- -
- 100%
- +
Консул Цицерон всем рассказывал, что его супруга Теренция («Душенька моя Теренция», – сладким голосом приговаривал Цицерон), руководившая таинствами в честь Доброй богини, получила знак от Боны Деи: казнить всех заговорщиков, не мешкая.
Интересно, какой «сюрприз» приготовил консул для сегодняшнего заседания? Наверняка всю ночь шлифовал новую речь против Катилины.
Клодий поднялся по ступеням высокого подиума храма и встал у самого входа. Первые сенаторы уже появились на форуме – один спускался с Палатина в сопровождении слуг и клиентов, другой неторопливо шествовал из Карин.[45] Завидев тогу с широкой пурпурной полосой, толпа почтительно расступалась. Сенаторы не торопились на заседание, здоровались со знакомыми в толпе, пожимали руки, если номенклатор[46] за спиной называл громкое имя.
Сенат Рима… Когда-то восхищенный посланец царя Пирра[47] назвал сенат сборищем царей, а сам народ римский – лернейской гидрой, у которой вновь и вновь отрастают головы, так что никто не в силах этот народ победить. В те годы сенаторы как истинные цари, надменные и независимые, уверенные в себе и в Республике, не ведавшие страха, готовы были судить и рядить весь мир по своим меркам добра и справедливости. Тогда в этом праве другие народы сомневались. Теперь мир склонился перед Римом, иноземные послы со всех краев являются в Город вымаливать дружбу римского народа. И что же? Нет, надменности нынешние аристократы не утратили, но из независимых царей они превратились в суетных царьков, их занимают только постройка и ремонт бесчисленных вилл, покупка статуй, книг, ваз, красивых рабынь и рабов. Какое им ныне дело до Республики и грозящих ей бед?
Консул Цицерон шествовал к храму в сопровождении многочисленной стражи. Впереди выступали двенадцать ликторов с фасками[48] на плечах. Консульство – высший дар Республики. Клодий помнил Календы[49] января, когда его отец Аппий Клавдий в первый день своего консульства направился на форум, и двенадцать ликторов шли впереди. Тогда Клодия, одиннадцатилетнего мальчугана, охватил восторг. Правда, у отца был в тот день мрачный вид. Теперь-то Клодий знал, что консульская власть отца была властью лишь по названию, тонкая позолота, и более ничего. Потому как из своего имения в Кампании бывший диктатор Сулла внимательно наблюдал, что творилось в Риме, и дергал за ниточки страха консулов и сенаторов. Так что двенадцать ликторов – это все, что досталось отцу от прежнего величия высшей римской власти.
Сулла… Клодию казалось, что покойный диктатор до сих пор лемуром витает над Городом. А следом за первым непременно второй темный дух – призрак врага его, плебея Мария. Эти два черных гения по-прежнему накрывают Рим зловещей тенью в самый ясный день.
Цицерон тем временем продвигался к храму. Его встречали радостными криками. Консул неспешно поднялся по ступеням, остановился рядом с Клодием.
– Сегодня, мой друг, мы должны спасти Республику! – воскликнул Цицерон так, чтобы его слышали все, кто стоял рядом.
Слова Цицерона встретили аплодисментами – недавняя манера встречать каждую удачную фразу хлопаньем в ладоши коробила стариков.
Вслед за Цицероном в храм вошел Марк Красс Богатый – на его одутловатом, до времени постаревшем лице застыло недовольное выражение. Красс! Если бы получить доступ к деньгам этого старика, можно было бы таких дел натворить в Риме! Нельзя сказать, что Клодий беден, но рядом с несметными сокровищами Красса, нажитыми во время проскрипций Суллы, состояние Клодия казалось до смешного незначительным. Говорят, Красс и Цезарь ныне дружны. Если бы по этой ниточке добраться до денег Красса…
А по ступеням уже поднимался Цезарь. Он вежливо поздоровался с Клодием и вошел в храм.
