Путь крестоносца

Глава 4

Ночной осенний лес источал свою величественность и загадочность, а медленно опускавшийся туман полностью отражал данность средневековья, не собиравшуюся изменять самой себе.

Волчий вой тревожным звуком разносился по заснувшему лесу, ожидавшему первого снега, чьи хлопья похожи на замёрзшую слезу усталой природы.

Лунный свет проливался на размокший от дождя грунт, заплёванный опавшей листвой. Ветер свистел между деревьев и рассеивался на небольшой полянке, где под голыми массивными ветвями старого дуба стояла небольшая, чуть покосившаяся хижина. Местные крестьяне обходили это проклятое место стороной. Названий этому месту было придумано не так мало, но больше всех использовалось «Обитель дьявола».

Тёмные времена требовали характерных формулировок и обозначений. Простые люди боялись абсолютно всего и не только того, чего не могли объяснить!

Свет догоравшей свечи чуть пробивался из расщелин заколоченного окошка хижины, откуда тянуло запахом какого-то зловонного варева.

Местные крестьяне часто утверждали, что временами слышали, как отсюда доносился детский плач. Они не могли понять, что это на самом деле, ведь дети не пропадали из окрестных деревень, но страх порождает самые чудовищные легенды. Крестьяне и ремесленники верили в эти страшилки и тряслись при каждом упоминании той гиблой хижины.

Церковь предпочитала держать выжидательную позицию и не вестись на дурные истории крестьян, особенно когда приходила собирать с них оброк для местного аббатства. Местный епископ хорошо понимал, что безгрешных людей на этой земле не может быть априори и верил, что милосердный Господь простит ему его глухоту.

Котёл паровал на огне, издавая зловонный запах варева, а поленья, охваченные тревожными языками пламени, продолжали издавать лёгкий треск. Вокруг него стояли три высокие фигуры, скрывавшиеся под чёрными балахонами с накинутыми на головы капюшонами. Их бормотание непонятных слов могло бы испугать до смерти любого крестьянина, но выходцев из представителей нижнего сословия здесь не было.

В стороне на столе догорали оплывшие свечи, слившиеся воедино с осколками битых глиняных горшков, использовавшихся вместо подсвечников.

‒ Время ‒ есть союзник мой! ‒ скинув обезображенными от ожогов пальцами рук капюшон с головы, произнёс низкий монотонный мужской голос. Исчерченное шрамами лицо с густой чёрной бородой осветила одна из свечей, закреплённая на колесе, свисавшем на ржавой цепи под потолком.

Шарль из Бургундии был потомственным колдуном и наследником учений кельтских друидов. Их магия смогла извести не только надменных и жестоких легатов, но и саму Римскую империю, канувшую в Лету, но оставившую огромное наследие для потомков. Чернокнижник знал толк в мести и умел подчинять её своей воли, особенно когда слышал звон золотых монет и наслаждался их магическим блеском.

Золото ‒ это особый металл, и его главное значение состоит в том, что ему поклоняются в той или иной степени любые люди. Для чародея не было сомнений, что истинная природа человека в жажде крови своих врагов. Однако далеко не все способны честно и открыто сразиться со своим обидчиком или угнетателем в честном поединке. Вот тогда на арену и выходят тайные мистические знания, способные со временем утащить «злодея» в адское пекло.

Шарль хорошо знал, что исковерканная мораль и искусство манипуляции больным сознанием человека, одурманенного яростью и ненавистью, способно сделать предложение, от которого невозможно отказаться.

Чёрный ворон, сидящий на перекладине, закреплённой на стене, резко и громко гаркнул и спрыгнул на старый жёлтый череп, лежавший на покрытой паутиной скамье.

