ПО ЩУЧЬЕМУ ВЕЛЕНИЮ

Поставив ведро на стол, Добрыня сел на лавку и еще раз глубоко вздохнул, сожалея, что браги больше нет. Он знал, что медовуха в Емелькиных закромах еще имеется, но лимит за шкуру Горыныча был уже давно испит, а звона серебра уже месяца два они не слышали. Князь Владимир Владимирович последнее время задерживал жалование за службу, экономя державный бюджет на бракосочетание своей рыжей Марьяны. Пока Добрыня вздыхал, желая догнаться, Емеля прошептал желание и повернул колечко вокруг пальца.

– Ты, браток, видно сам слеп! Это что? – спросил Емеля, зачерпывая кружкой брагу из ведра, которое еще минуту назад было пусто, что басурманский барабан.

– Это как?! Это что, типа чудо?!

– Чудо – чудо! Ты, Добрыня, просто не там искал, – деловито сказал Емеля, разливая по кружкам хмельную медовуху.

– Ты что меня тут дуришь! Это же чародейство, которое по княжескому уголовному укладу карается каторжными работами або казнью способом отделения головы от тела.

– Сам ты, Добрыня, чародей! Где это видано, чтобы в пустом ведре медовуха опять появилась, как по волшебству?! Я даже к нему и не подходил. Скажи ему Илюша, ты же видел?!

– Что ты, Никитич, пристал к молодому боярину? – спросил Илья Муромец. – Садись, пей! Хозяин наливает щедро!

Богатыри вновь уселись за стол и продолжили начатую пирушку, наливая себе доверху большие глиняные кружки. Уже за полночь, вдоволь накушавшись медовухи, они прямо за столом и уснули, захрапев в унисон богатырским храпом. Емеля, видя, что собутыльники после шестого ведра отключились до самого утра, влез на печь в свой клоповник. Уткнувшись рожей в мешок с овечьей шерстью, он сладко заснул, предвкушая успех в делах амурных.

Еще за окном не забрезжил рассвет, как петух, отряхивая свой пестрый наряд, вылез из – под печи. Взлетев на стол, он прокукарекал прямо на ухо спящему Илье Муромцу.

– Кыш, кыш, бесовское отродье, – в полудреме сказал Муромец и спихнул петуха со стола богатырской рукой. – Спать не даешь!

Петух недовольно и обижено закудахтал и, распушив свои перья, как перед битвой, клюнул его прямо в руку.

– Ах ты, гад! – завопил Муромец, и вновь отпихнул задиристую птицу. – Будешь клеваться, я тебя в суп отправлю!

– Кто тут так орет? – открыв один глаз, спросил Добрыня спросонья.

– Да петух, мать его спозаранок разошелся.

– А Емеля где?

– Емелька где – то в хате был, – ответил Муромец и, взяв чарку, выпил остатки медовухи, которая за ночь стекла со стенок на дно.

– Ну, Добрыня, погуляли знатно! Теперь на службу пора, чай, князь дожидает!

– Слушай, Илья, может, сегодня бюллетень возьмем? – спросил Добрыня, не отрывая головы от стола. – Что – то у меня голова нынче болит, будто сам Хан Герей мне по шарабану пудовой палицей зарядил.

Пока богатыри пробуждались после глубокого сна, отходя от пьянки, мать Емели Марфа выползла из – за печи, где был её лежак. Омыв лицо водой, она выбила кресалом искру, и затопила русскую печь. Огонек весело подхватил трут, березовую бересту, а уже после и березовые поленья. Уже через минуту в хате стало значительно светлее и теплее.

– Эй, хозяин, просыпайся! – завопил Муромец, дергая Емелю за лапоть. – Вставай, пора нам и горло промочить!

Емеля недовольно промычал и, отвернувшись к стене, засопел с новой силой, будто и не слышал.

– Эй, вставай, ирод поганый, утро уже!

Емеля махнул рукой, не отрывая головы от мешка и, натянув на голову овчинный зипун, снова спрятался под ним.

– Ну, ты, басурманин, вставай, нам служить князю пора.