Заседание сената началось. У входа было слышно, что говорят внутри. И люди передавали друг другу слова сенаторов. Вот новоизбранный консул[50] потребовал казни. А что Цицерон? Нет, он еще не выступал.
«О боги, почему я так переживаю за этот сумасшедший Город?» – с тоской и злостью подумал Клодий.
Он посмотрел на неказистую площадь внизу, неправильный четырехугольник, зажатый со всех сторон холмами. На форуме храмы и базилики соперничали с лавками, вонь из рыбных рядов мешалась с дымом на алтарях. И лишь на вершине Капитолийского холма сверкал мрамором и золоченой бронзой черепицы отстроенный после пожара храм Юпитера Всеблагого и Величайшего. Над квадригой бронзовых коней, только что поднятых на храмовую крышу, медленно плыли зимние облака, такие же белые, как мрамор, пошедший на отделку стен. Но разве мощь Рима – в высоте его холмов и грандиозности храмов? О нет, слава Сципионов, Фабиев, Клавдиев, Камиллов поднималась куда выше и подпирала невидимыми контрфорсами уже изрядно обветшавшие римские стены. Клодий ощутил вдруг странное торжество, как будто он знал про этот Город важную, совершенно непереносимую тайну, которую хранить дольше было уже нельзя. Знал только он один, а остальные ни о чем еще не догадывались.
– Смерть заговорщикам! – закричал кто-то в толпе, и Клодий очнулся.
Заседание тянулось медленно. Сенаторы были ни в чем не уверены. Да, Катилина – мерзавец… Сжечь Рим… Но нет, не надо проскрипций! Тогда что делать с заговорщиками? Изгнать? Слишком мягкая мера. Они тут же убегут, соберут войска… Никому не хватало смелости принять окончательное решение.
О боги, что они там решают? Нельзя казнить римских граждан! Прав, прав Цезарь, говоря, что смерть – это воля богов и закон природы, а у людей такого права нет.
– Цезарь хочет сохранить заговорщикам жизнь, – бросил известие в толпу, как камень, юноша с холеной бородкой.
– Да ты сам участник заговора! – выкрикнул дородный старик – тот, что знал все на свете.
– Сам участник… – зашелестело вокруг. – Смерть Цезарю! Смерть!
Толпа прихлынула к храму. Клодий и другие аристократы из охраны пытались их задержать. Какое там! Безумные лица, выпученные глаза! Смерть! Уже и сами охранники бегут внутрь, выкрикивая: «Сметь!» С такими физиономиями врываются солдаты после осады в побежденный город. Смерть… Людская волна ударила Клодия в грудь, подошвы кальцей[51] заскользили по мраморному полу, и толпа потащила патриция внутрь.
Один из юношей-всадников, прежде охранявших храм, в начищенном сверкающем панцире, ринулся к Цезарю, размахивая мечом, но нанести удар не решился. Пожилой сенатор прикрыл Цезаря, как щитом, полой своей тоги. Клодий, подлетев, ударил всадника кулаком в скулу, и мальчишка рухнул к ногам консула, который в этот миг поднялся со своего кресла.
– Всем посторонним вложить мечи в ножны и выйти из храма! – приказал Цицерон.
Голос его зазвенел под сводами и заставил крикунов умолкнуть. На миг Клодий даже залюбовался консулом. Потом демонстративно и очень медленно вложил меч в ножны. Бунтари оробели. Попятились. Казалось, сенаторы в храме совершают таинственные жертвоприношения во благо Республики, а боги за тем жертвоприношением наблюдают – вдоль стен, возвышаясь над римскими сенаторами, стояли мраморные и бронзовые статуи небожителей. Марс и Меркурий, Церера, Юпитер, Минерва и Прекрасная Латона с младенцами Дианой и Аполлоном на руках – удивительные творения греков, воистину божественные в своем совершенстве, смотрели на людей нарисованными или вставными глазами. И вдруг почудилось, что их прекрасные лица исказились от гнева, еще миг, и сами олимпийцы начнут метать молнии и огненные стрелы, разить обезумевших смертных. Толпа попятилась. Клодий двинулся к выходу, раскинув руки, будто именно он, своей волей, гнал оробевших людей назад, на площадь.
