.
Я отпустил его и посветил в глаза фонариком размером с авторучку, который всегда таскал с собой.
– Признаваться в проникновении в жилище будем? – спросил я уже спокойно.
– Ты что говоришь такое? – процедил Лева, которому было стыдно за свой прошлый тонкий голос, и он сейчас пытался вернуть себе лицо. – Ты хочешь унизить мою честь дворянина?
– Честь твоя дворянская если и была, то вся осталась в комнате, куда ты проник с воровской целью.
– С воровской! – Вейсман деланно, как ему казалось, обидно рассмеялся. – И что у тебя, нищего, мог украсть я, сын богатого рода, властителя пяти алхимических заводов и дирижабельной линии? Да у меня запонки стоят дороже всего твоего жалкого имения!
– Тут ты прав, – согласно кивнул я. – Но знаешь, болезнь такая есть. Люди не могу не воровать. Пусть в кармане миллион, за рублем в чужой карман полезет.
– Что ты несешь, безумный?
– Клептомания называется.
– Клепто что? – он снова рассмеялся, еще более громко и совсем фальшиво.
– Думаешь, не докажу. Докажу. Еще как.
Лева задумался. Потом нагло усмехнулся:
– Доказывай! Позорься!
Ну ничего, улыбочку-то мы тебе сейчас поправим. Я пожал плечами:
– Ладно, не бери в голову, Лева. Извини за беспокойство.
Он прищурился, и прищур был победный – мол, уел баронишку, который посмел…
– Отдыхай. У меня еще дела. В город успеть надо, пока телеграф не закрылся.
– Тебе, нищему, что, есть, кому телеграфировать? – в этот вопрос он попытался слить весь сарказм и яд.
– Ну да. Твоему отцу, владетелю пяти заводов и дирижабельной линии.
– Зачем? – изумлённо воскликнул Лева.
– Выражу сожаление, что его сын лазит по чужим комнатам и ворует. Глава твоей семьи наверняка достойнейший член общества, и неправильно будет скрывать от него такой конфуз. Лучше сообщу я, чем потом сообщит полиция.
– Отец не поверит ничтожному нищему!
– Да? Ну, конечно, он поверит тебе. Если ты ему поклянешься. На фамильном клинке.
Вейсман аж задохнулся. Но тут же сник.
– Что, нет клинка? – сочувственно спросил я. – И где же он? Куда же он подевался?
– У тебя, нечестивец, – с ненавистью произнес Вейсман.
– Да ты что. И как он у меня оказался?.. И зачем тебе были нужны мои уши, которые ты так настойчиво требовал, Лева?
– Потому что ты забыл свое место!
– Ничего. Зато отец напомнит тебе твое место.
– Что ты хочешь?
– Да ничего. Предостеречь тебя от дальнейших ошибок. И, может, договориться.
– Триста рублей, – произнес, оживившись и встав на изведанную тропу, Вейсман.
– Тебе не совестно таким мизером ронять честь семьи? За фамильный клинок триста рублей. Даже мне за тебя стыдно. А уж как будет стыдно твоей семье, которая увидит клинок на аукционе.
Ну да, я хорошо знал это не очень благородное, но порой так необходимое искусство вымогательства. Мы вынужденно пользовались им для пополнения партийной кассы. Революция стоит денег.
– Пятьсот!
– Я на телеграф…
– Ладно, семьсот.
В общем, на тысяча ста рублях мы сговорились.
Все же хорошо, что трофейный клинок, который сразу показался мне дорогим и имеющим какое-то значение для хозяина, я спрятал в тайнике, оборудованном мной на потолке, за досками. Клинок оказался фамильным. То-то после нападения Вейсман ходил как в воду опушенный. Договариваться гордость мешала, а возвращаться без клинка домой не мог. Вот и решился перед каникулами на отчаянный шаг – вломиться в мою комнату.
Деньги он мне принес этим же вечером. Зашел без стука в комнату и презрительно швырнул на тумбочку мешочек. Я высыпал монеты и стал неторопливо пересчитывать. Некоторые демонстративно пробовал на зуб.
– Не бойся, не обманем, – раздраженно кинул Лева.
– Кто не обманет? Ты? – удивился я и принялся за следующую монету.
Золотые кругляши в количестве ста десяти штук, на них профили трёх последних императоров. Валюта Империи. Добыча. Зарплата свободного квалифицированного рабочего за два года тяжелейшего труда.
– Держи, – я открыл тумбочку, вынул из нее клинок, протянул Вейсману.
Тот быстро схватил свое имущество. Осмотрел внимательно при тусклом свете лампы.
– Да не бойся, я им консервы и бутылки не вскрывал, – заверил я и добавил: – Ну если совсем немножко.
Взглядом он в ответ одарил меня бешенным.
Я было стал складывать деньги обратно в кожаный мешочек, но Лева потянулся за ним:
– Деньги твои, а мешочек мой!
– Да, купец он и есть купец…
– Сделка завершена, – Лева со страдальческим видом посмотрел, как я сгребаю золото себе в сумку.
– Благодарность будет за честность в делах? – зевнув, спросил я.
– Скоро ты свое получишь, – угрожающе произнес Вейсман.
Понятно, все же виконт что-то задумал.
– Живи и бойся, – напоследок демоническим голосом пророкотал Вейсман. И вышел, с размаху хлопнув дверью. Ну что за дурацкое желание, чтобы последнее слово оставалось за тобой. И не просто слово, а угрожающее и веское.
Нет, братцы, это вам надо бояться. Потому что планов у меня громадье…
Глава 10