Охота на циклопа

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Тимофеевич, а ты, что в гостинице нашей остановился или где на квартире? В гостинице холодина, бр– бр, как на улице! Коммунальники два года назад, отрезали её от отопления за неуплату. Так они там свою кочегарку пристроили.

– Я Вань, пока еще нигде не остановился. Я, как приехал, так сразу на кладбище, а там к вашему голове на совещание попал. Время еще есть, так я попробую, что ни будь подыскать подходящее, – сказал Тимофеев, рассчитывая на теплый и сытный ночлег.

– Давай Тимофеевич, ко мне! Я сегодня баньку истоплю, попаришься, кости свои столичные прогреешь, да и мозги освежишь. После бани пивка выпьем с лещом, вот там и покумекаем, и наметим точки нашего соприкосновения. Нам же теперь по одному делу придется работать, – сказал Иван.

– Ладно, ты меня Васильевич, уговорил. Поглядев на часы, Тимофеевич, продолжил разговор: – Вот, до конца рабочего дня, осталось чуть больше часа. Давай – ка мы с тобой прокатимся домой к убиенному. Мне хотелось бы на месте, ознакомиться с обстановкой, да сориентироваться, что почем. Может вы, что пропустили ценное? – сказал Тимофеев, сомневаясь в профессионализме местных сыскарей.

Машина Тимофеева стояла во дворе администрации района. Это был черный БМВ пятой серии. Вся внутренняя обшивка машины была выполнена из чистейшей кожи, высочайшего качества. Селезнев, неуверенно влез в машину и присел на край роскошного сидения, словно боялся что– то испортить или испачкать.

– У тебя Тимофеевич, тачка видно не с отечественного конвейера сошла? – Спросил Иван, с издевкой, боясь даже прислониться к спинке сиденья.

– Да, машина хорошая, адаптированная под наши дороги. Движок так 250 «кобыл» с турбо наддувом, да инжектор. Приёмистость, как у реактивного самолета, чуть придавил, и ты уже в воздухе. Устойчивость, как у настоящего танка. Я люблю эту модель. Её в авиационном концерне в трубе продували. Да и безопасность, не хуже чем у Вольво, – обыденно сказал Тимофеев, прогревая двигатель.

Селезнев с чувством легкой зависти покряхтел и сказал:

– Дорогая видно тачка– то? Небось, тысяч сорок стоит?

– Да ты прав сорок четыре тысячи зеленых отдал! – Ответил Тимофеев хвастаясь.

В голове Селезнева, вдруг замелькали цифры, подобно тому, как они мелькают в калькуляторе. Он умножал, делил, прибавлял, пока не выскочила окончательное число. После того как все арифметические действия были закончены, он с удивлением констатировал:

– Это, что братец получается, на наши деньги больше миллиона?!

– Ну, братец не больше миллиона, а миллион триста, – спокойно сказал Тимофеев, будто бы это была не машина за тридцать тысяч долларов, а простая бытовая кофемолка.

Иван, снова включил калькулятор, перемножая должностной оклад, пайковые, премиальные боевые за Чечню, еще раз помножив это все на годы своей работы. И через определенное время своего умного молчания он выдал вердикт.

– Тимофеевич! Мне, чтобы такую машину купить, нужно пятнадцать лет не кушать, водки не пить, по девкам не ходить. А все это время откладывать, откладывать и откладывать! Я удивляюсь, откуда у вас москвичей, такие деньги?! Вы, наверно все там поголовно взяточники и коррупционеры? Ты тоже, наверное, берешь, как полагается? Говорят, вам даже Собянин дал добро и сетку тарифную открыл на взятки?

Тимофеев выслушав Ивана, засмеялся, и шуткой ответил на его шутливый вопрос:

– Ты мне Селезнев, скажи, где эта тарифная сетка лежит? Я её приколю на двери своего кабинета, чтобы народ знал, что по чем?! Ты Вань, сейчас абсолютно не прав. Ты думаешь в столице все «оборотни» что ли? Скажи, а я имею права продать квартиру своей покойной бабушки в центре Москвы? Могу я получить за неё 300 тысяч долларов? Могу я, хоть раз в жизни, позволить себе купить такую хорошую тачку, чтобы потом в старости в качалке и возле камина вспоминать эти счастливые дни? – с негодованием говорил Тимофеев.

– У нас Тимофеевич, самая дорогая хата в городе, от силы стоит десять– пятнадцать тысяч долларов – сказал Иван, закуривая.– Немец во время войны стер город с лица земли. Семьдесят лет прошло, а восстановить пока в прежнем виде не можем.

