Нестихи. Книга вторая

«ПРЕДИСЛОВИЕ»

Ты когда-нибудь думала, что такое память? Человеческая память? Что это? Это как сила или как расстояние? Как её измерить? Какой линейкой, в каких единицах? В радостных вздохах, в слезинках?

Но точно не в днях или часах, потому что они предательски непостоянны и от природы хрустально хрупки.

Или может в запахах? Ну, одно неизмеряемое мерить другим неизмеряемым, по-моему, логично)))

Мы часто путаем память с сохраненной информацией, это не одно и то же.

Информация – это мозг, память – это душа (или нет такого органа? тогда, о чем я?!)))

Информация не может быть отрицательной – это лишь нули и единицы.

А вот память, проходя через узкие ворота сердца, причудливо окрашивается.

Но порой всепрощающее время выбеляет темные цвета, хотя не всегда удачно. Тогда получаются пятнистые воспоминания, ну или полосатые. Всё зависит от устойчивости дущевного пигмента…

В памяти все наизнанку, всё вывернуто центром наружу, все границы спрятаны внутри, и кругом разноцветный туман.

Можно лишь нащупав в этом фруктовом молоке что-то бесформенное и пульсирующее, пытаться вслепую возводить свои перевернутые пирамиды.

Но таков мир памяти – мир, где из улыбки вырастает радуга, а из радуги, как изумрудные капли краски на промокашке, вырастают луг, перелесок, васильки, облюбовавшие небо, пунктир белой стаи, пронзившей облако… и закинутые за голову руки, и гул шмеля, травинка в углу улыбки, той улыбки, из которой вырастает радуга…

«НЕБО»

Ты невероятна, как эта синева в розовом небе. Глядя на тебя, можно задохнуться. Ты целый мир. Пускай, не мой. Жаль, не мой. Удивительно понятный, неинтересный, но прекрасный. В тебе ветра по расписанию, дождь мокрый, а солнце слепит. И даже бездны неглубоки, но блестят невероятно.

Твои танцы огонь не люблю. Фианиты в твоих раскрытых ладонях не имеют цены ладони твои. Зачем мне эти бусины, зачем тебе моё золото? Мне нечего с тобой делить навсегда.

И поэтому право стрелы, как клеймо калёной любовью, на моём левом плече.

Эти расставания без встреч, эти искры во льду, эти росы глаз – всё это бессмысленно и свербяще, как случайная пуля в подворотне, рикошет, сбивший птицу, птицу без полета, птицу без гнезда. Лишь опустелые поля порой вспоминают тень её силуэта, скользящего по замерзшему небу…

Хорошо, что снайпер стреляет всегда точно в сердце, второй свинец в ту же рану не приносит боли, пролетая насквозь, экспрессом.

И май, и вечер, и растущая луна души… Все эти боги требуют жертв. Давай им перечить. Давай прощать слабых и топить их в стеклянных глубинах. Давай с улыбкой встречать бессердечных и обращать их в прах ударом обратной стороны цветка.

Мне бы только собрать все свои тени в кулак, стать вновь со стальным взглядом, с алмазным дыханием и обжигающе холодным. Тогда вернутся крылья, и останется далеко внизу та, что впускала синеву на свои розовые луга, та, что растворялась в прибрежной волне, та, что соловьиным эхом затихла меж мраморных колонн и сакуры.

«ЗАПАХ»