Но сенаторы, как и плебс, жаждали крови. К Цицерону кинулись сразу человек пять, наперебой размахивая руками, требуя объявить Цезаря заговорщиком.
– Я не могу, – сухо ответил Цицерон. – У меня нет таких доказательств.
– Его речь – главное доказательство! Цезарь с ними! В этом никто не сомневается!
– У меня нет доказательств, – повторил Цицерон.
Заседание возобновилось, Цицерон взял слово.
Марк Туллий не предложил ничего определенного, но намекнул, что он готов принять меры не самые кровожадные. Сенаторы согласно кивали, слушая речь: трудно не соглашаться с Цицероном, когда великий оратор говорит. Его голос, поставленный лучшим актером Рима, обволакивает, а фразы сплетаются в ловчую сеть, от которой почти невозможно ускользнуть.
Страсти стали понемногу стихать, слово «смерть» перестали выкрикивать после каждого удачного пассажа, но тут слово взял Марк Порций Катон Младший и потребовал казни.
– Катон – он всегда за добродетель, – загомонили в толпе.
Смерть! Смерть всем пятерым! Пятерым, потому что о пятерых все время твердили галлы, хотя писем было всего лишь четыре. Имя пятого они забыли. То ли Церит… то ли… Цепарий? Да, кажется, он. Хорошо, пятым будет Цепарий. Все будто сошли с ума. Те, кто сомневался, отбросили свои сомнения.
«Смерть!» – гремело в храме. Да, требовать смерти сенаторы могли, но утвердить приговор имел право только консул, наделенный в этот момент чрезвычайными полномочиями. То есть Цицерон, тот, кто еще полчаса назад говорил о снисхождении. Но перед авторитетом Катона Цицерон не смог устоял.
«Казнить!» – вынес свой вердикт консул, и сенаторы ответили торжествующими криками.
Цезарь скорее вырвался, нежели вышел из храма, и остановился на ступенях, не зная, как пройти через затопленный разъяренными людьми форум. Трое клиентов, что пришли вместе с ним, вряд ли могли защитить патрона от палок, камней и кинжалов.
Клодий шагнул к нему:
– Консул Цицерон велел проводить тебя, новоизбранный претор Гай Юлий Цезарь. И помни: заговорщик Луций Статилий, приговоренный к смерти, отныне находится под твоей охраной. Хорошо охраняй его, очень хорошо…
Тех четверых, что арестовали позавчера, распределили по домам знати. Цезарю в дом привели Статилия. Если сторонник Катилины сбежит, Цезарь заплатит за его ловкость своей головой – это будущему претору было ясно без всяких намеков.
Клодий взял десять человек для сопровождения, и они двинулись сквозь толпу. Несколько камней полетели в их сторону. Кто-то попытался ударить Цезаря палкой, но охранник отбил удар. Один из клиентов Цезаря был ранен камнем, и теперь юноша закрывал лицо руками. Да и самого Цезаря задели – на запястье алела кровь. Но Цезарь не обращал внимания ни на крики, ни на летящие камни и неспешно шагал, лишь изредка поправляя сползающую с плеча тогу.
Клодий шел впереди, пробивая в толпе дорогу, и держал клинок обнаженным.
– Их приговорили к смерти, – сказал Гай Юлий ему в спину.
Толпа уже потеряла к Цезарю интерес, судорожный вздох пронесся над площадью, зашелестело, зашумело, и волна звуков покатилась от ростр по форуму – консул Цицерон поднялся на ораторскую трибуну. Клодий обернулся. Но ничего разглядеть не смог – лишь чьи-то головы, головы…
– Они сейчас отправятся за приговоренными, – сказал Цезарь. – Надо поторопиться, предупредить Статилия. Пусть у него будет время приготовиться.
