Портреты из библиотеки герцога Федерико Монтефельтро

Соломон и Песнь Песней

Когда-то историческое время измерялось поколениями. По Библии, от смерти Моисея до времени правления царя Давида, отца царя Соломона, насчитывается 14 поколений, то есть прошло приблизительно четыреста лет. Если древнееврейское имя Давид разложить на буквы и прочесть численно, оно означает 4+6+4=14. Числа в древнееврейском языке обозначались буквами алфавита. Красивое совпадение вызывает подозрение в намеренном выборе численного значения. Христиане переняли традицию поэтического представления дат. Евангелист Матфей, описывая родословную Иисуса Христа, утроил число четырнадцать. От Авраама до Давида – четырнадцать поколений; от Давида до выселения в Вавилон – четырнадцать поколений; и от выселения в Вавилон до Христа – четырнадцать поколений. Утроение усиливает убедительность. То, что трижды сказал, то и есть.

В истории все временные оценки приблизительны, их численное выражение подвержено разрушению не в меньшей степени, чем материальные объекты. Пустоты заполняются мифами. Разные источники сообщают разные сведения о времени правления Соломона, и тем более Моисея. Например, Иосиф Флавий насчитал от смерти Моисея до рождения Соломона более 500 лет. Можно придерживаться и такого значения, точных данных всё равно нет.

Царь Давид завоевал город Иерусалим и сделал его столицей объединенного царства Иудеи и Израиля. Его сын царь Соломон [Рис.3] построил в Иерусалиме первый храм, посвящённый богу Яхве. Соломон был величайшим царём израильского народа и, как сказано в Библии, царствование его было твёрдо.

Когда Иерусалимский храм был построен, Бог сказал царю Соломону: «Я освятил сей храм, который ты построил, чтобы пребывать имени Моему там вовек; и будут очи Мои там во все дни» (3 книга Царств 9: 3). По древней иудейской религии именно в иерусалимском храме Соломона находилось место встречи человека с Богом. В противоположность иудейской религии ранняя христианская церковь была бездомной. Её мыслили как символическое место встречи человека с Богом, и только со временем христианские храмы обрели материальные формы.

За долгую историю христианской религии не раз происходили изменения внутреннего убранства церкви. Такие изменения всегда сопровождались яростными спорами с поиском аргументов в древней истории. Если убранство церквей упрощали, как, например, цистерцианцы в XII веке или протестанты в XVI веке, то ссылались на Новый Завет. Если в спорах ратовали за преодоление аскетизма – вспоминали красоту и богатство храма Соломона.

В средневековых рукописях говорится, что готические соборы построены по принципу иерусалимского храма царя Соломона. Считается, что размеры Собора Святой Софии в Константинополе и Сикстинской капеллы в Ватикане в точности повторяют размеры первого Иерусалимского храма.

Приняв Библию, но не приняв иудаизм, христианские теологи определяли Иерусалим как духовное братство, а иерусалимский храм как аллегорию христианской церкви. Один из первых христианских писателей Ориген, живший в III веке, писал:

«Имея в виду всё это и желая как бы приподнять от земли и возвысить наше разумение, апостол говорит в одном месте: «посмотрите на Израиля во плоти». Этими словами он указывает, конечно, на то, что существует другой Израиль – Израиль не по плоти, а по духу».

«О началах» Книга 4, 21(Р).

За долгие века сама многозначность толкования священных текстов стала нормой, приобрела канонический вид. Католицизм предполагает четырёхуровневое понимание:

1) буквальный, или исторический,

2) аллегорический (имеющий отношение к вере и Христу),

3) моральный или тропологический (непосредственно относящийся к этике), и

4) анагогический (высший, сокровенный, божественный смысл).

Когда-то для лучшего запоминания средневековые школяры сочинили стихотворение:

littera gesta docet,

quid credas allegoria,

moralis quid agas,

quo tendas anagogia.

Буквальный смысл излагает события,

аллегорический учит чему верить,

нравственный – что делать,

анагогический – к чему стремиться.

Буквальное толкование Иерусалима – столица еврейского царства. Если толковать аллегорически, Иерусалим понимается как христианская церковь. При тропологическом толковании Иерусалим становится символом святости, а если толковать его анагогически, то он означает вечную жизнь на небесах.

