Китайская кухня. Честные рассказы о жизни в Китае

Китайская кухня

Честно о жизни в Китае

Дарья Абрамова

Оглавление

Глава 1. Про изучение китайского, первый визит в Китай и «фонарей» с «кирпичами»

Глава 2. Про переезд в Шанхай, языковой барьер и булки, которые ел По

Глава 3. Про ночные закусочные, работу «белым человеком» и поиски себя

Глава 4. Про повара, который не готовил, шикарное платье и ночную жизнь

Глава 5. Про рынки, ставшие городами, переводы на заводах и счастливые знаки

Глава 6. Про работу гидом, несвоевременную оплату счетов и туфли мечты

Глава 7. Про новый год, полицейский участок и судьбоносные встречи

Глава 8. Про рынок невест, романы с местными и неприятные открытия

Глава 9. Про шанхайский транспорт, печенья с предсказаниями и счастье здесь и сейчас

Глава 10. Про телесъемки, зверски убитых лягушек и неожиданные расставания

Глава 11. Про ходьбу спиной вперед, китайский чай и попытки писать

Глава 12. Про виза-ран, ночь в Макдональдсе и Гонконг

Глава 13. Про папин приезд, горы «Аватар» и шанхайский цирк

Глава 14. Про рисовые террасы, город без еды и езду по хайвеям

Глава 15. Про медицину, людей с сердцем и дырявые ботинки

Глава 16. Про отъезд

Глава 17. Про возвращение, друзей и мечты. И пищевое отравление.

Глава 1. Про изучение китайского, первый визит в Китай и «фонарей» с «кирпичами»

Впервые я оказалась в Китае в июле 2007 года. Я только закончила школу и переехала из Магадана в Благовещенск, где поступила в университет на факультет иностранных языков. Моим основным языком для изучения был китайский. В день ожидалось не меньше двух языковых пар. Мне предстояло не только овладеть письменной и устной речью, но и получить знания о культуре Китая, истории, литературе, географии. Через пять лет я должна была стать полноценным китаистом. Удивительно, но до лета 2007 года я абсолютно никак не интересовалась Китаем, китайским языком и всем, что связано с этой страной. Мне не было до нее никакого дела. Почему же я поступила на этот факультет?

Любое решение — это выбор. Поэтому нельзя сказать, что я совсем не выбирала, куда пойти учиться. Я с детства любила писать, сочинять стихи и короткие истории. Книги меня завораживали, писатели казались людьми из другого мира. Я мечтала связать свою жизнь с текстами, поэтому какое-то время думала пойти учиться на журналиста. Впрочем, и журналистика воспринималась мной как компромисс между эфемерной мечтой и реальностью. Если быть точнее, я мечтала писать книги, но уже в подростковом возрасте догадывалась, что это не самое денежное занятие. Как почти любой ребенок, выросший в девяностые, я хорошо понимала важность и необходимость умения зарабатывать деньги. Поэтому я думала, что стану журналистом и буду писать о том, что мне интересно, хорошо зарабатывать и жить в мегаполисе. Сейчас я понимаю, что и эта идея не лишена изрядной доли эфемерности. Возможно, я просто смотрела слишком много «Секса в большом городе», где Керри Брэдшоу, будучи колумнисткой глянцевого журнала, покупала туфли в нью-йоркских бутиках, и даже смогла выпустить книгу, которая продавалась по всему миру.

Но на пути к моим мечтам встали родительские тревоги. В отличие от меня мама и папа судили о перспективах профессии журналиста не по американским сериалам. Они настоятельно советовали мне пойти учить китайский, ведь это было так перспективно и даже модно в конце нулевых. Вот так я и согласилась с родителями и с тем, что к журналистике и литературе я смогу прийти после получения диплома. «Иностранный язык всегда прокормит», убеждала меня мама. Не могу судить ее за эти благие намерения, которые вымостили мне дорогу до Китая. Мама знала, что такое безденежье, и точно хотела для меня другой жизни.

Чтобы попасть из Благовещенска в Китай, а точнее в город Хэйхэ, необходимо перебраться через реку Амур или Хэйлунцзян, как ее называют китайцы. Летом через реку ходит корабль, а зимой, когда Амур замерзает, ходит пума — что-то вроде большой лодки на резиновой подушке. Хэйхэ был когда-то деревней на границе Китая и России, но с экономическим развитием страны и ростом приграничной торговли не только превратился в настоящий город, но и стал главной достопримечательностью для туристов Благовещенска. По приезде в этот славный город Дальнего Востока им первым делом предлагалось посетить другую страну.