Самое для меня загадочное и непознаваемое проявление воспоминаний – это запах. Как его описать? Ведь сирень для каждого пахнет по-своему, тем более в прошлом. Запах памяти – это хитросплетение светотеней и лопнувших мгновений, и душа колышется на этом сквозняке от неприкрытой двери в былое. Каждый человек, который живет у нас в сердце, состоит из милых мелочей, он, как пазл, складывается из фотографического полуоборота с прядью волос, лёгшей по ветру на лицо, из смеха, из цветочного куста, по которому только что прошла ладонь, из силуэта, сливающегося с сумерками. Когда мне нужно собрать твой пазл, я в первую руку беру тот вечер без названия и даты, где-то на закате прошлого века в каком-то уже неважном году. Была зима, хотя в душе был март. Мы (кто «мы» – не помню, просто «мы», ну если хочешь – «детство»), итак, мы сидели у тебя в комнате при свечах и слушали музыку… пока я пишу это, память начинает подбрасывать мне пыльные детали, которые давно лежали нетронутыми на мнемоническом складе… это были маленькие колонки, они подключались к плееру… вот только цвет не разберу… не красный ли? Мы сидели молча и слушали. Чуть позже в «Утренней почте» Николаев рассказал, что в этой песне поётся о том, что «ты уже не та маленькая девочка, время идёт…». Помнишь, он перед иностранной песней всегда рассказывал краткое содержание, чем портил магнитофонную запись… так вот, мы сидели и слушали… я сейчас понимаю, почему мы так беззвучно и бесшумно сидели – мы впитывали тот вечер, забирали его с собой в будущее… но я никак не могу воспроизвести в памяти запах, запах твоей комнаты, запах первых чувств… мне кажется, что этот запах, как пароль ко всему детству, он как недостающая деталь в часовом механизме, стоит его добавить, и где-то в глубине коробки что-то затикает, заскрипит и медленно, но уверенно раскроется шкатулка, и заиграет музыка, и закружится балерина, и детство уже никогда не покинет меня, всегда будет под рукой, как старый, пушистый кот. Хотя, может в этой незавершенности картины прошлого и есть её ценность. А ценность эта заключается в том, что каждый раз, когда Мнемозина поманит нас забытым штрихом, по душе пробегают мурашки, это значит, душа ещё жива!

Не исчезай! Ты единственное доказательство моего мушкетерского детства!

«БАШНЯ»

А если это не выход?

А если выхода нет?

А если все надежды на панацею, как туман утренний?

Он не рассеется, он поднимется вверх и станет беспросветным низким летящим небом над головой.

Вот это и есть отчаяние – когда боишься открыть глаза и увидеть, что кругом ни одного солнечного блика, лишь неподвижные серые пятна на серых стенах… и ты уже никогда не проснёшься, улыбаясь.

Можно лишь перетерпеть эту боль и стать прозрачным в бесцветном мире – стать неотличимым…

И бежать…

Бежать на край света, на край серого цвета.

И там, на разрушенной башне, на самой её вершине, над которой пролетают клочья облаков, безнадежно раскинув руки, беззвучно выть…

и слезы высыхают, не успев упасть, и высыхает безутешное тело…

и прах к праху льнёт, льнёт с последней надеждой,

которая колышется миражем за той гранью,

где каждое устремление достигает своего нуля.

«НОЧНОЙ ПОЛЁТ»

На пересечении музыки и книги рождается особое томление души.

Когда слова ложатся на нотный стан, а мелодия витиеватым предложением звучит с печатной страницы.

Ближе к полночи, когда мир затихает, и лишь внутренние ходики гулко тикают в ушах, в глубине что-то начинает шевелиться, перетекая из формы в цвет и обратно.

Первыми в эту игру вступают переломленные тени и шелест невидимых авто, развозящих по ночным проулкам сновидения.

Как будто на маленькой сцене в парижском клубе творит свою джазмагию Жак Люсье – сначала щеточками по барабану, как гребнем по длинным волосам…

Потом вступает контрабас… это за окном мерно засветила холодная луна и внезапно синкопой сверкнула на глянцевой обложке отложенной книги.

Зал замер, зал ждёт маэстро… Прожектор, прозрев, мягко раздвинул темноту над роялем, длинные пальцы поставили на черную лакированную крышку бокал с пригубленным коньяком…

взмах толи крыла, толи руки и пролились первые ноты. И потекли «Времена года» с аллюзиями, с мечтаниями, со своими ветрами и закатами…

Это заиграла память. Память, она же может жить по обе стороны вдоха.

Бывает память воспоминаний, а бывает память грёз.

В первом случае мы сотрудничаем со временем, а во втором – мы им управляем.

К примеру, мы можем с особой русской негой, будто морозным вечером в открытых санях, укутавшись с богатый тулуп, понукать – «Эй, возница, притормози, дай послушать, как падает снег…».

Или запускать мгновения в беличье колесо и бесконечно наслаждаться ароматом чая тенистым июлем на поскрипывающей веранде.

Мы можем вспоминать наши несбывшиеся мечты. И от этого придавая им временную прописку на временнЫх территориях наших поселений.

В этих трещинах между секундами способна поместиться целая жизнь. И скромно, не афишируя своей всемогущности, мы стоим чуть в стороне, как молодые боги, тихо улыбаясь сотворенному…

Поймите же, эта ночь – наша собственность. Это индивидуальная ночь. Не трогайте наши темные часы. Наступить свет и наступит ваша власть. Но сейчас – приватное время. Не обижайтесь.