– А я, наверное, в твоем городке себе домик то и куплю на лето! Хорошую можно сделать дачу. Да и городок, ваш мне очень понравился. Уютный такой, ухоженный и тихий! Похожий на западный. Видать его всякие иностранцы строили?

– Ага, евреи! У нас их тут было больше чем в самом Биробиджане! Поляки, литовцы всякие, тоже приложили свои руки к его возведению. Только потом пришел немец и все сровнял с землей. А на месте руин, наш русский Иван, возводил свои хоромы из бревен немецких землянок. Ты если хочешь, то покупай себе дом. Тут продается столько – мама не горюй!

За разговорами, незаметно подъехали к дому. Остановив машину, вылезли на улицу. На калитке и дверях хаты, были наклеены бумажные полоски с синими печатями прокуратуры. Иван, открыв дом, вошел. Следом за ним московский гость. Иван вновь очутился в хоромах убитого Афанасьева, стараясь вспомнить подробности прежних посещений. При жизни хозяина ему доводилось много раз бывать в этом доме. В памяти Селезнева, невольно всплыли некоторые детали, которые он первоначально упустил из вида, по причине душевного шока. Сев на стул, Иван долго и пристально вгляделся в лежащие на полу разбросанные вещи. Вдруг, его осенило. В доме покойного Афанасьева, не хватало его архива. Все документы, фотографии раньше лежали на полке меблированной стенки в большой старинной папке со шнурками. Отсутствие её сразу насторожило. В этих папках, Петрович хранил все сведения по розыску. Фотографии, карты и выписки из боевых донесений. Много было материалов посвященных немецкой оккупации. Всевозможные материалы, связанные с деятельностью немецких карательных команд

– Слушай Тимофеевич, а знаешь, я что– то не наблюдаю в этом доме архива Афанасьева. Раньше я не один раз был у него в гостях. Покойный любил хвастаться добытыми материалами. У него было много фотографий нашего города, снятых с немецких разведывательных самолетов. Кроме этого, была часть немецкого архива, который фрицы потеряли при отступлении. Черт побери, из дома исчезли документы, – сказал Иван, открывая все подряд шкафы и ящики. – Возможно, что это и стало поводом для его убийства.

– Возможно Васильевич, это еще одна версия, ведь у моего покойного клиента Солдатова, из дома тоже пропали документы. Я ведь тебе говорил, что на данный момент, это один из доходных бизнесов после наркоты, оружия и проституции.

– Тимофеевич, я, конечно, понимаю, что этот бизнес стоит немалых денег, но зачем из– за этого убивать людей? – спросил Селезнев, вдаваясь в философские размышления.

– Вань, а вот ты сам посуди, немецкий «Тигр», стоит миллион долларов. Самолет в хорошем состоянии от двухсот, до пятисот тысяч. А вот простой жетон летчика, может стоить столько, сколько ни ты, ни я ни весь ваш РОВД за всю жизнь не заработает. Летчики «Люфтвафе», страховали в швейцарских страховых компаниях. За шестьдесят лет, на страховых счетах, накопились огромные проценты. Теперь жетон с личным номером любого летчика, стоит не менее миллиона долларов. А теперь представь, найти в болоте, экипаж бомбардировщика? Это два пилота, стрелок радист, штурман и все, по миллиону баксов. Теперь Ваня, тебе понятен состав преступления? Даже если родственники этих фашистов возьмут половину денег, то я думаю тебе около двух миллионов, было бы солидным прибавком к пенсии. Это такой вот бизнес, от которого еще долго будет литься кровь. Сам посуди, Гитлера уже нет шестьдесят лет, а его бомбы мины и патроны, до сих пор уносят сотни людей. Его шестерки, во время войны, перли из России миллионы рублей золотом, картины, бриллианты, янтарную комнату тоже вывезли? Ведь её никто не нашел, да и вряд ли когда– нибудь найдут. На данный момент её оценочная стоимость равна пятидесяти миллионам долларов. Теперь ты понимаешь, сколько лет сто будет продолжаться эта вакханалия, и лет сто будут погибать люди.– Сказал Тимофеев, продолжая мысль Селезнева.

– Знаешь Тимофеевич, я знал, что мы дремучие провинциалы, но чтобы на столько! У– у– у!!! Я просто не представляю! Да у нас в шестидесятых годах, немецкие каски детям вместо горшков давали. На каждом столбе, любого забора они висели, чтобы столбы от дождя не гнили. А теперь, что получается, что все это дерьмо стоит огромных денег?

– Сейчас каска немецкая, стоит на базаре, от двухсот рублей до полутора тысяч. Вот это бизнес! – сказал москвич, рассматривая своим профессиональным взглядом холодный и пустой дом.

