Польша и Россия: незаконченная история

Глава

Часть первая. Мечта о конституции (1815—1830)

Глава первая. Последняя милость

1815 год, Вена. Карта Европы перекраивалась за столом переговоров, и Польша — государство, исчезнувшее уже двадцать лет назад, — стала самой сложной фигурой в игре великих держав.

Александр I стоял перед выбором. Его армия сражалась на этой земле с польскими легионами Наполеона; само существование Варшавского герцогства было вызовом российскому западному рубежу со стороны французского императора. Но теперь победители должны были решить судьбу этой земли. Пруссия хотела её аннексировать, Австрия не желала видеть Россию единственной хозяйкой, а Англия опасалась чрезмерного расширения русского влияния.

Александр принял решение, удивившее всех.

Он не включил Варшавское герцогство полностью в состав империи. Напротив, он дал ему имя: Царство Польское. И, что ещё более поразительно, он дал ему конституцию.

Эта конституция не была декорацией. Царство Польское имело собственный сейм, собственное правительство, собственную армию, собственную финансовую систему. Польский язык был официальным языком, поляки занимали большинство административных должностей. Аннексированная страна получила политические права, которых не имели даже коренные земли Российской империи.

Европа была изумлена. Поляки ликовали.

Но ликование заглушало два ключевых факта.

Первый: конституция была «дарована», а не «признана».

Решение Александра I на Венском конгрессе было по сути осуществлением королевской прерогативы, а не правом, завоёванным поляками. Варшавское герцогство не было присоединено к России по договору с поляками — оно было «включено» в состав Российской империи по Венскому трактату, то есть по соглашению между великими державами. Это означало, что само существование Царства Польского коренилось не в воле поляков, а в милости царя.

Даритель мог в любой момент отобрать дар.

Второй: «Царство Польское» — это не Польша.

Его территория составляла около ста двадцати тысяч квадратных километров — лишь одну шестую часть Речи Посполитой до первого раздела 1772 года. Литва, Белоруссия, Правобережная Украина — те исторические земли, которые при разделах отошли к России, — не входили в состав Царства. Они были выделены в «западные губернии» и подчинены непосредственно имперской администрации.

Поляки в пределах Царства пользовались конституционными правами, но их соотечественники «там» — нет. Поляк из Вильны не был гражданином «Царства Польского», он был подданным российского императора. Пока депутаты сейма в Варшаве вели дебаты, польской шляхте в Литве не разрешали даже собраний.

Поляки быстро поняли: Александр дал им изящную клетку. Птица могла петь внутри, но дверца запиралась на ключ, который был у царя.

Уверенность Александра I в польском вопросе граничила с наивностью. В 1819 году, возвращаясь из Пруссии в Россию, он сказал своим приближённым: «Если поляки поднимут восстание, это произойдёт только в Австрии — в Галиции, или в Пруссии — в Познани. У нас такое восстание невозможно».

Он ошибался.

Не потому, что поляки не хотели независимости — они мечтали о ней. А потому, что он неправильно понял созданную им же систему.

Конституция Царства Польского дала полякам привычку к политическому участию, автономные институты, публичное пространство для национального языка. То, что однажды дано, трудно отнять. А логика империи — централизация, не разделение власти. Царь мог даровать, но имперская бюрократическая машина не уважала дарованное.

Конституция была живым документом, но даритель видел в ней лишь бумагу.

Поляки думали, что получили мост к независимости. На самом деле они получили разрешение, которое в любой момент могли отозвать. И когда отзыв произошёл — а он должен был произойти, — поляки не смирились.

Потому что они уже вкусили автономию.

Царство Польское 1815 года было экспериментом. Предпосылка эксперимента: поляки могут, в рамках милости царя, забыть о независимости и принять «национальное существование» внутри империи. Гипотеза эксперимента: конституция способна выкупить национальную память.