‒ Чёрт бы тебя побрал! ‒ резко выругался на ворона колдун и демонстративно сплюнул в сторону птицы. Возможно, в этих словах он лишь выразил желаемое за действительное, поскольку хорошо знал, на что способны глубины ада. Некоторые знания существуют для того, чтобы ими уметь филигранно пользоваться, создавая впечатление о том, что знаешь всё, а на самом деле знать об этом невозможно. Это не больше чем игра, и Шарль осознавал это лучше, чем кто-либо. Чёрная магия способна возвращать в мир живых людей душу из цепких объятий падших ангелов, готовых с радостью помочь в снисхождении в ад. Оживить мёртвое тело намного сложнее, но в этом мире нет ничего невозможного. Весь вопрос только в том: насколько далеко ты готов зайти, чтобы достать свою звезду с небосклона самостоятельно.

Шарль умел хранить тайны и даже при виде адского пламени не выдал бы тех, кто заказывал ему обряд некромантии. Главная проблема состояла в том, что мёртвый неизменно оставался мёртвым, а душа оставалась в теле под контролем демонической силы, вызванной знаниями чародея. Различные зелья не давали телу истлеть, но этот эффект имел временное значение, до тех пор пока договор не будет выполнен.

Букет аромата варева состоял из земноводных и высушенных трав, собранных в период их цветения по весне или в начале лета.

‒ Сними капюшон и посмотри мне в глаза, Матильда! ‒ пригладив свои растрёпанные чёрные волосы средней длинны с проседью, прикрывавшие очертания овального лица, строгим тоном произнёс чернокнижник.

Бледные с синеватыми прожилками женские руки сбросили с головы капюшон и обнажили лицо графини Матильды де Ла Валлет. Её обречённый, но в тот же момент требующий отмщения взгляд очень понравился Шарлю, ведь ничто не может подпитывать лучше даже мёртвого человека, чем ненависть к своим врагам.

Тайны неизменно заводят людей в тёмный лабиринт из надуманных иллюзий и искажённого понимания справедливости, откуда нет выхода. Никто не желает всё принять как есть и смириться! Этого не может допустить собственная гордыня и самолюбие, сочетающая в себе смесь из самых страшных смертных грехов. В любом случае прошлое останется прошлым и изменить его уже невозможно!

‒ Теперь ты понимаешь, в чём истинная сила времени? Здесь, около этого котла и среди лучин, не бывает титулов! Они остаются в другом мире, а после смерти ты обретаешь самого себя. Настоящего себя! Свободного от условностей бренного мира… Не правда ли, Матильда?!

‒ Если бы не авторитарность и строгость моего мужа, то меня бы не было здесь, а моя тайна не имела бы никакого смысла, ‒ с сожалением и тоской в голосе ответила Матильда, пристально смотря своему воскресителю в глаза. В них она уже не видела того привлекательного очарования тайных знаний, способных восстановить справедливость. Спустя несколько лет остались только ложь и коварство, которых за свою земную жизнь она насмотрелась сполна. Однако уже ничего нельзя было повернуть вспять, и ответственность за её принятые решения тяжелейшим грузом лежала на её душе, уже ей не принадлежавшей.

‒ Что ты увидел? ‒ наблюдая за надменной улыбкой колдуна, смотрящего на кипящую поверхность мутного варева в котле, критичным тоном спросила графиня. Теперь, после своей смерти и воскресения из мёртвых, он поняла, что любая ошибка стоит человеку очень дорого, особенно когда приходится предать самых близких людей. Через час после рождения Гийома у Матильды снова начались схватки и родился ещё один сын. Он был как две капли воды похож на своего брата, но строгий нрав мужа и его желание иметь только единственного наследника не дали графине сил заявить о ещё одном родившемся наследнике. Эту тайну графиня хранила весь остаток своей жизни, о которой знали почившая много лет назад повитуха и служанка, в чьи сказки никто и никогда не верил, считая её сумасшедшей.

‒ Твоего старшего сына и младшего! ‒ оторвав взгляд от поверхности кипящего варева, ответил чародей и резким движением левой руки сдёрнул с головы Жиля капюшон балахона.