– Да Тимофеевич, теперь я понимаю, что за такие деньги и привалили майора?! Я вот что надумал – закуривая, сказал Селезнев.– Ты там проверь по архивам, какими материалами последний раз пользовался покойный? В каждом архиве, сохраняются данные на интересы абонемента. Лет пять назад, он так же ковыряясь в бумажках и с точностью до метра, вычислил, где наш генерал попал под немецкий обстрел. Из боевых донесений, его парни установили то место, и нашли ржавые части от машины. А рядом, откопали останки генерала, и всей его свиты. Вот тебе и следопыт!!! А таких случаев было довольно много, – сказал Селезнев, делая акцент на увлечения покойного.

Тимофеев встал с табурета, и, подойдя к выключателю, включил свет.

– Темно, что– то стало. Ты Васильевич, допросил родственников? Может жена, дети, что знают? Опроси соседей, может они кого видели, что– то слышали?! – сказал Тимофеев.

– Ладно, Тимофеевич, я вчера занимался этим вопросом. Поехали домой, баню протопим, тебя на постой определю. Вот дома и пообщаемся почитаешь протоколы допросов. Знаешь, иногда после баньки, да под пивко, хорошие мысли приходят, – сказал Селезнев, зная, что хорошая баня раскрывает всю человеческую сущность.

Селезнев вышел, пропустив вперед столичного гостя. Закрыв хату на замок, он проследовал за Тимофеевым в машину. Селезнев молчал. После того, как москвич поведал ему о деньгах вращающихся в сфере трофейного бизнеса Иван потерял покой. Он погрузился в глубокое раздумье и старался осмыслить информацию.

ГЛАВА ПЯТАЯ

К десяти часам вечера, баня была готова. Вода, словно в долине гейзеров бурлила в котле, поднимая огромные пузыри. Каменка прямо светилась от раскаленных камней.

– Эх, как хорошо– то как, до костей прожигает, – сказал Иван, и плеснул в каменку немного воды. Пар выстрелом вырвался из дверки, мгновенно наполняя помещение нестерпимым жаром.

– Ваня, только без фанатизма. Мы москвичи народ нежный и не приемлем таких температурно– физических экзерсисов.

– Не ссать сказал Суворов…

Селезнев стал хлестать себя березовым веником с каким –то неистовством. Москвич опустился на нижний полок и старался не дышать, смотрел с восхищением на своего нового знакомого.

– Что Василий, непривычно? Влезай на полок, я тебя попарю, вышла, чтобы из тебя вся дрянь столичная вышла! Все шлаки кремлевские с потом уйдут!

Через несколько секунд тело москвича стало красным, как у вареного рака. Выскочив в предбанник, Иван открыл дверь на улицу. Он, словно дельфин, нырнул в глубокий снег, наслаждаясь температурным контрастом. Следом за ним вылетел столичный гость, и завалился рядом с Иваном. От такого удовольствия, он, словно волк стал выть, обтирая себя снегом. От разгоряченных жаром тел, на холоде, шел пар, словно кто– то сунул в снег раскаленную до красна кочергу. Повалявшись на этой обжигающей холодом перине, мужики с криками вновь вскочили в раскаленную баню. Слегка подмерзнув на морозе, они еще с большим остервенением стали хлестать друг друга, вкладывая в удар, довольно приличные силы, пока пребывание в парилке стало невыносимым. От таких температурных перегрузок казалось, сердце просто выскочит из груди. По окончании процесса помыва, мужики, словно римские патриции обернувшись в белые простыни, развалились на лавках просторного предбанника.

– Я такую баню хочу, – проговорил Тимофеев, – это же настоящая блажь!

– Это настоящий кайф– ответил Иван и приоткрыв двери втянул в предбанник сумку с пивом, которое стояло на улице.

Иван на правах хозяина, налил по кружке пива и по сто грамм холодной водочки.

– Ну, вот так Тимофеевич, принимают гостей на Руси. Как состояние?! Ты доволен? – спросил пышущий жаром Селезнев.

– Это Ваня, просто фантастика! Я такого кайфа, никогда раньше не испытывал! Я зарядился на десяток лет, и омолодился, словно тот Иван дурак, из сказки «Конек Горбунок». Я вот, что думаю, меня жена не узнает, придется, куда на дискотеку идти, чтобы найти себе молодушку лет двадцати.