Христиане переосмысливали и по-новому интерпретировали библейские истории. Удивительному толкованию подверглись творения царя Соломона. Иудейский царь считается автором четырёх библейских книг: Книга Притчей Соломоновых, Екклесиаст, Песнь Песней и Книга Премудрости Соломона.

Самой важной из них считается Песнь Песней.

В Песне Песней нет ничего фривольного, она полна возвышенного благородства, но это не отменяет прямого смысла книги: воспевание земной любви. Тем не менее, иудейские богословы учили: в Песне Песней говорится о взаимном признании в любви народа Израиля и Бога. Основатель раввинского иудаизма рабби Акиба во II веке писал «…целый мир не стоит того дня, в который Песнь Песней была дана Израилю». В свою очередь для христиан одной из главных трактовок сюжета Песни стало воспевание союза Иисуса Христа и христианской церкви. Возможны и другие толкования. Например, знаменитый богослов IV века епископ Амвросий считал Деву Марию героиней Песни Песней. Многозначность интерпретации никогда не была препятствием в христианских комментариях. И всё-таки, при всех фантастических возможностях аллегорического истолкования, остаётся исторической загадкой, как произошло, что любовная лирика, описывающая желание и страсть, превратилась в символ аскетизма и воздержания? Каким образом книга, приписываемая царю Соломону, одному из великих любовников (вспомним о его многочисленном гареме) преобразилась в воспевание девственности и любви к Богу? Столь странное для современного человека понимание было чрезвычайно популярно. Примитивное объяснение, что монахи и монахини потихоньку увлекались сексуальной литературой, далеко от истины и только отражает неосознанное желание упростить сложные явления культуры.

Древние толкователи из своего зазеркалья смотрят на наше лирическо-земное восприятие Песни Песней и укоряют нас: «Как вы могли подумать, что такая красота написана про земную женщину?» А мы из своего зазеркалья: «Ну а что же это ещё может быть?»

Работ, посвящённых Песни Песней, много, книгу эту очень любили. Комментарии к ней варьируются от глубокомысленных теологических размышлений до тонкой лирики и часто начинаются с проклятия тех, кто будет воспринимать книгу буквально.

Совсем недавно стали доступны на русском языке стихи испанского мистика шестнадцатого века Хуана де ла Круса «Духовная песнь» в переводе поэта русской эмиграции Валерия Францевича Перелешина. «Духовная песнь» Хуана де ла Круса представляет собою поэтический пересказ «Песни Песней». Длинную поэму читаешь как рассказ влюблённой девушки:

Тайком под кровом ночи,

Чтобы никто навстречу не попался.

Мои померкли очи,

Но светлым путь казался

От пламени, что в сердце разгорался.

Оно меня вернее

Вело, чем полдень ярко освещенный,

Туда, где, пламенея,

Он ждал меня, влюбленный, –

В безлюдный уголок уединенный.

Или такое:

Любви живое пламя,

О, как ты нежно ранишь

В ту глубину, где это сердце бьется,

Легчайшими перстами,

А если перестанешь –

Счастливой нашей встречи ткань порвется.

Ни о какой любви земной женщины к своему жениху у Хуана де ла Круса речи не идёт. Он воспевает любовь своей души (женский образ) к Богу. Его поэзия заводит нас в некий психологический тупик. Мы не подготовлены говорить о любви к Богу на таком языке. При осознании вложенного смысла испытываешь своего рода культурный шок.

Любовь к Богу в христианстве могла выражаться экстазом. В Риме, в церкви Санта Мария делла Виттория находится алтарная скульптура «Экстаз Святой Терезы» работы Джованни Лоренцо Бернини [Рис. 31]. Святая Тереза писала письма-проповеди, позднее ставшие классикой испанского эпистолярного искусства.

В одном из писем Святая Тереза рассказала о том, как несколько раз во сне ей являлся ангел. Он держал в руке большое золочёное копьё, остриё которого пылало огнём. Святая Тереза пишет: «Он протыкал моё сердце, так что копье пронзало меня насквозь. Когда Ангел вытаскивал копьё, мне казалось, великая любовь к Богу пронизывала всё моё тело. Сладость, вызванная сильной болью, была такова, что невозможно было желать, чтобы она прекратилась…»

Читая произведение Хуана де ла Круса или письма Святой Терезы, трудно не заметить совпадение образов, языка и символики испанских мистиков с образами, языком и символикой лирических поэтов. Однако Хуан де ла Крус и Святая Тереза были аскетами, членами ордена кармелитов с очень жёстким уставом.