Педагогический университет, куда я поступила, находился как раз на берегу Амура, на набережной, откуда открывался прекрасный вид на Хэйхэ. Ширина Амура несколько сотен метров, и Хэйхэ с такого расстояния казался Лас-Вегасом: вечером сиял множеством огней, высоток, каруселей и высоким колесом обозрения. Иногда с того берега даже слышалась музыка, играющая на набережной. Говорят, китайцы специально ярко подсвечивают её, чтобы она получше смотрелась с российской стороны. Я стояла на берегу Амура, смотрела на страну своего будущего, о которой не знала ничего, и думала, что все это временно: и Благовещенск, и китайский язык. Я думала, что выучусь, получу диплом, то есть сделаю то, чего от меня ждут, и потом начну жить свою настоящую жизнь. Буду работать в какой-нибудь редакции и писать книги.

Мое первое знакомство с Китаем было коротким. Получив новость о зачислении на факультет иностранных языков, мы с мамой, которая поехала со мной на поступление, решили отправиться на несколько дней в Хэйхэ. Наша семья не была бедной по меркам нулевых, но заграницу мы себе позволить не могли. Поэтому хоть я никогда не мечтала о Китае, все же чуть не дрожала от возбуждения, пока мы пересекали Амур. Я ожидала встречи с чем-то неизведанным, экзотическим, ярким.

Китайская таможня выглядела совершенно так же, как и русская, только всюду вместо русского языка были иероглифы. А еще появился запах. Я не понимала, чем пахнет вокруг, но казалось, что воздух пропитан какой-то специей. Я оглядывалась по сторонам, предполагая, что кто-то на таможне прямо сейчас обедает, но никакой еды рядом не заметила. Этот запах сложно было назвать приятным, впрочем, и совсем отталкивающим он не был – слегка солоноватый и в то же время отдающий сладостью, немного пряный и всепроникающий.

Нам шлепнули печати в свеженькие чистые паспорта, и мы вышли в город. Нас тут же окружили таксисты, которые наперебой по-русски предлагали отвезти нас.

— Гостиница нада? Рынок нада? Что покупать?

Мы замерли в растерянности, и тут я заметила таксиста, который стоял чуть особняком. Схватив маму за руку, я потащила ее к нему.

— В центр? — неуверенно спросила я по-русски, — можно?

Тот кивнул и повел нас к машине. Таксисты за нашими спинами продолжали кричать словно потревоженные птицы: «Куда нада? Ехать нада? Давай!»

Мы сели в такси, и водитель задал какой-то вопрос по-китайски. Конечно, мы его не поняли. «Кушать?», переспросил он с сильным акцентом. «Да, да», закивали мы с мамой. Уже потом я догадалась, что спрашивал он нас по-китайски «чи фань ле ма?», то есть «вы уже поели?». Это было не праздное любопытство, в Китае так приветствуют друг друга, выражают участие к собеседнику. Впрочем, наш таксист имел другой интерес: он привез нас в ресторан в самом центре Хэйхэ, и пока мы расплачивались, помахал выглянувшей официантке. Скорее всего, он получал процент за доставленных на обед туристов.

По дороге я смотрела по сторонам во все глаза. Хэйхэ совсем не был похож на Благовещенск. Дома были выше, на первых этажах лавочки, магазины и кафе, Все вывески на китайском и на русском, надписи сплошь с ошибками. На улицах было грязновато, и не так многолюдно, как я думала. Мне казалось, что в Китае с таким количеством населения толпы теснятся повсюду. Но на первый взгляд, туристов здесь было больше, чем местных жителей.

В ресторане официантка тоже обратилась к нам по-русски, да и меню оказалось переведено. Однако, прочесть его все равно оказалось непросто. Некоторые блюда носили следующие названия: «креветка взрыв институт», «рыба похожа на белку», «некрасивый соевый восторг». Видимо, перевести названия блюд с китайского на русский было не так просто. Мы, хихикая, пролистали несколько десятков страниц и решили просто попросить официантку что-нибудь порекомендовать.