Брат-близнец Гийома стоял рядом и с растерянными глазами смотрел на чернокнижника и свою мать. Руки юноши были холодными и лёгкая дрожь от всего происходящего на протяжении последнего года только всё сильнее вгоняли его в ступор. Он не понимал ничего, но беспрекословно подчинялся женщине, от которой источался безжизненный холод, и хитрому чародею, имевшему множество имён.

Жиль с огромной ностальгией вспоминал о том, как рос в деревне, далеко от здешних мест, работая в поле, не обращая внимания на то, что к нему родители относились, словно к чужаку. Однако при всём этом он не переставал их любить.

‒ Говори ясней, чёрт тебя дери! ‒ с недовольством и резкостью в тоне произнесла Матильда на правах заказчика, подписанного с Шарлем договора, будучи на смертном одре.

‒ Я вижу проклятых и их судьбы, но не вижу будущего твоего старшего сына, ‒ не обратив внимания на требовательный тон графини, добавил чародей, продолжая всматриваться в поверхность мутного варева.

Магия ‒ это только средство, но решает всё в итоге лишь время и Вселенная. Шарль это отлично знал и понимал, но золотые монеты имели настолько привлекательный вид и приятный звон, что отказаться от этого было выше его сил.

Неправда, когда люди думают, что колдуны живут в заброшенных, покосившихся хижинах, где взывают к падшим ангелам и их хозяину. На самом деле всё совсем не так! Обладание золотом открывает перед человеком множество дверей, особенно когда он может завладеть погрязшими в собственных грехах душами людей.

‒ Пора, Жиль! Самое время почувствовать силу знаний на себе, ‒ сказал колдун и подошёл к столу, где помимо раскрытой книги стояло множество горшочков с сушёными травами и ступки для приготовления зелий.

‒ Что мне нужно делать? ‒ всё тем же растерянным голосом, где с лёгкостью слышались нотки леденящего душу страха, спросил Жиль, держа сплетённые пальцы рук перед собой на уровне груди.

Чернокнижник принялся читать заклинание из раскрытой книги и толочь в ступке зелье для обряда. Он зачерпнул из котла немного варева и, энергично соединив все фракции в однородную с небольшими признаками вязкости, протянул ступку юноше.

Жиль схватил дрожащими руками ступку и, закрыв глаза, судорожно проглотил зелье. Тени, словно шипящие змеи обвили его, а настойчивый шёпот в ушах стал отдавать приказы, противиться которым он не смел.

Чародей развёл в руки стороны и, подняв голову кверху, продолжил читать заклинания на непонятном языке.

Сознание юноши стало меняться, а его зрачки темнели всё сильнее, пока не превратились в чёрные, цвета вороньего крыла. Волчий вой за окном усиливался и звал к себе на истинное пиршество, о котором Жиль ещё ничего не знал. Внезапно он ощутил, будто бы десятки раскалённых копий пронзили его грудь, выжигая в нём его прошлую личность.

Жиль резко согнулся от чудовищной боли и рухнул на деревянные половицы, дрыгаясь в припадке. Его слух раздирал шипящий голос и пронзал судорогой мозг.

‒ Вставай! Я покажу тебе твою дорогу, ‒ растянуто твердил в ушах юноши непонятный голос и вынуждал свою жертву начинать ползти.

Стая волков сбежалась к хижине, покрасневшие глаза хищников уставились на распахнутую дверь хижины, откуда, спотыкаясь, в скорченном состоянии вышел Жиль.

Юношу дурманили непонятные, но красивые видения, звавшие к себе, будто в истинный рай для правоверных мусульман, где каждого из них ждали сорок истинных и прекрасных девиц, танцевавших среди бархатных подушек, расшитых золотом. Одна из них наливала из прозрачного кувшина чудодейственный нектар, приглашая вкусить вечной жизни.

Суть любой магии в обмане и иллюзиях, создаваемых ею. Всё это отравляет сознание человека, превращая его в одержимого какой-либо идеей или видениями, но в итоге жертва всегда оказывается в капкане, из которого уже не выбраться.