И не подсматривайте. Да, я без одежд не узнаваем. Я чуть выше и худощавее, и эти мокрые перья, что остались на спине, поредели… это раньше они горделиво сверкали на солнце…

Но мне хватит моих крылатых сил, чтобы одиноко парить этой ночью над спящим городом. Одиноко. Не бойтесь этого слова и не вините за него.

Одиноко – это не значит «без вас», это значит – «свободно». И нет печали в том полёте, ибо истинное одиночество живет на горных вершинах, где любая влага, даже слёзы, поднимаются вверх, и облаками уплывают туда, где ждут тени в жаркий полдень…

как ждут спасительных ночных часов демиурги кучевой облачности.

«НАШ ЛЕС»

Выявить шпиона очень просто. Он ничего не знает про лес. Про наш лес.

Лес – ведь это не флористическое явление, это, скорее, время. Это время года, суток, жизни, в конце концов.

Никогда наш лес не был зимним дневным. Мороз и солнце – это 7 класс, урок физкультуры. Неровное дыхание, кристаллами замерзшее на воротнике свитера, потерянная шапка, предательский провал лыжни, протоптанный каким-то вредителем, и нелепый пингвиний бег по обледенелой дороге, там, где небожители применяли коньковый ход.

Наш лес всегда имел тень или темноту с «провалом дышащих шахт», которые рифмовались со словом «такт». Да, у нас был единый такт. Мы были гениальны в своём лесу. Квантовая физика упрощала наши споры, подводя единый знаменатель, а сочиненный мотив мог служить аргументом в отстаивании ничейной точки зрения.

Наш лес умел заплетать тропинки каждый раз заново. Он, готовясь к встрече, двигал столбы и перепрятывал поляны. Шарадил, как умел.

Наш лес, как виртуозный осветитель, затемнял наши лица.

Его брильянты были чёрны. Переливая ночь с грани на грань, он пульсировал чернотой в темноте. Но как же наш путь был светел.

И сейчас, сквозь стекло, всматриваясь в уплывающие силуэты мыслей и ветвей, я ясно осознаю, что гениальность, это не сумма талантов, это просто понимание того, что весь мир можно уместить в одну ноту. Кто-то ищет эту ноту, и получается Битлз. Мы же, шутя, жонглировали целыми партитурами, не желая ни славы, ни успеха, не желая даже знать, что это такое. Ценность имел лишь тот миг, когда мы почувствовали скорость падения Земли в ледяной пустоте звездного одиночества…

«ПУХ»

Индустриальные облака над моим городом, и даже в них скрыт какой-то секрет, простой и всеответный. Но пух предательски хрустит под ногами, и перепуганные границы становятся тверже.

Ждать – чего? Ждать нечего. Ждет лишь пустота…

Полёт до первой кромки облаков, полёт до середины потока и назад. Не отведав яблок twoсторонних, не примяв травы, что зеленее, не сжав в ладони искристый песок, выйдя из пенной волны. Только в глазах отражение, только в глазах…

И продолжать жить в пол-оборота, ловя каждое колыхание воздуха, угадывая полупрозрачный аромат среди грязной палитры толпы. Может это просто слепое желание выдать сердечную боль за душевную боль? Но что за природа этого тумана на глазах, который укрывает все углы и трещины? Кто тот тайный художник, что рисует струящийся образ на медленных гранях бриллианта?

Всё будет весело и больно, и нестерпимо одиноко по дороге меж огней. Теперь я знаю, что чувствует фантом, тот, кто исчезает, лишь стоит отвести взгляд.

Но кто первый из нас дрогнет – не важно. Кто-то дрогнет. И эта трещина на двоих. Улыбчивый нож знает, как рассмешить плоть… Но лишь бы не было стыдно. И пусть будет грустно, но не горько.

Теперь награбленное в твоих карманах, ты знаешь, что с этим делать.

Всё так мило, всё так поздно…

«УПАВШИЙ ВНИЗ»

Вот уже несколько дней преследует меня эта мелодия. Никак не могу понять, о чем она? Толи о ветре, толи о тебе… а может ты и есть тот ночной осенний ветер. Ветер без шелеста. Милосердный и равнодушный.