Но в национальной памяти поляков была Речь Посполитая, простиравшаяся от Балтики до Чёрного моря до 1772 года. Были Коперник, Чарторыйский, первая в Европе писаная конституция 1791 года. Был грохот восстания Костюшко.

Одной шестой было недостаточно. Дарованного было недостаточно. Конституция не заменяла независимость.

Александр I полагал, что решил польский вопрос. Он лишь упаковал его в изящную коробку, наклеил ярлык «Царство» и поставил на западной границе России.

Содержимое коробки бродило.

А тот, кто охранял коробку — великий князь Константин, брат Александра, назначенный править Польшей, — своими руками ускорит процесс брожения.

Глава вторая. Разрезанная память

8 сентября 1831 года Варшава пала. Главнокомандующий русскими войсками Паскевич в донесении Николаю I употребил три слова: порядок, покорность, очищение.

Поляки употребили другое слово: Великая эмиграция.

После поражения восстания тысячи поляков начали бежать на запад. Они переходили границы, шли через Пруссию, через Австрию и в конце концов собирались в Париже. Это было не обычное политическое убежище — это был мозг целого народа в изгнании.

К концу 1832 года во Францию прибыло более пяти тысяч польских беженцев. К 1862 году это число выросло почти до тридцати тысяч. Среди них были офицеры, политики, профессора, студенты, журналисты, писатели, музыканты. Три четверти происходили из шляхетского сословия, четверть — из простонародья. Подавляющее большинство — молодые мужчины; женщины составляли лишь около двух процентов.

Само слово «Великая» говорит обо всём. Она называлась великой не только из-за численности, но и потому, что в течение последующих тридцати лет стала подлинным центром польской политической, интеллектуальной и культурной жизни. Поляки сами понимали этот парадокс: они покинули Польшу, чтобы сохранить Польшу.

Париж стал центром изгнанников. Но польские эмигранты раскололись почти в первый же день по прибытии. Консерваторы во главе с князем Адамом Чарторыйским, политическая база — отель Ламбер. Его цель — восстановление Польши дипломатическими средствами: добиваясь поддержки Англии и Франции, используя международные конгрессы и договоры. Демократы состояли из молодых радикалов: бывших офицеров-повстанцев, студентов, журналистов. Их лидером был историк Иоахим Лелевель. Лозунг демократов — «народ»: Польша не только шляхетская, но и крестьянская, и ремесленная.

Трещина между двумя лагерями наметилась ещё во время восстания. Теперь, на чужой земле, она разошлась окончательно.

Польские эмигранты не сидели только в парижских салонах. В 1831 году итальянский революционер Буонарроти основал в Париже «Высшую вселенскую ставку» — международную организацию карбонариев. Около четырёхсот польских эмигрантов вступили в карбонарские организации. Они были напрямую связаны с европейским республиканским, революционным, карбонарским интернационалом. Их целью была не только Польша — они верили, что независимость Польши может быть достигнута только через европейскую революцию.

Весной 1833 года группа польских эмигрантов выступила из Франции и пешком, через Германию и Австрию, попыталась проникнуть в Царство Польское, чтобы поднять новое восстание. Их возглавил Юзеф Заливский. Их план был «малой войной» — партизанской. Семьдесят эмигрантов отправились в обратный путь. Они думали, что, когда дойдут до Польши, соотечественники восстанут.

Они ошиблись. Польские крестьяне не восстали. Отряд Заливского был обнаружен русскими войсками сразу после перехода границы. Восстание не успело начаться. Эта неудачная экспедиция имела тяжёлые последствия. Николай I использовал это «вторжение» как предлог для усиления репрессий.

Поляки используют слово «Wielka Emigracja», что означает не просто «великая эмиграция», но «великое изгнание». Она велика потому, что создала уникальное явление: народ продолжал существовать за пределами своей территории. Границы Польши исчезли, но Польша не исчезла. Она жила в парижских мансардах, в салонах отеля Ламбер, в подпольных типографиях Демократического общества, в поэзии Мицкевича, в мазурках Шопена.