В далёкой истории известны случаи, когда христиане приписывали Песне Песней буквальный смысл. Попытки такого рода осуждались церковью. В IV веке среди христианских теологов шли споры, какие именно книги Библии считать боговдохновенными. Сирийский теолог Феодор Мопсуестский высказывал мнение, что Песнь Песней Соломона является свадебной пиршественной песней. Отсутствие в книге упоминаний о Боге, по мнению Феодора, подтверждает не боговдохновенный характер Песни. При жизни Феодор Мопсуетский оставался уважаемым богословом. Брань по поводу толкований Феодором книг Ветхого Завета началась после его смерти. Некий богослов VI века Леонтий Византийский сообщает: «священнейшую Песнь Песней, восхваляемую всеми опытными в Божественных вещах мужами и всеми христианами, известную церквам всего мира и бывшую предметом удивления даже для иудеев врагов креста Христова исключил из числа священных книг, толкуя её по своему распутному образу мыслей и языку». «Тот же Феодор пренебрегает Песнь Песней и говорит, что Соломон написал это к возлюбленной». В конце VI века папа Пелагий II называл Феодора сумасбродом.

Взгляды Феодора Мопсуетского были преданы анафеме через 125 лет после его смерти при императоре Юстиниане на V Вселенском соборе в 553 году. Но в этой истории самое главное то, что Песню Песней Соломона не позволили исключить из канона боговдохновенных библейских книг.

Идея любви к Богу – одна из основных в христианстве, в классической античной культуре её нет. Словесное оформление этой идеи привнесено в христианскую культуру во многом из толкований Песни Песней.

Первым из христианских философов, кто стал аллегорически истолковывать Песнь Песней, был Ориген. Наследию Оригена не повезло. Несмотря на большое влияние его творчества на христианскую литературу, споры, касающиеся учения Оригена, начались уже при жизни философа. Эти споры разгорелись с новой силой во второй половине IV века, а ещё через сто лет Ориген был объявлен еретиком, после чего большинство его сочинений погибло. Среди прочего Ориген написал десять книг комментариев к Песне Песней, из которых сохранились четыре.

Ориген не отрицал буквального значения Песни Песней, но настаивал, что в словах о взаимной любви земного жениха и земной невесты скрыт иной высший смысл. Точно так же в грешном теле человека скрывается божественная душа. Человеку трудно отделить земной смысл от святого смысла. И в жизни ему трудно отказаться от плотской любви, ведущей своё начало от Сатаны, и посвятить себя любви духовной, данной Богом. Любви избежать нельзя, но только в борьбе с самим собой человек может преобразовать свои плотские стремления в чистую любовь к Богу.

Чтобы немного представить, как Ориген толкует слова Песни Песней, приведём небольшой пример. Возьмём первую строчку библейской книги: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих!»

Ориген делает акцент на трактовке слов «уст своих» и комментирует приведённые слова следующим образом. Сначала он цитирует строки из «Послания апостола Павла к Галатам» (3:19), в котором обсуждается свобода христиан от подчинения Закону Моисея. Закон передан через Ангелов рукою посредника, то есть Моисея. Далее Ориген говорит, что Невеста, христианская церковь, больше не хочет слушать друзей Жениха, ангелов и пророков (посредников), а хочет услышать голос своего Суженого, то есть самого Иисуса. «Да лобзает он меня лобзанием уст своих!» означает, что Бог в лице Иисуса разговаривает с христианской церковью без посредников.

Каким бы великим Моисей ни был, он – пророк, в то время как христиан учит сам Бог в лице Иисуса Христа.

Рассуждения о том, зачем понадобилось в Библии писать иносказательно, возникали у древних авторов постоянно. Папа римский Григорий Великий (540–604гг.) считается одним из четырёх основателей католической церкви. В своих «Комментариях к Песне Песней» он объясняет необходимость аллегории следующим образом:

«Когда люди были изгнаны из рая, они отправились в паломничество земной жизни с сердцем, слепым к пониманию духовного. Если божественный голос обращается к слепому сердцу: «Следуй за Богом» или «Люби Бога» – как это провозглашено в Законе, черствая инертность духовной нечувствительности не позволяет понять человеку того, что он слышит. И потому божественная речь разговаривает с холодной пассивной душой с помощью загадок и тайно учит её той любви, которая душе неведома, учит её с помощью слов, понятных для души.