Колдовство ‒ это обычное преступление, где, как и в любом другом злодеянии, нужно просто вовремя замести следы.

Жиль сделал ещё несколько шагов, едва держась на ногах, и рухнул на размокшую землю под раскидистым дубом.

Стая волков окружила юношу, корчившегося от судорог и видевшего прекрасные видения, и с хищными оскалами набросилась на него…

Чудовищный, но короткий крик взмыл над лесом и эхом рассеялся по округе, а ночная тьма безмолвно продолжала следить за тем, что только начиналось…

Глава 5

Замок Ла Валлетт. Две недели спустя.

Жизнь нельзя правильно понять или оценить! Она навсегда останется для человека необработанным алмазом, где бриллиант появляется на фоне тяжёлой работы над самим собой. Отыскать своё место среди этого мира сложно и трудно, но судьба обязательно предложит второй шанс, но никогда не обозначит его.

Гийом лежал на перине, уложенной поверх деревянного настила кровати с балдахином, пребывая в раздумьях на фоне случившихся событий. Смерть Бертрана стала для него отправной точкой к тому, чего он ещё не мог увидеть, поскольку будущее никогда не будет принадлежать человеку.

Поленья, объятые языками пламени в камине, издавали небольшое приятное слуху потрескивание. День рождения и Рождество из года в год подкрадывались к нему так внезапно, что напоминали хладнокровного убийцу, расчётливо ждущего в тёмном проулке за углом. Новые желания и надежды очень часто оказывались несбыточными, что удручало юного графа, но отказываться от борьбы за счастливый завтрашний день, он не собирался.

Гийом часто ощущал, что среди сумерек и ночной темноты находится мир, который очень сложно понять. В нём много необъяснимого и страшного, особенно по рассказам некоторых сумасшедших служанок, веривших даже в монстра из дерьма, живущего во рву под водой у стен замка. Человеческая глупость и ограниченность способна на множество безрассудств. Об этом своему воспитаннику всегда напоминал Бертран, сплёвывая в сторону той же кухарки, потерявшей когда-то от горя связь с реальностью, но по-прежнему готовившую шикарное жаркое и румяного молочного поросёнка.

Разнообразные мысли не покидали дремавшего на перине юного графа, думавшего о многом и многих. Время не останавливалось и продолжало бежать, подобно ручью среди камней в лесу.

Он скучал по зелёным лугам, запаху полевых цветов и истинной свободе, царившей среди просторов и бескрайности чистого летнего неба. Зной не был для Гийома помехой. Бертран любил говорить, что, когда смерть совсем близка, рядом проходит едва уловимый силуэт новой жизни. Всё это нужно просто увидеть и почувствовать! Однако очень часто именно собственная слепота становится камнем преткновения ко всему неизведанному.

Юный граф посмотрел на стену, где висела голова убитого им на охоте вепря. Своей меткостью в работе с луком и арбалетом Гийом неоспоримо мог похвастаться, но делать это ему запрещал всегда Бертран. Он говорил: «Людская зависть не имеет границ, и в большинстве случаев лучше промолчать о своих успехах, чем поделиться с людьми».

Шкура побеждённого вепря согревала юному графу накрытые ноги, а в памяти всплывал образ матери, которой ему очень не хватало!

Бертран воспитал в Гийоме настоящего воина, полководца и рассудительного, умного наследника графа Анри де Ла Валлета. В этом не было сомнений! Старый воин часто любил напоминать своему воспитаннику о том, что рассказать и научить можно любого человека, но он никогда не поверит в ту или иную мудрость, пока не ощутит на себе всю полноту последствий от своих ошибок.

Юный граф откинул в сторону шкуру вепря и, спустив ноги на деревянный настил на каменном полу, встал на ноги. Он прошёл к стойке в виде сколоченных деревяшек, на чём висел его кольчужный доспех, называемый хауберк, и принялся к облачению в истинного воина. Юный граф не нуждался в оруженосце, поскольку Бертран приучал своего воспитанника к полной самостоятельности и не надеяться на помощь слуг.