Фредерик Шопен прибыл в Париж в сентябре 1831 года. Покидая Варшаву, он ещё не знал о поражении восстания. По дороге, в Штутгарте, он узнал о падении Варшавы и написал «Революционный этюд». С тех пор он больше никогда не вернулся в Польшу. Его музыка стала голосом Польши в изгнании. Адам Мицкевич тоже был в Париже. Он написал «Пана Тадеуша» — эпопею, действие которой происходит в польско-литовской деревне. Он также читал лекции по славянской литературе в парижском Коллеж де Франс.

В Париже была основана Польская библиотека. Основано Польское историческое общество. Открыты польские школы для детей эмигрантов. У эмигрантов были свои газеты, свои клубы, свои рестораны. Это был народ, воссоздающий себя в изгнании.

Но у эмиграции была и тёмная сторона. Бесконечные споры, фракционная борьба истощали силы. Они спорили о причинах поражения восстания, о том, кто виноват, о том, какой должна быть будущая Польша. В самой Польше такие споры были невозможны — там были цензура, полиция, тюрьмы. В Париже можно было говорить всё, и всё было сказано.

А в Польше оставшиеся молчали и ждали. Эмигранты думали, что говорят от имени Польши. Но те, кто остался в Польше — крестьяне, рабочие, ксёндзы, мелкая шляхта — согласны ли они? Волнует ли их это? Ответ на этот вопрос будет дан в 1863 году. Но это будет через тридцать лет.

Глава третья. Польша великого князя Константина

1826 год, Варшава. Бельведерский дворец.

Великий князь Константин Павлович стоял у окна дворца и смотрел на польских солдат, шагавших по Краковскому предместью. На нём был польский мундир, грудь увешана орденами. Он был братом царя. Он был главнокомандующим польской армией. Он был фактическим правителем этого царства — хотя ни один юридический документ не давал ему этого титула.

Поляки дали Константину много прозвищ. «Бельведерский зверь». «Получеловек-полуобезьяна». «Монстр с глазами гремучей змеи». Но польские историки позже признали: «Споры вокруг Константина проистекают прежде всего из непонимания мотивов его поступков».

Он действительно был жесток. Он действительно был подозрителен. Он действительно превратил всю Польшу в огромную сеть шпионажа. Но вопрос в другом: почему он был таким? Константин не был Александром. Он не понимал тонкой балансировки «просвещённого абсолютизма». По его мнению, порядок есть порядок. Неподчинение есть хаос. Хаос надо подавлять.

Его политическое кредо, если выразить его одной фразой, он сформулировал сам: «Я не слушаю конституцию, я слушаю императора Александра. Что прикажет мне мой брат, то я и делаю».

Это означало: конституция в руках Константина — просто бумага. Если Александр не скажет «соблюдай конституцию», Константин не будет её соблюдать. А Александр — как доказал кризис сейма 1820 года — чем дальше, тем меньше хотел это говорить.

В 1826 году, после вступления на престол Николая I, произошло странное решение. Он не назначил Константина официальным «наместником» Царства Польского. Вместо этого он передал власть наместника Административному совету — коллегиальному органу. Но председателем Административного совета был Валентий Соболевский — человек слабый, без амбиций. Константин как главнокомандующий польской армией стал фактическим распорядителем Административного совета.

Этот расклад был юридически абсурден. Русский великий князь без официальной должности управлял царством, формально имеющим конституцию, осуществляя полномочия, которых не было даже у официального наместника. Но никто не смел возражать. Потому что брат Константина был царём.

С 1801 по 1823 год он был законным наследником российского престола. Затем он уступил это право брату Николаю. В обмен он остался в Польше и стал этим безымянным королём.

В польском обществе 1820-х годов ходила поговорка. Сначала говорили: «Конституция на столе, кнут под столом». Позже, когда Александр всё откровеннее отступал от обещаний, поговорка изменилась: «Кнут на столе, конституция под столом».