Аллегория приподнимает душу, далёкую от Бога, к Богу. Это происходит потому, что в каждой аллегории есть загадка, тайна. Когда душа распознает что-то ей знакомое в словах загадки, она начинает постигать более глубокий смысл слов, до этого времени незнакомого, загороженного земным значением …»

Григорий Великий «Комментарии к Песне Песней» (1,2).

Объяснение Григория Великого близко к объяснению психолога: текст интересен тогда, когда в нём что-то непонятно, когда нас ожидает встреча с новым. Наше восприятие одних и тех же текстов, например, детских книг, меняется с возрастом. Как только наш жизненный опыт перешагнул некий барьер, и в тексте, пусть даже незнакомом, не будет никаких неожиданностей, он нам неинтересен. Аллегорический метод сам привнес таинственное значение в библейские тексты. Никакого намеренного искажения смысла текста не было.

Древние комментарии интересны и убедительны. Читая их, находишься под каким-то гипнотическим влиянием. Гипноз исчезает, когда обращаешься к самой Песне Песней. Такое «отрезвляющее» действие библейского текста было известно. Поэтому, как евреи, так и христиане полагали, что чтение Песни Песней может быть опасным. В неподготовленном человеке оно может пробудить плотские страсти, и человек может подумать, что причиной этих плотских страстей стало чтение Библии. Книгу следует запретить держать в руках тем, кто ещё не достиг зрелого возраста.

В начале XII века комментарии к Песни Песней в виде проповедей написал монах ордена цистерцианцев Бернард Клервоский (1090–1153). Аббат монастыря Клерво, Бернард Клервоский пользовался огромным влиянием в христианском мире и считается организатором Второго крестового похода. Бернарду трижды предлагали епископство, от которого он отказался, однако от его мнения зависело, кому стать папой римским. На его совести жестокое наказание знаменитого французского богослова Абеляра. Бернард Клервоский настойчиво боролся с еретиками, и ему принадлежат слова: «Лучше их убивать, чем допускать, чтобы меч висел над головою праведных».

Чтобы понять, какое действие оказывали идеи Бернарда Клервоского следующие несколько столетий, нужно представить себе не каким воинственным фанатиком он был, а каким он виделся следующим поколениям благодаря легендам, церковной пропаганде, а также своим произведениям. Нужно забыть о его борьбе с еретиками, о преследовании Абеляра, и даже забыть о крестовом походе. В последующих веках в сознании верующих утвердился образ не сурового аскета, а чудотворца и человека, знающего путь к Богу. По словам Данте, он – тот, «кто, окружённый миром зла, жил, созерцая, в неземном покое». («Рай» XXXI, 110–111).

В «Божественной Комедии» композиционное развитие третьей части «Рая» достигает высшей стадии, когда Данте описывает чудо встречи с божественным. Описание начинается с появления Бернарда Клервоского. Современный читатель проскакивает этот эпизод, не испытывая изумления и радости от встречи со святым, потому что не знает, кто такой Бернард Клервоский. Совершенно иным было восприятие современников Данте. Недаром именно Бернард представлял Данте (героя поэмы) Деве Марии.

Основатель монастыря Клерво, Бернард был родом из Бургундии. Где и когда он учился, неясно, но, судя по его произведениям, его образование было основательным, хотя сам он всегда подчёркивал, что его главным учителем был жизненный опыт. В течение пятнадцати лет он беспрерывно путешествовал, организовывая цистерцианские монастыри. Бернард Клервоский, несомненно, обладал даром проповедника. Один из его биографов пишет, что матери прятали своих сыновей, когда они слышали, что Бернард приходит в их город. После его проповедей все хотели стать монахами.

Большую часть своих произведений Бернард Клервоский написал для монахов-цистерцианцев, людей избранных и посвятивших свою жизнь служению Богу. Бернард считал любовь особым даром. Бог подарил любовь, чтобы человек смог путём самовоспитания найти к нему путь. Самовоспитание означает образ жизни, и с точки зрения Бернарда включает в себя аскетизм и размышления о Боге. Самое лучшее для человека – вступить в монастырское братство.