Я люблю тебя. Вновь. Но даже в этих грезах нет тех садов, тех тенистых садов, где переплетаются наши ветви. Так что же я в тебе люблю, если всё в тебе чужое? И смех-как фольга, и взгляд-как холодный камень на дне горной реки, и прикосновение, будто отодвигаешь торшер в темноту.

Но я не желал бы иного. Не в этой жизни. Здесь слишком много несовместимых углов, слишком много других миров. И эти две прямые красивы, но они не пересекаются, как не убегай взглядом в обманчивую даль. Нет. Я проверял это на краю света.

И даже если наши дыхания столкнутся в слепых сумерках, то они не смешаются, и не потеряв ни капли, вернуться вдохом обратно. Как два мягких камня, столкнувшись и не почувствовав друг друга, катятся с горы по разным склонам.

И если ты полюбишь, полюбишь вновь меня, печальным будет следующий день, и ночь будет в недоумении. В не-до-умении. Без-завершенного-умения. Потому что ты лишь красивое сочетание цифр, которое на придуманном мною языке должно было означать «вечность», но оказалось вновь лишь несуществующим номером телефона.

И хочется, пошатываясь, уйти в ночь, унося за горлышко, как свою жизнь, недопитую бутылку виски. И допить. Без ожидания чуда, без надежды, без иллюзий. Допить, чтобы туман стал горьким на вкус, чтобы звезды стекали по щекам, и ветер завывал сквозняком в груди.

Вот эта секунда падения сродни полёту. Эту секунду буду помнить, растрескавшись на камнях, нелепо и гуттаперчево подвернув ноги. И в стекленеющих зрачках будет кружить перо, слетевшее с крыла горлицы, испугано вспорхнувшей от глухого звука упавших грехов.

«№47»

Что-то закончилось. Что-то началось? Но что? Море протекло за горизонт и свесилось переливающейся каплей с края земли. Другим концом оно затекло в душу, и, видимо, подмыло древние стены, улыбчиво и настойчиво разрушая устои.

Пейзаж не меняется, меняется лишь время, неумолимо удаляясь от начала координат, от того начала, которое затерялось где-то в созвездии Третьей Медведицы и оттуда мерещится.

Да, что-то закончилось. Не дозвенев. Но как этому взглянуть в глаза, вновь повстречавшись в коридорах будней. Что там увидишь? Зеркало, обращённое в белесое небо? Не свой силуэт? Обманчивый карнавал? Или что-то маленькое и чёрное, холодное на ощупь, как куриное бердрышко из промышленной морозилки.

Но ведь оно закончилось, не стоит искать продолжения, его не может быть, волна не может восстать из песка и уйти обратно, туда, где ветер поцеловал сине-зеленую гладь…

Тёплые сосны уже не пытаются запомнить все, что мельтешит у корней. Они глядят на дальний берег и берегут своих цикад, которые наигрывают незамысловатые хиты про жару, про июнь с июлем. И скорее всего сосны танцуют под эти мелодии, когда мы не смотрим, когда мы невнимательны.

Какая следующая цель? Какое следующее самопожертвование? Да, так неверно, так чересчур. Но если всё делать по законам оптимальности и выгоды, то исчезнет поводы выпить с этим небом. Зачем облакам приземленный собутыльник, который и не помышляет о полёте, верно рассчитав стопроцентную вероятность падения. Но не все знают, что после 100 счёт продолжается, и шанс ещё остаётся…

И пускай всё только заканчивается. И пускай возможности под всеми парусами проплывают мимо, не обращая внимания на призывные танцы одинокого островитянина. Ведь не известно, какой айсберг подстерегает их на краю тёплого и уютного течения. Ниспосланное бревно порой надёжнее. Оно знает дорогу домой.

А пока паруса алеют, уплывая в закат, можно в неспешной прохладе оглянуться на грядущий рассвет и, пересчитывая волны, мечтать ни о чем. И осторожно привыкать к мысли, что вскоре придётся прятать себя под слоями одежды, чтобы притвориться одним из матросов на портовой площади в далёкой стране, где длинные ночи.