Способ правления Константина — ключ к пониманию этой поговорки. Он действительно делал кое-что полезное для поляков. Он женился на польской аристократке Иоанне Грудзинской — брак, потрясший всю Варшаву. Он действительно иногда защищал польскую автономию. Когда Валериан Лукасиньский — лидер Польского патриотического общества — был приговорён польским судом к семи годам заключения, Константин поддержал этот приговор. Царь и Новосильцев требовали смертной казни. Константин настаивал: пусть польский суд судит поляка — это уважение к законности царства.

Но он же мог на смотре заорать на офицеров: «Вы всего лишь свиньи и жалкие твари! Я вам покажу конституцию!» Эта фраза выдаёт его истинное отношение. «Я вам покажу конституцию» — конституция в его устах была угрозой, наказанием.

Сейм 1820 года стал поворотным моментом в правлении Константина. Александр в тронной речи предупредил поляков об «опасном духе, бродящем по Европе». Затем напомнил: конституция — это порядок, дарованный им «по собственной воле». Иначе говоря: он может её и отобрать.

Сейм не покорился. Депутат от Калишского воеводства Винценты Немоевский поднялся с места. Он был лидером «Калишской оппозиции». Его речь стала одной из самых знаменитых в истории польского сейма: «Конституция есть собственность народа. Король не вправе её отнять, не вправе её изменить. Мы уже лишились свободы печати; у нас нет неприкосновенности личности; собственность нарушается; теперь у нас хотят отнять ответственность министров. Что остаётся от конституции? Тень великого имени».

Сейм отклонил правительственный проект 117 голосами против 3. Александр пришёл в ярость. В заключительной речи он обвинил депутатов в том, что они «задерживают дело восстановления вашего отечества». Затем он дал Константину carte blanche: полную свободу действий, без конституционных ограничений. Вернувшись в Петербург, Александр почти подписал указ об отмене польской конституции. Его остановили министр иностранных дел Каподистрия и английский посол. Но мысль никогда его не покидала.

В 1822 году, согласно конституции, должен был собраться третий сейм. Он не собрался. Константин под предлогом «волнений, вызванных политическими арестами» предложил царю отложить сейм. Александр согласился. Сейм собрался вновь только в 1825 году — на три года позже, чем требовала конституция.

За эти три года печать была подвергнута предварительной цензуре. Прения сейма перестали быть публичными. Полиция была повсюду. Личная шпионская сеть Константина разрослась до таких размеров, что в письмах в Петербург Константин хвастался, что приставил агентов следить за посетившим Варшаву британским министром иностранных дел лордом Каннингом. Бюджет тайной полиции: 180 тысяч польских злотых из казны царства, 14 тысяч дукатов из российской казны. Польские историки подсчитали: за всё время существования Царства Польского расходы на тайную полицию превысили расходы на народное просвещение.

Константин в польской истории — странный тиран. У поляков никогда не было настоящих тиранов — их короли были выборными, их власть была ограниченной. Поэтому когда появился Константин, варшавяне «с невольным облегчением» приняли слово «тиран». Константин требовал покорности. Непокорные нарушали его порядок. А больше всего он жаждал порядка.

Тиран должен быть страшным. Константин действительно внушал полякам страх. Кто не снимал перед ним шляпу, кто позволял себе недовольное выражение лица — тот мог быть наказан. Когда карета великого князя ехала по улицам Варшавы, люди прятались в подъездах. Его карета была особой конструкции и при движении издавала грохот, подобный поезду. Ему нравилось смотреть, как прохожие в панике разбегаются.

Но тиран, который смешон, уже не тиран. Константин временами был смешон. Он мог внезапно впасть в ярость, топать ногами, дёргать кого-то за бороду. В Варшаве ходили сатирические стихи о нём: «Возьми внутренности мёртвого труса, кишки тигра, яд сотни гремучих змей и целую лису, возьми гиену и гидру, сердце Суворова, всего Робеспьера, убийцу Нерона — сделай из этого тесто — слепи американскую обезьяну, добавь мрачный взгляд — дикую, надень на неё зелёный мундир, добавь эполеты — это чудовище и есть великий князь Константин».