«Слуга навсегда останется слугой и никогда не сможет стать братом, ‒ неустанно повторял старый воин. ‒ Настоящему воину не нужны слуги, а нужна преданность тех, кто стоит с ним рядом в боевом построении».

Гийом затянул поясной ремень с мечом в ножнах поверх кольчужного доспеха и туники с родовым гербом на груди. Юный граф улыбнулся, вспомнив слова Бертрана, любившего говорить о том, что чем выше твой титул, тем меньше у тебя шансов на такую роскошь, как верный друг.

Память очень часто бередила Гийому его кровоточащие раны как на сердце, так и на душе, но он не имел права встать на колени перед их мощью. Так учил юного графа его наставник, который не всегда гладил воспитанника по голове, но и готовил к реальной жизни, добавляя тумаков и подтрунивая над ним. Без самокритики не может быть дальнейшего роста!

Гийом взял со спинки стула, стоявшего напротив камина, плащ и решительным шагом покинул свои покои. Он энергично сбежал по каменным ступеням и вышел во внутренний двор, где частица осеннего умиротворения и покоя конфликтовала с запахом приближавшейся зимы. Время в очередной раз обманет людей с их надеждами и исчезнет за горизонтом, хладнокровно бросившись в тёмно-синюю глубину холодных морских вод, но увидеть это будет дано не каждому.

‒ Поднять ворота!!! ‒ отдал приказ старший караула, видя, как юный граф выводит из конюшни Вепря.

Стража тут же кинулась к механизму подъёмника, начав поднимать решётку ворот.

Гийом запрыгнул в седло и, натянув поводья, услышал ржание своего коня, готового для нового приключения.

Пасмурное небо было готово уже расплакаться навзрыд, но порывы ветра не позволяли облакам выместить на землю свою грусть.

Юный граф проскакал по деревянному помосту, свернув на раскисшую после продолжительных дождей дорогу. Он направлялся в сторону церквушки на холм, чтобы потом съехать вниз по склону к деревне. Тренировки в верховой езде Гийом считал очень важными для себя, поскольку от этого умения зависела не только его жизнь, но и боевой дух целого войска. Так учил юного графа Бертран, знавший толк в батальных нюансах.

Натянутые в сторону поводья заставили свернуть Вепря с размокшего грунта дороги на жухлую траву, направляясь к холму.

Заснувший осенний лес оставался в стороне, а крест на куполе церкви, казалось, упирался в плотные серые облака, лишний раз бередя их природную печаль.

Верхом на коне Гийом забрался вверх по холму и, передумав скакать к деревне, направился к лесу, чтобы поделиться с его безмолвной мудростью собственной печалью, тяготившей его душу.

Судьба всегда проходит там, где теряется понимание причин произошедшего и следствий из них. Всё обязательно случится, даже если вся вселенная будет против, и изменить это невозможно.

Быстрый спуск по холму сменился на неспешный темп езды, но в воздухе юный граф ощущал мгновение свободы. Свободы от всего, но только не от себя самого. Ему не нужно было думать о завтрашнем хлебе насущном, как крестьянам или ремесленникам, но от этого он не становился хозяином себя. Смысл пищевой цепочки в том, что всегда есть замыкающий, и кто-то или что-то обязательно тебя сожрёт, хотя человек этого никогда не поспешит признать!

Чудный по красоте девичий голос пел грустную песню, осторожно прерывая сон усталого леса.

Гийом осмотрелся по сторонам и увидел впереди рядом с раскидистым сонным дубом девушку, тащившую за спиной корзину с хворостом. Её золотистые волосы непослушно вылезали из белого чепчика, скользя по промокшему коричневому шерстяному плащу, накинутому поверх серого платья.

Лёгкий моросящий дождь становился более интенсивным, но не мог отвлечь юного графа от чудного пения.