— Свинина, — официантка открыла меню на одной из первых страниц и ткнула пальцем в изображение кусков мяса в кляре, — русские любят.

К свинине нам подали также салат с лапшой, тонко нарезанными огурцами, морковью и кинзой. Порция оказалась огромной, в ней было не меньше пятисот грамм. Я дождалась основного блюда, осторожно подцепила вилкой кусочек свинины и положила в рот. Я опасалась остроты, поэтому заранее приготовила стакан с легким китайским пивом. Но внезапно мясо оказалось приторно сладким. Кляр, жирный, но хрустящий, полностью забивал вкус свинины. Я чувствовала только сладость и немного уксусной кислоты. Пахло от тарелки также, как на таможне.

— Вкусно? — спросила мама, наблюдая за мной?

— Непонятно, — промямлила я. Я изо всех сил старалась не дать маме понять, что не в восторге от выбранной специальности, от перспектив, связанных с Китаем. Поэтому даже в тот момент решила не говорить, что думаю на самом деле. А подумала я, что сладкое мясо — это просто отвратительно.

Потом я узнаю, что за остротой нужно ехать в какой-нибудь Сычуань, а вот на севере Китая пища преимущественно сладкая и пресная. Мы так и не осилили ту порцию свинины в кисло-сладком соусе — гобаожоу, мама тоже не оценила непривычный вкус. Салат оказался чуть лучше, но мне все равно не понравился.

В последующие пару дней нашей поездки я с тем же результатом пробовала мясо, рыбу, салаты, супы в ресторанах. Хлеб, йогурт, колбаса из магазинов – все казалось другим, сладковатым, приторным, несъедобным. Везде пахло маласянем — приправой, которую в китайской кухне добавляют почти в любое блюдо. Помимо перца, бадьяна, аниса, имбиря и других специй, туда входит глутамат натрия — усилитель вкуса.

Китайская кухня оказалась самым большим разочарованием в той поездке, но и город мне не понравился. Светящаяся набережная обещала мегаполис, большой город вроде Москвы, куда я ездила с родителями подростком, или Нью-Йорка, который я видела в кино — с широкими улицами, высокими зданиями, зелеными парками. Но в Хэйхэ повсюду были только рынки и магазины, где продавалось море одежды и тянулись бесконечные обувные ряды. Тонна всяких мелочей в каждой лавочке — бижутерия, сувениры, китайские палочки и веера. Они манили меня порыться и найти что-нибудь интересное, но от избытка выбора кружилась голова, и я уходила ни с чем.

Вокруг было очень шумно — с шести утра под окнами гостиницы начинали раздаваться крики, сигналы машин, музыка из тук-туков. Этот гвалт не утихал днем ни на минуту, казалось, что все вокруг то ли ссорятся, то ли празднуют что-то. Все разговаривали на повышенных тонах, и китайский совсем не казался мелодичным или хотя бы приятно звучащим. Вместо слов в этом языке были слышны одни слоги. «Ма, ла, на, йоу ма?» раздавалось со всех сторон. Голоса заглушала музыка из магазинов и зазывалы, которые с сильным акцентом по-русски предлагали купить у них что-нибудь и «можно подешевле».

Только вечером, после девяти часов, город словно выключали, на улицах становилось очень тихо и почти безлюдно, если не считать таких же как мы туристов, возвращающихся в отель.

Вечером перед отъездом я зашла в фруктовую лавку и купила винограда и персиков. Позже в отеле я уныло жевала безвкусные фрукты, которые, какая ирония, наконец-то были несладкими, я обещала себе, что первым делом по возвращении в Благовещенск заберу документы из университета.

Конечно же, я не сделала этого. Я попросту испугалась, что уже слишком поздно что-то менять. Университеты завершили прием документов, провели вступительные экзамены, поступать заново возможности не было. Если бы в тот момент я отказалась от учебы, я бы потеряла целый год. Тогда мне казалось, что я никак не могу позволить себе этого. Я всегда хорошо училась, окончила школу с серебряной медалью и поступила в университет вне основного конкурса — как я могла просто сделать шаг назад? Мои школьные учителя пророчили мне большое будущее, они уверяли, что я точно стану дипломатом или крутым переводчиком. Что бы они сказали, если бы я вернулась в Магадан? Мои одноклассники будут учиться, получать профессию, а я что буду делать? Ответов у меня не было, но я точно знала, что помимо прочего отказ от учебы стал бы большим разочарованием для моих родителей. Поэтому я ничего не сказала маме, и пока она не уехала домой в Магадан, изображала радость и стремление, как можно скорее начать учебу. В сентябре я с головой нырнула в свою новую жизнь, стараясь не думать о том, что будет, когда придется выныривать.