«В ИЮНЕ»

Хороший день. В такой день не хочется торопиться. Хочется сидеть на лавочке в своем тихом дворике, смотреть на листву, слушать гомон городских воробьев и следить за облаками, которые проплывают в раме крыш, легкой улыбкой кивать старожилам, проходящим мимо с неполными сумками из магазина. И внезапный полосатый и прыгающий мяч закатится под лавочку, и молодая мамаша, извиняясь, вприсядку будет выковыривать непослушную сферу. А потом нарочито строго в полголоса отчитает белокурую бестию 2 лет от роду, в жёлтом вельветовом комбинезоне, на коленках которого размазан одуванчик. Где-то хлопнет окно, и кого-то позовут обедать, гремя невидимыми тарелками. По двору, шелестя струями, проедет пузатая поливалка – владелица собственной маленькой радуги. Неизвестно откуда прилетит запах свежего хлеба (он всегда какой-то детский, это запах). И на миг покажется, что вот-вот из-за того куста сирени, что заполз за решетчатый забор, выскочит девчушка в цветастой курточке и побежит куда-то вприпрыжечку, взрослея на ходу. Что ее ждёт? Тверская и Тишинка, Динамо и Чистые пруды. Люди, которые станут роднее и дальше звёзд. И книги, много книг. И мысли, и чувства…

Дома становятся ниже, и уже не заслоняют небосклон. Как же прекрасен сияющий ультрамарин, как много в нем надежды и веры, и любви…

«№019»

Это был необыкновенный год. Это был самый необыкновенный год. Год, когда я изменился.

Это был год сомнений и чудес. Это был год отчаянья и фейерверков. Дни тянулись и дни летели, сутки не перетекали друг в друга, а одинокими метеорами медленно опадали в вакууме времени…

Были сошедшие с ума вечера и невероятно блестящие утра. И комета озаряла эти багряные небеса. Ни один астроном в высоком звездном колпаке не сумел предсказать её появление, устало щурясь в свой телескоп. Ни один астролог в бархатном халате не смог вычислить её, колдуя над линиями и вероятностями. Эта небесная гостья просто не умещается в разуме, она просто не умещается в воображении. Это глубины под водой, это сверкающая алмазами вершина за облаками. Лишь звёзды могут с ней перешептываться. И то, если вдруг ей станет любопытно их послушать. Мне пришлось сбросить в море все свои украшения и доспехи, и отчаянно беззащитным подняться на обгорающих крыльях в ту темную синеву, чтобы выкрикнуть запрещённое имя, замереть на мгновенье, озарённый невиданным мерцанием, и заваливаясь на спину, неотвратимо соскользнуть в пике. Но это того стоило.

Я не искал острых ощущений, я не имел пустот, тех, что заполняют, учащенно дыша. Мой мир был крив, но устойчив. Теперь в нем падает штукатурка, и из щелей струиться вода и свет.

А там, за шаткими стенами с небес свешивается огненный локон, и Луна мерцает в её хвосте. Не в силах удержать себя, я пустился в путешествие в поисках Ultima Thule, в поисках моей далекой страны.

Можно быть рядом, можно держать её дороги в своих ладонях, но не приблизиться к ней ни на шаг. Можно бродить по её закоулкам, но не пройти сквозь столбовые ворота. Можно взобраться на все её башни, но не увидеть площадь в огнях. Её не объять, даже если обнять.

Но все просто. Просто эту страну не надо пытаться понять, она не загадка, она не задача.

Она есть. Просто есть. Как та стена света…

Она есть, чтобы знать, что существует что-то бОльшее, что-то невозможное… чтобы вновь поверить в чудеса.

Чтобы вновь убедиться в нерукотворности этого мира.

«ВЕНЕРА»

Расскажи, как там на Венере? Какая там погода? Наверно, чУдная.

Ты говоришь, что там нет иных времен года, кроме весны и золотой осени? Красиво.

И там бабочки живут по 300 лет, каждый день меняя крылья? И поэтому рощи, где они обитают вечно устелены разноцветным ковром, который нежно хрустит под босыми ногами. И идти по нему, словно скользить по щёлку?

И день начинается с чистого рассвета, и голубое солнце всходит на золотом небе?

А ветра? Бывают у вас там ветра? Утром теплые, а в жару прохладные? И все пахнут сиренью и кипарисами? И из любого окна видно море?

А дожди? Каждый заказывает себе сам, когда хочется попрыгать по молочным лужам или пройтись по радуге?

А чем на Венере пахнет счастье? Тишиной и дерево? Теплым деревом и пушистой тишиной? Как прохладная подушка после жаркой полевой дороги?