– Давай Тимофеевич за твое здоровье!!! – Селезнев поднял рюмку с водкой и чокнувшись с Тимофеевым, опрокинул содержимое в рот. Маленьким глоточком, он запил водку пивом, чтобы не застудить горло и крякнул от удовольствия. Краем белой простыни Иван, вытер образовавшиеся от пены, белые усы. Москвич, с улыбкой глянул на Селезнева и только сейчас проникся к нему всем сердцем, впустив его в свою душу.

– Я вот, что хочу сказать тебе Ваня… Вы провинциалы, люди очень счастливые! Я в столице, даже в самом крутом оздоровительном центре, такого удовольствия не смогу получить. А бабки заплатишь такие, как ты говоришь – мама не горюй! А у тебя природа, березовые веники, пар так пар, а у нас – что? Ванна да душ с горячей водой. Ну к примеру – я задницу помою, а удовольствие – удовольствие где взять? А у вас, каждая баня, это Ваня, не только чистота и гигиена, но и душевное удовлетворение! Это понимаешь, особый русский ритуал. Очищение духа и тела, от всякой накопившейся за неделю скверны! – сказал Тимофеев, размышляя по– философски над бренностью тела и силе русского духа.

– Ты Тимофеевич, преувеличиваешь, вот для тебя наша баня, это экзотика! Ты даже представить не можешь, сколько за этим кайфом скрыто труда. Воды наноси, дров на год заготовь, веников заготовь. Зимой пару раз баню протопишь, и думаешь, – лучше бы в городе сидел бы в ванне. А если захочешь в сартир? Ты дома сел на теплый толчок и сиди детективчик почитывай. А у нас? У нас ты зимой сидишь, а ветер холодный в очко завывает, словно в пустую бутылку. Поверь мне, детективчик не почитаешь. А когда в самый разгар зимы, из толчка начинают вонючие «Гималаи» подниматься?! Тогда, чтобы погадить, тебе приходится кирпичи подкладывать, чтобы задницей своей на этот говняный Эверест не взойти. Это дорогой мой гость, уже не экзотика! Это такая – бытовуха. У нас от такой жизни, народ просто вешается., – сказал Селезнев сгущая краски местного бытия.– Давай еще по соточке вмажем, да лещиком копченым закусим! Вспоминать будешь мою баньку до конца своих дней! Я тебе обещаю, – сказал Иван, и вновь разлил в сосуды содержимое бутылок.

– Ваня, я все понял! Приезжай ко мне в столицу, я буду рад тебя в ванне искупать, а если хочешь, то можешь на толчке хоть целыми днями сидеть. Ты дружище, только не вешайся – сказал Тимофеев, и засмеялся, посасывая хребет жирного леща.– Мы еще поймать этого гада должны.

– Что Тимофеевич – смешно? Над чужим горем грех смеяться. Мне через два года на пенсию, а я все в капитанах хожу. Майора мне пока даже не светит. А тут еще киллер Афанасьева, со своими заморочками! Все блин как назло. За что, за что я так прогневил господа?! – спросил Селезнев, жалуясь на свою нелегкую ментовскую судьбу.

– Не серчай Ваня, вот найдем мы убийцу, получишь ты своего майора, и иди ты на свою пенсию, ловить рыбу. Что сидишь ты, как филин на березе, наливай пиво да водку, а то я уже замерзать начал? Может, повторим заход в парную?! – Спросил Тимофеевич, улыбаясь.

В эти минуты Селезнев вспомнил покойного майора. На его душе в одно мгновение стало просто не по себе. Что он заслужил за эти двадцать лет работы в ментовке –майора?! А может просто оставаться человеком? Что он мог оставить хорошего о себе в минуту своего ухода из этой жизни?! Все это тяжелым грузом навалилось на его сердце и он, выдохнув полной грудью воздух, опрокинул стакан с водкой себе в рот, чтобы забыться.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В то самое время, когда следствие по делу убийства Афанасьева шло полным ходом, в одном из провинциальных городков, в двухстах километрах от места преступления, в одном из частных домов, на диване лежали фотографии, рукописи и карты. Они– то и были объектом преступлений.

– Валек, на кой хрен ты, опять клиента зажмурил? – спросил Сергей.

– Форточку прикрой щенок! Будешь указывать, что мне делать. Я, между прочим, все эти бумаги достал пока ты, в машине отсиживался…

– Я не про то. На кой хрен нам эти жмуры? Надо было наклофелинить археолога, а пока он в отключке, прошмонать хату, – сказал Сэм, пересматривая архив поисковика.

– Я смотрю, ты Серый, очень умный! Ты же не знаешь утырок, что там, в убойном отделе работает мой друг по Кавказу. Если бы клиент остался жив, то уже завтра мой портрет висел бы по всей области.