«Вам необходимо перестроить речевой аппарат», радостно сообщила нам преподаватель фонетики, Ху Лаоши, китаянка из Харбина. Но чтобы что-то перестроить, сперва надо это сломать. От постоянных упражнений на отработку произношения болели голосовые связки и мышцы лица. Я никогда не любила писать от руки, у меня плохой почерк. Каков же был мой ужас, когда я увидела прописи, как в первом классе, в которых требовалось писать целыми страницами элементы иероглифов. Ох, иероглифы… Кажется, уже в первом семестре мы начали учить их десятками за день. Еще бы, ведь образованный человек в Китае знает не менее пяти тысяч. Именно столько нужно было выучить за время обучения и нам. Кстати, всего иероглифов около восьмидесяти тысяч, и нет, никто не знает их все. Тогда на первом курсе я прочла, что самый высокий процент студентов-суицидников наблюдается среди тех, кто учит китайский. «Наверное, ерунда», подумала я. Ко второму курсу, когда мы учили иероглифы уже сотнями в неделю, я подозревала, что это реальная статистика.

Помимо иероглифики китайский делал больно своими тонами. Всего их пять: ровный, восходящий, восходяще-нисходящий, нисходящий и нулевой. Каждый слог китайского языка протонирован, и в зависимости от тона значение слова меняется. Тоны нужно не только соблюдать в своей речи, но и различать на слух. Острота слуха никогда не была моей сильной чертой, так же, как и хороший почерк. Я без конца слушала аудиозаписи, где дикторы на разные лады тянули слоги: «маааааа», «лаааа», «наааа» и повторяла за ними. Но на паре, стоило мне начать читать, как учительница Ху недовольно поджимала губы. Тонов я не слышала.

Учеба напоминала мне реалити-шоу вроде популярного в моем детстве «Последнего героя». Вот я и мои одногруппники на первом курсе, такие юные, свежие, радуемся каждому новому слову, прилежно отрабатываем разницу в тонах. Спустя год иероглифов становится все больше, а нас в группе все меньше, и почти каждый носит очки: словари набраны слишком мелким шрифтом. Одногруппники забирали документы один за одним.

Но я упорно продолжала учиться и успешно сдала первые две сессии. Мне было важно получить диплом и оправдать родительские ожидания. Я верила, что, окончив университет, я смогу начать ту жизнь, о которой мечтала. На первом курсе я даже немного писала: стихи, рассказы, какие-то заметки, но учеба отнимала слишком много сил и времени, и вскоре я совсем забросила свои тексты.

На втором курсе Ху Лаоши, решила дать всей группе китайские имена. Это распространенная практика, разница в фонетике и морфологии русского и китайского часто не дает просто транскрибировать имя. К примеру, мое имя Даша может звучать как «большой дурак». Ху Лаоши щедро раздавала моим одногруппницам (мальчики на инфаке большая редкость) звучные и красивые имена. Дину, которая учила китайский с детства, и обладала идеальным произношением придыхательных звуков, она назвала Цин Хуа, то есть «ясный цветок». Юлиану, которая жила в Амурской области всю жизнь и была в Китае бессчетное количество раз, Фэнъ Юнь, «изящная мелодия». Сашу, бойкую, быстро запоминающую китайские графемы, Ван Ван, то есть «хозяйка, мастерица». Мне она дала имя одной из последних. Она назвала меня Мэн Мэн, что в переводе «зачаток, зародыш, семечко». Заметив мое недоумение, Ху Лаоши пояснила, что так в Китае часто называют детей, и это ласковое прозвище. А мне почудилась в этом издевка. Пока все вокруг расцветали от изучения китайского и осознания своих перспектив, я не могла даже пробить росточка к свету, ведь очевидно, находилась не на своем месте.