А что вы там едите? Васильковые облака? Прямо ложкой? Прямо с неба?

Но у вас же бывают беды? Нет? Почему? А, вот как… Вы не вмешиваетесь в правила мирозданья? Но вы же ссоритесь друг с другом? Ну хоть иногда? Ну хоть по мелочи? Ты хочешь сказать, что смех не позволяет вам серьезно к несоответствию?

Но почему ты оказалась тогда здесь? У вас на Венере закончилась любовь? А разве любовь – это так важно? Но ведь голубое солнце и золотой небосклон, разве этого мало?

А откуда этот ветерок, что колышет твоё облачное платье? А… Так вот что значит золото в твоих волосах и голубые брызги глаз… Ты была там небом?

И каково тебе на Земле? Здесь надо постараться, чтобы увидеть брильянты.

Но посмотри в мои глаза. Среди этих достопримечательностей ада, смотри в мои глаза. Ты видишь с них ворота? Единственное преимущество Земли в том, то этом пекле есть выход.

Тебе понравится на той стороне. Там нет небес, там нет воды, там есть только ты и я. А это больше, чем триллион вселенных. Ты безошибочно выбрала сталкера.

«ТРИ ВЕТРА»

Жара. Духота. Занавеска безвольно висит, словно покинутый храм. Самое время поговорить о ветре.

Кто-то считает, что ветер – ёлок не просто пригоршня воздуха.

Адепты этого учения верят, что ветер легок и свободен. Он не имеет долгов и забот. И если он залетел в окно, то это лишь его воля.

Эти люди устраивают праздники и носят на голове прозрачные и трепещущиеся накидки. Они трясут деревья и шелестят травой. Они с детскими и наивными глазами выходят по утрам на дежурство и играют на флейте незамысловатые мелодии, веря, что они нравятся ветру.

И любое дуновение считают добрым знаком. Жаль, что ветер не знает об их существовании.

Другие же считают, что ветер похож на хвостатый столб. И все порывы из одного родника. Не столб носится по миру. Столб неподвижен. Он пронизывает всю Вселенную. И мы без тормозов кружим на нашем голубом и дымном шаре, неряшливо цепляясь шляпами и хлопающими дверями за его протуберанцы. Но штурманы в своих будках порой теряют бдительность, и корабль неотвратимо несет на прозрачные глыбы упругого ветра, что разбросаны в сумрачной пустоте. Эти windберги не знают пощады. Они не имеет целью развеять туман или притушить жару, не имеют целью разрушить города и вспенить волны. Они не имеют цели.

Единственное, что по нраву летящему воздуху, это нести в своих ладонях нежные цветки сакуры. Тогда он улыбается и танцует. А если нет поблизости дикой вишни, то тогда понять мысли ветра не получится. Он выше мыслей. Он сам повод для них. Такой ветер похож на божество, и нет повода для радости в этом учении.

Но в глубоких пещерах, что находятся у вершин гор, живет племя, незнающее времени. И поэтому они и не ведают поклонов или страха.

Они по вечерам скручивают ветер в бурлящий комок и катают его по каменному столу, пока готовится их кислый чай с маслом и соленым вареньем. А потом весело швыряют ветер в ущелье и глядят, как тот разворачивает крылья и ярко-прозрачной бабочкой уносится вниз в скрытые облаками долины. И так день изо дня.

А где-то на ультрамариновом небосводе качаются звёзды, и невидимые и безымянные порывы сдувают с них серебряную пыль, что кружит и с тихим перезвоном оседает на висках молчаливых капитанов бескрайнего плавания.

«ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ»

Пустая Москва. Белая Москва. Город переливается иллюминацией, как стеклянная страза. Она слегка покачивается, будто игрушка на огромной рождественской елке в бальной зале. Но не от танцев и веселья. От сквозняка, который тут же заполнил послепраздничную пустоту. Эхо отыгранного вальса уселось на обитый полосатым бархатом стул с высокой спинкой, отдышалось и, беззвучно скользя по паркету, что игриво отразил огромную люстру, двинулось к полуприкрытым белым дверям, с резной филенкой, и скрылось в реверансе…

На одиноком столике в забытом бокале продолжало бурлить шампанское, искрясь и не замечая, что все уже разошлись, и уже никому не нужен его золотистый задор…

Москва ежилась в легкой курточке и огромном шарфе. Она уже давно привыкла к более теплому ветру.