– На кой хрен ствол светить? Нам бабло не за трупаки платят, а за бумаги и карты. Теперь на твоей совести, уже два жмура. Заказчик будет недоволен и вряд ли простит этот косяк, – сказал Сэм, рассматривая документы.

– На моей совести урод, второй десяток жмуров! Я Валентин Санников, бывший капитан, и бывший мент отдела по борьбе с бандитизмом. Мне насрать на твоего хозяина! Я не для того ползал по Кавказу и даже был ранен в глаз, чтобы с кем то делиться баблом! За пять тысяч зеленых, пусть малолетки с мокрыми попами, занимаются его бумагами! У меня к этому делу свой, особый интерес особый! Я не настолько глуп, чтобы схватив жар– птицу за жопу, просто так её упустить и остаться без золотых чудо перьев.– Сказал Санников.

– Ты Валек, хоть и бывший мент, но дурак дураком? Да если заказчик пронюхает, про твои планы, то нас уже завтра зальют бетоном на одной из строек Москвы. Или зароют под новую ветку МКАДа вместо фундамента. Тут вся братва будет с «Калашами» на «Кайенах», «мерсах» и «лексусах». Посекут нас свинцовым дождем, хрен потом высохнешь. А мне помирать еще рано. Я же всего два месяца, как из зоны на волю съехал, – ответил ему Сэм, и в нервах бросил бумаги назад в сумку. – Не понимаю, ни хрена! Пусть сами разбираются – черт бы их побрал! – сказал он, и, включив телевизор, уперся в него.

– Трындец, будет тебе! Я тебя Сэм лично привалю, как врага народа! Если ты меня сейчас не накормишь я закопаю тебя в огороде! Иди каторжанин, лучше глянь на курицу, может, от неё уже угли остались?! – сказал Валентин.

Сергей, вышел на кухню, что– то бубня себе под нос. В его голове повторялись слова, сказанные «Циклопом». Вполне могло так случиться, что он действительно пристрелит его и даже не моргнет единственным глазом. Такое положение подельника и жертвы его не устраивало. Товарищеские отношения между ним и Валентином складывались не сегодня, и им было уже больше двадцати лет. Валентин был ментом, и этот статус был, как никогда нужен Сэму в его криминальных делишках. «Циклоп» мог поддержать его или в момент опасности выручить. Как компаньон, «Циклоп» был профессионал. Дело, которое Сэм замутил еще на зоне, требовало именно ментовской хватки. Маслов старался взвесить все эти «за и против», но факторы склоняли чашу весов в пользу партнерских отношений с Санниковым.

– «Да и хрен с ним! Пусть папа разбирается»! – сказал под нос сам себе Сэм. – Иди хавать Валек, бройлер спекся! Захвати в баре пузырь и рюмки! Я не люблю жрать водку с граненых стаканов. Ощущаю себя, каким – то люмпеном из колхоза «Десять лет без урожая»! Я человек интеллигентный. Пить желаю благородные напитки и только из хрустальных бокалов, – сказал Сэм, вытаскивая горячего и румяную курицу на протвень. По кухне будоража нервную систему мгновенно разошелся запах жареной птицы с чесноком.

В кухню на этот благовонный дух вошел Валентин. Кличку «Циклоп» лет шесть назад получил от своих же сослуживцев по спецназу. Как– то при проведении очередной операции, по захвату банды Гилаева. Один из боевиков, во время боевого контакта выстрелил из подствольника. Граната ВОГ– 25 разорвалась совсем рядом. Основную массу осколков принял на себя бронежилет, но один из осколков все же попал Валентину прямо в правый глаз. Бортом МИ– 8В он доставлен был в Шали, а оттуда в госпиталь города Ростова. Момент взрыва Валентин вообще не помнил. Помнил только, как, «праздничным салютом» вспыхнул огонь, в ночном небе, а уже через мгновение провал в сознании. Очнулся он в госпитале. Там Валентин и обнаружил под слоем бинтов и ваты, странную впадину. Хирургу пришлось удалить его, из– за полной утраты органа зрения, службу в «спецназе МВД», пришлось ему оставить. Присвоив звание капитан, его уволили с глазным протезом и с минимальной пенсией. Злость и ненависть к людям стали доминантой его воспаленной психики. В любой компании, при любых мероприятиях единственным его разговором было возвращение зрения. «Циклоп» где– то слышал, что якобы в Японии вместо глаза имплантируют телекамеры. Валентин, ничего не умел делать в гражданской жизни. Даже стрелять из оружия ему пришлось переучиваться. Отсутствие ведущего правого глаза сводили все его прежнее умение к полному нулю. Пули не попадали в цель, пока в один из дней он не опробовал стрелять с левой руки.