Имя мне не понравилось, и я вскоре попросила Ху Лаоши не называть меня так. Тогда она предложила просто транскрибировать мое полное имя: Дарья стала Далией — буквы «р» в китайском языке нет. Во многих культурах есть поверье, что новое имя меняет судьбу человека, его характер, привычки. Дарья ненавидела китайскую кухню, не отличала нисходящий тон от нисходяще-восходящего и совсем не хотела снова поехать в Хэйхэ. У Далии дела пошли совсем иначе.

Китайский язык, сперва шокировавший своим отличием от русского и английского, становился все более и более понятным. Иероглифы больше не плясали загадочными закорючками, аудиозаписи, наконец, стало возможно разбирать на слух, а лексикон вырос достаточно, чтобы болтать на парах. И пускай я все еще не представляла себя переводчиком или учителем китайского языка, меня удивляли новые возможности собственного сознания. Когда я брала листок бумаги и начинала записывать иероглифами какое-нибудь эссе, или как мы называли это в университете — топик, я чувствовала гордость за саму себя. Я смогла, я справилась, я победила этот сложный язык. Впрочем, как оказалось, это было лишь этапом в наших непростых отношениях с китайским языком, и вскоре он взял у меня реванш.

А еще Далия в отличие Дарьи, словно забыв свою первую поездку в Китай, теперь с удовольствием ездила в Хэйхэ на выходных, чтобы поесть. Да, расстояние от ненависти до любви оказалось коротким.

Я и сейчас легко повторю наш с подружками стандартный заказ в чифаньке, так называются кафешки от китайского слова «чи фань» — «есть». Мы брали салат из овощей и арахиса, курицу в кляре, рис с яйцом, пельмешки, то самое мясо в кисло-сладком соусе гобаожоу и чисанчи, это гарнир из картофеля, баклажанов и перца. Именно гобаожоу —лакмусовая бумажка, по которой можно определить мою перемену в отношении к Китаю. Я полюбила его ровно с той же силой, с которой не переносила сладость этого блюда сперва. Мы с Яной, лучшей подругой университетских времен, легко могли съесть пару больших порций гобаожоу, а к ним еще и салата «Хэйхэ», того самого с лапшой. Естественно, палочками. Есть вилкой китайскую еду я больше не могла, казалось, что даже вкус меняется, если не пользоваться палочками.

Сладость перестала меня раздражать, я почувствовала и другие оттенки северной китайской кухни, как говорят дальневосточники, дунбейки. Свиные уши, например, еще одно блюдо, вошедшее в категорию любимых — соленые и островатые. Хрящики в ушах чуть хрустят на зубах, оттеняют их своей свежестью огурцы. Та самая приправа «маласянь», запах которой так раздражал меня при первом визите, добавляет блюду насыщенности и аромата.

В одну из поездок, гуляя по торговому центру, мы с Яной зашли на фуд-корт, куда обычно туристы не ходят, слишком уж непритязательно, но зато совсем дешево. Я взяла себе тарелку салата из свиных ушей. Вокруг была толпа людей, сесть некуда, поэтому я решила поесть стоя. Вдруг Яна постучала мне по плечу и показала куда-то в сторону. Между столами маленький ребенок справлял малую нужду, его мама придерживала ему курточку сзади. Писал прямо на пол, без горшка. В Китае почти вся одежда для детей до года, а то и двух, продается с разрезами на промежности, именно для того, чтобы в таких случаях и маме, и ребенку было проще. Им и впрямь было комфортно, как и всем окружающим. Что касается меня, я даже не потеряла аппетит. Доела свой салат, запила пепси, и мы пошли дальше.

Яна поступила на инфак, как и я, без особого желания изучать китайский. Она с детства любила танцевать, ходила в кружки, в студии, и к моменту окончания школы была профессиональным танцором. В Китай она ездила с гастролями множество раз, как в Хэйхэ, так и другие города северных приграничных провинций. Язык ей никогда не нравился, но, как и мне, ей нужно было куда-то поступить, поэтому ее мама — так же, как и моя, — посчитала, что пусть будет китайский, ведь это перспективно. Мы быстро подружились, но уже после первого курса Яна исполнила мое тайное желание и забрала документы из университета. Учить иероглифы и тоны ей оказалось совсем поперек горла. Она перевелась на заочную форму на другой факультет и пошла работать, но наша дружба не прекратилась.