Когда тиран становится посмешищем, он теряет устрашающую силу. А тиран, потерявший устрашающую силу, опасен — не для народа, а для себя самого.

Константин любил Польшу. Это самое тревожное в этой истории. Он женился на польке. Он жил в Варшаве. Он носил польский мундир. Он помогал нуждающимся солдатам из собственных средств. Он ограничивал цензуру, ограничивал полицейские полномочия, позволял польскому правительству принимать решения. Когда царь и Новосильцев требовали казни Лукасиньского, он настоял на том, чтобы поляка судил польский суд.

Польские историки отмечают: после женитьбы на Иоанне Грудзинской Константин «переменился». «Он перестал вести распутную жизнь, начал гулять по улицам Варшавы без охраны, запросто болтать с жителями, помогать солдатам из собственного кармана, а решение политических вопросов предоставил полякам».

Он любил эту польскую армию. Он считал её своим творением, своими учениками, своей гордостью. Он без конца муштровал её, терзал, но и баловал. Но эта любовь была уродливой. Это была собственническая любовь. Польша — его. Польская армия — его. Поляки должны ему подчиняться.

Когда поляки не подчинялись — когда сейм критиковал правительство, когда появлялись тайные общества, когда молодые люди читали запретные стихи Мицкевича — «любовь» Константина превращалась в бешенство. Он как-то заорал польским офицерам: «Я вам покажу конституцию!» Истинный смысл этой фразы таков: конституцию вам даровал мой брат. Я могу вам её дать, могу и отнять. Ваше существование зависит от моей воли.

В декабре 1825 года умер Александр I. Константин должен был стать царём. Но ещё в 1822 году он тайно отказался от права наследования — потому что его брак был морганатическим, его жена не могла стать императрицей, их дети не могли наследовать престол. Он отказался.

Но когда весть о смерти Александра дошла до Варшавы, Константин сделал странную вещь. Он не сразу объявил о своём отказе от престола. Напротив, он заставил всю польскую армию, всё правительство, весь город присягнуть «императору Константину Павловичу». Лишь через несколько недель он официально подтвердил свой отказ в пользу Николая.

Почему? Историки спорят до сих пор. Одни говорят, что он хотел стать царём и просто ждал момента. Другие — что он просто запутался в ситуации. Третьи — что он хотел этим жестом показать полякам: я мог бы стать вашим царём, но выбрал Польшу. Какова бы ни была причина, последствия оказались серьёзными. Николай I в Петербурге никогда больше не доверял брату до конца. А Константин в Польше после этого кризиса наследования стал ещё более подозрительным, ещё более свирепым, ещё более непредсказуемым.

Его правление вступило в последние пять лет. За эти пять лет польские тайные общества выросли. Молодёжь строила заговоры. Офицеры поддерживали связи. Провал русских декабристов преподал полякам жестокий урок: революция в России невозможна. Поляки должны действовать сами.

Константин знал обо всём. Его шпионская сеть доносила обо всём. Но что он мог сделать? Арестовать? Он уже арестовал сотни. Заключить в тюрьму? Тюрьмы были переполнены. Сослать? На снежных просторах Сибири уже было слишком много польских могил. Он мог только ждать. Ждать того момента, который, он был уверен, наступит.

Этот момент наступил в ночь на 29 ноября 1830 года.

Группа молодых офицеров ворвалась в Бельведерский дворец. Константин вскочил с постели и в ночной рубашке бежал через чёрный ход. Его польская жена Иоанна — та женщина, которая его изменила — была найдена в суматохе и благополучно выведена из дворца.