Неизведанная тревога прокралась в сердце, и он словно заворожённый спрыгнул с коня. Пение девушки ласкало его слух, а моросящий дождь добавлял к этому нотки грусти.

Молодость ‒ рождает множество глупостей и ошибок, но именно среди этих неудач начинается личность, ищущая дорогу домой.

Девушка продолжала петь и, опустив на завядшую траву корзину с хворостом, решила передохнуть. Песня прервалась, и она перевела дух, поправив на голове белый чепчик. Подол её серого платья был измазан свежей грязью, превращая её в деревенскую замухрыжку.

Капли моросившего дождя упали на её лицо, а пронзительный взгляд голубых глаз снова спрашивал у Господа, почему ей приходится собирать хворост в этот дождливый день и делать это совершенно одной.

Густые, массивные и немые облака не собирались давать ответ юной девушке. Придёт день, и она обязательно всё поймёт сама. Для людей очень важно не переставать искать, иначе их жизнь не будет стоить даже гниющего корнеплода!

‒ Ваш голос не сравним даже с пением пречистых ангелов! ‒ подойдя поближе к девушке, с очарованием в каждом слове произнёс юный граф.

Выражение лица девушки изменилось и она со страхом и покорностью своей судьбе опустила взгляд к земле.

Гийом ощутил себя настолько слабым и безоружным, что даже на мгновение испугался своей уязвимости. Слова Бертрана звучали в его ушах, напоминая о том, что женскому очарованию нельзя верить, как бы при этом не хотелось обмануться.

Девушка подняла голову и улыбнулась юному графу, хотя её стеснение и застенчивость, скорее могли обмануть, чем рассказать правду.

Множество историей слишком просты, чтобы о них рассказывать, и слишком глупы, чтобы их обсуждать. Однако среди всех этих заблуждений и рождаются первые истины, которые так не хочется замечать или думать о них.

‒ Как тебя зовут? ‒ неотрывно смотря в глаза девушки, спросил Гийом.

‒ Какое имеет это значение, господин? ‒ склонив снова голову, в ответ спросила она, понимая, что от неё не будут требовать оброк или что-то в этом роде.

‒ Для меня имеет, хоть я буду тысячу раз глуп, чтобы понять иное! ‒ стараясь не думать ни о чём, требовательным тоном добавил юный граф.

‒ Элена, мой господин! ‒ склонив голову и не решаясь посмотреть в глаза юному графу, ответила девушка.

‒ Я не господин! ‒ с неприятием в голосе поправил Гийом.

‒ Время всё исправит, монсеньор, ‒ смиряясь с действительностью, ответила Элена, проклиная саму себя за свою слабость и беспомощность.

‒ Время лишь средство для достижения целей, ‒ несколько растерянно добавил юный граф, держа Вепря за поводья.

‒ Вы ошибаетесь, мой господин! Время ‒ единственное, что даёт людям понять различие между несовместимым.

‒ Я помогу донести тебе корзину с хворостом, ‒ сказал Гийом и закинул корзину на Вепря, издавшего звук несогласия в виде фыркания. ‒ Идём, Элена! Расскажи мне о своих родителях.

‒ Как пожелаете, мой господин! ‒ учтиво и с почтением добавила девушка.

Осенний вечер игриво забирал свои права у пасмурного дня, чтобы прекратить слёзы горечи природы по бесконечному лету, которое не настанет никогда. Ничто в этом мире не приходит навсегда! Всё имеет свои временные рамки, просто люди, как правило, не готовы проститься с тем, что им приносит надежду.

Элена рассказывала о своей жизни и о своём отце, пившем всякую дрянь, только для того, чтобы не думать о том, что будет завтра. Для Гийома все эти слова не были откровением Иоанна Богослова, но открытость девушки покорила его сознание. Он не думал о том, что простые крестьяне могли так откровенно говорить о своих горестях. Юный граф не всё понимал, ведь ему не нужно было думать о хлебе насущном. В амбаре всегда хватало на всё, а о чьих-то проблемах отец запрещал ему думать.