– Ну и иди, служи своему князю, – промычал Емеля, – я тут при чем?

– Так нам же опохмелиться нужно!

– Вы с Добрыней вчера и так шесть ведер осушили….

– Мы и девять ведер осилим, – сказал Муромец и, усмехнувшись, погладил свою седую бороду.

– Ты, Илюшенька, касатик, его ухватом, ухватом, да поперек спины стукни, авось проснется! – сказала Марфа. – Он на сон уж больно крепок….

– Да так, мамаша, негоже, чай, мы вместе бормотуху хлебали! – сказал Муромец и, подхватив Емелю, вынес на руках на улицу, где тут же воткнул его головой в большой снежный сугроб.

– А – а—а! – заорал Емеля. – Заморозил меня старый урод!

Выскочив из сугроба, он хлопнул дверьми, влетел обратно в хату. Вскочил на печь, он влез под тулуп и затрясся от холода.

– Ну, ты, Муромец-кретин! Я же слышал, что вы проснулись. Ну, дреманул, ну, снова заспал! Так что, меня из – за этого нужно головой в сугроб?

– Харю свою вымой, а то от сажи, ты, что черт чёрен! – сказал Муромец и похлопал Емелю по плечу. – С такой, брат, рожей тебя к княжескому двору не пустят.

– А что я забыл там? – спросил Емеля.

– Как что? Ты вчера жениться на княжне Марьяне собрался. В грудь себя кулаком бил, что княжну за себя замуж возьмешь, а нас с Добрыней наймешь в секьюрити, чтобы мы дозором твои полцарствия обходили, да шубы из горностаек и бочки со златом охраняли, – сказал Муромец и засмеялся, – жаних, мать твою!

– А что – жаних? Таких жанихов, как я по всей России хрен сыщешь! Я один такей!

– Ты слыхал, Добрынюшка, Емелька наш в княжеские зятья метит?!

– Он, Илюша, на плаху метит, а не в зятья! Я давеча новый дубовый чурбак из лесу принес на плаху. Чай, княжеский палач уже на его шею топор точит, да на новой чурке спытать желает?! – сказал Добрыня. – Черт! Мы сегодня опохмеляться будем?

Емеля, желая показать свою значимость, слез с печи, гордо встал посреди хаты, поставив руки себе на бедра, и сказал:

– Да я, может, самый что ни на есть, первый кандидат буду! Я, может, с первого взгляда Марьяну полюблю, а она меня? Глянь, как я пригож! Я и ликом, и статью строен, словно выгонка еловая!

Добрыня, сунув в рот горсть моченой брусники, и, зевая, сказал:

– Я ту рыжую гидру даже за полцарства не взял бы! Уж больно страшна девка, – соврал Илья, чтобы отвадить Емелю от лихого начала.

– А я, а я не на Марьяне женюсь, а на княжеском приданом!

– Дурак! Нет у князя в державной казне столько денег, чтобы Марьянку замуж выдать. Разве только за такого убогого, как ты!

– Это я что ли, убогий? – спросил Емеля.

– А у тебя Емелька, что богатство есть? Ты куда свою жену приведешь? В эту хату, с курами да кабанчиком в загоне?

– Хоромы в Рублевке поставлю, – сказал Емеля, выпячивая грудь.

– Ты бы лучше нашему барбосу будку срубил, – сказала мать, – собака вон уже шестой год в сене живет! Хоромы он в Рублевке поставит, трепло ты Емелька –как есть трепло?!

– А вот и поставлю, чай, тайное заклинание ведаю!

– Было б заклинание, ты бы нас не бормотухой медовой, а зеленым вином поил! – уныло сказал Добрыня, выливая себе на язык последние капли браги.

– Ах, так! – топнув ногой, сказал Емеля и стал что – то бормотать себе под нос.

В эту самую секунду в хате что – то зашумело, забулькало и в ведре, прямо на глазах богатырей, появилось зеленое заморское вино.

– А закусь так можешь? – спросил Муромец, открыв от удивления рот и предвкушая продолжение банкета.