Константин бежал за город. Его армия была при нём. Он мог повернуть на Варшаву. Он мог подавить восстание. Он не сделал этого. Он принял представителей повстанцев — Чарторыйского, Лелевеля — и затем позволил польской армии вернуться в Варшаву. В обмен повстанцы обещали ему и русским войскам беспрепятственный проход через границу царства.

Польские историки пишут: «Эта снисходительность поддержала и укрепила мятеж, позволив всей польской армии принять в нём участие, тогда как большая её часть ещё колебалась в ожидании указаний наследного принца. Так правление наследного принца в Польше завершилось».

Константин правил Польшей пятнадцать лет. Он создал порядок, а затем своими руками разрушил его. Он любил Польшу, а затем отпустил людей, которые уничтожили его порядок.

В июне 1831 года Константин Павлович умер от холеры. Накануне подавления польского восстания русскими войсками. Он умер в Витебске, в сотнях километров от Варшавы, которую любил и разрушил. Его польская жена была рядом.

Поляки не оплакивали его. Они воевали — войну, которую он мог предотвратить. Войну, которая стала возможной из-за его «снисходительности». Войну, которая должна была уничтожить всё, что он создавал пятнадцать лет.

Константин так и не понял поляков. Он думал, что порядок — это покорность. Он думал, что конституция — это милость. Он думал, что любовь может заменить уважение. Он ошибался.

Поляки хотели свой порядок, свою конституцию, своё государство. А не русского великого князя в польском мундире, который кнутом учит их, что такое «конституция».

Когда гроб Константина везли в Петербург, Польша горела. А Бельведер — тот самый, где он прожил пятнадцать лет, где женился на польке, откуда в ночь на 29 ноября 1830 года бежал в ночной рубашке, — превращался в штаб повстанцев.

«Бельведерский зверь» умер. Польская армия, которую он вырастил, объявила войну его брату.

Глава четвёртая. Молодые люди из тайных обществ

19 апреля 1821 года, Варшава. Майор по имени Валериан Лукасиньский собрал шестерых офицеров. Это были остатки «Национального масонства» — организации, основанной в 1819 году с целью «сохранения народности», которая постепенно повернула к восстановлению независимой Польши. Но внутри масонства шли бесконечные ссоры, и Лукасиньский решил сменить название.

Он объявил о создании Патриотического общества.

Это был поворотный момент. С этого времени польские тайные общества перестали быть философскими дискуссиями в салонах, перестали быть масонскими нравственными упражнениями. Лукасиньский дал им ясную цель: восстановление независимости.

Валериан Лукасиньский родился в 1786 году. Он участвовал в войне 1809 года, в наполеоновском походе 1812 года, был ранен под Лейпцигом. После войны вернулся в Царство Польское, стал пехотным офицером. Он не был аристократом. Он был профессиональным военным, офицером, поднявшимся из низов. Это отличало его от тех шляхетских сыновей, что рассуждали о свободе в салонах. Лукасиньский понимал: независимость не падает с бумаги.

Структура Патриотического общества повторяла карбонарскую: центральный комитет, страна делилась на шесть провинций, седьмой была армия. Лукасиньский вербовал членов в армии, особенно младших офицеров — тех, у кого не было шляхетского происхождения и кто жил на жалованье. Его вербовка была успешной. К 1822 году Патриотическое общество имело значительные размеры. Лукасиньский даже пытался установить связи с горожанами и интеллигенцией, потому что понимал: без поддержки города восстание невозможно.

Но Лукасиньский совершил ошибку. Он слишком торопился. В 1822 году его арестовали. Агенты царя уже проникли в Патриотическое общество. После ареста Лукасиньского бросили в варшавскую тюрьму. Он проведёт там остаток жизни — сорок шесть лет, до 1868 года, так и не выйдя на свободу.

Пытки, которым его подвергли, — одни из самых чудовищных в польской истории. Следователи всеми средствами пытались вырвать у него имена сообщников. Он не сказал ни слова. Патриотическое общество не рухнуло. Молчание Лукасиньского спасло организацию. Остальные члены ушли в подполье и продолжили деятельность.