У нас с Яной было не так много общего. Я — книжный червь, и с детства много проводила времени за книгами. Я не полюбила китайский язык, но мне нравилось учиться. Я чувствовала себя комфортно в университетской системе, где все структурировано и понятно: пары, лекции, семинары, сессии. Я собирала пятерки и четверки в зачетку, как баллы в компьютерной игре, полагая, что в финале они мне зачтутся. А Яна жила, как танцевала — ярко, свободно. Любые попытки обуздать ее взрывной характер приводили к еще большему бунту. Но у нас была общая черта, которая и связала нас крепче, чем кого-либо — интересы: мы обе были те еще мечтательницы. Я представляла себе в будущем известной писательницей, колумнисткой, модной жительницей большого города, а Яна грезила сценой. Она мечтала выступать перед десятками тысяч людей, как те танцоры, что работают с мировыми звездами.

В 2008 году, когда я перешла на второй курс, а Яна забрала документы из университета, мы пошли в кино на полнометражный фильм «Секс в большом городе». Снова Керри Брэдшоу, я еще не раз вспомню ее на этих страницах. Два часа пролетели незаметно, мы с Яной не могли оторвать глаз от экрана, где разворачивалась эта красивая, пусть и немного наивная история. Когда фильм закончился, мы, не сговариваясь, вскочили со своих мест и побежали вверх к выходу из зала в спешке. Мы действительно торопились — жить свою молодость, брать у судьбы только самое лучшее. Нам было по восемнадцать лет, и мы верили, что все увиденное на экране у нас впереди: огромный город с его возможностями, успех, признание, красивые туфли и наряды и, конечно, мужчина мечты, любовь всей жизни. Мы обгоняли других зрителей, улыбаясь от предугадываемого счастья, как вдруг сзади раздался едкий голос: «Пересмотрели кино, девочки».

Когда мы выбежали на улицу, я заметила наши отражения в больших окнах кинотеатра. Мне хотелось спросить у них: «Мы тоже однажды такими станем? Скептиками без надежд, разочарованными, не терпящими чужой радости?». Но я смотрела на наши точеные силуэты в свете вечерних фонарей, и ответ мне был очевиден: «Это просто невозможно. Мы будем совсем другими. Наши мечты сбудутся».

Мы с Яной частенько ездили в Хэйхэ вместе, а так как студенческий бюджет не подразумевал поездок за границу, пусть и такую близкую, то мы ездили «фонарями». Эта странная терминология существовала в Благовещенске для нелегального вывоза товаров из приграничной зоны. Для того чтобы привезти из Китая мелкий товар и не платить налоги, местные мелкие предприниматели — их называли «кирпичи» — покупали «фонарям» билеты, и давали по паре сотен юаней, что составляло меньше тысячи рублей по тому курсу. Этого было достаточно, чтобы поужинать, выпить пива и переночевать в дешевой гостинице.

От нас требовалось на обратном пути перенести сумки с товаром через таможню и убедить таможенников, что это все куплено нами для личного пользования. Ключевой момент: товар нужно нести самостоятельно, без помощи «кирпичей», так таможенники скорее поверят, что это твое. Я однажды обнаружила, что мне нужно пронести на себе телевизор больше меня в три раза. А Яна как-то убеждала таможенников, что пять газонокосилок это именно то, за чем она ездила в Хэйхэ.

— Себе, маме, отцу, деду, — перечисляла она.

— А пятую? — издевательски спросил таможенник, который, естественно, был в курсе схемы.

— В подарок.

Почти все мои одногруппники подрабатывали летом гидами в Китае: возили туристов в санаторное Бодайбо, где делали зубы дешевле, чем в России, помогали покупать шубы под Пекином, организовывали экскурсии в Харбин. Это были не только хорошие деньги, но и возможность попрактиковаться, пообщаться с носителями языка вне университета. Ничего этого я не делала. Сдав очередную сессию, я с облегчением уезжала домой в Магадан и забывала о Китае и китайском языке до следующего семестра. Я без интереса слушала рекомендации преподавателей о поиске работы учителем или переводчиком. Кем же я себя видела по окончании университета? Никаких догадок. Я просто плыла по течению, к своему диплому. И получив его, оказалась там, куда совсем не собиралась: на юге Китая, в одном из крупнейших городов мира, финансовой столице, махине из небоскребов и скоростных шоссе — Шанхае.