Они прибавили шагу.
– Сулла приучил римлян легко проливать кровь, – продолжал Цезарь. – Все забыли и не могут вспомнить, что казнить римских граждан недопустимо.
– Марий тоже любил кровь, – уязвил Клодий, ибо помнил, что Цезарь находится с Марием через тетку в родстве. В то время как отец Клодия был фактически назначен Суллой в консулы.
Они выбрались из толпы и, не сговариваясь, остановились, глядя друг на друга. Кажется, Марий и Сулла навсегда разделили Рим полосой смертельной вражды.
– Да, Марий тоже любил кровь, – согласился Цезарь – он помнил, что большинство знати было на стороне Суллы.
Раненый клиент покачнулся и стал валиться на руки своим товарищам.
– Несите его скорей домой! – приказал Цезарь.
А с форума долетали крики, аплодисменты.
Болезненная гримаса исказила лицо Цезаря.
– Поедем к Катилине, – воскликнул он. – Сейчас. Берем коней и мчимся к Катилине. А?
Клодий отрицательно покачал головой:
– Мы погибнем вместе с ним, а это не входит в мои планы. Катилина – неподходящий союзник.
– Что ты задумал, Клодий?
– То же, что и ты. Но еще не время действовать.
Цезарь усмехнулся.
– Почему все говорят, что ты безумный? Ты не безумец. Ты расчетливый проходимец, который изображает безумца. Ты говоришь о дружбе. Между друзьями не должно быть тайн. Зачем ты ищешь союза со мной?
– Видишь ли, Гай… Ты – единственный умный человек в сенате. Катилина тоже неглуп, но он зарвался. К тому же мне не понравились его методы. Через два года я буду сенатором. Но сенат уже ни на что не годен. Так вот, мы должны стать союзниками в нашей борьбе с этими безмозглыми любителями дорогой рыбы.
– К сожалению, безмозглые любители правят Римом. И значит – всем миром.
– Ты ошибаешься. Как ошибался Катилина. Не сенат – народ. За народом последнее слово.
– Ты наивен, мой друг. Вот уж не думал, что ты так наивен.
– Это не наивность. Я смотрю на вещи по-другому. Если ты поможешь мне, Цезарь, я отниму власть у сената.
– И кому отдашь? Народу? – В голосе Цезаря послышалось презрение. – Того народа, который создал нашу Республику, давным-давно уже нет. Кости тех квиритов сгнили на дне Тразименского озера и на поле Канн. Теперь в старинном гнезде Республики живут жадные торговцы и потомки продажных вольноотпущенников. Ганнибал проиграл, но он перерезал нам жилы. Ни один народ не может понести такие страшные потери и не надорваться.
– Не имеет значения, кого мы теперь называем квиритами. Я отдам власть тем, кто поддержит нас с тобой.
– Каким образом?
– Это моя тайна. Но я тебе обещаю: новый Рим обретет новую силу.
Цезарь несколько мгновений молчал.
– Ну что ж, друг мой Клодий, пойдем ко мне домой и сообщим Статилию, что через несколько часов его задушат.
IV
Они направились к дому Цезаря – не в регию, где Цезарь жил как великий понтифик, а к личному дому Цезаря, в Субуру. Вместе с охраной во внутренних комнатах этого большого дома новоизбранный претор по приказу консула Цицерона держал Луция Статилия, одного из пятерых, схваченных рано утром в третий день до Нон декабря.
Дом был довольно большой с просторным перистилем, правда, сильно обветшалый.
– Статилий спит, – доложил охранник, когда они вошли в атрий.
– Разбуди его. – Цезарь опустился на мраморную скамью, будто ноги его не держали.
Арестант вышел в атрий, разморенный сном, с красной полосой на щеке от неудобной подушки. Молодой человек с немного детским, растерянным лицом.
– Смерть? – спросил он Цезаря. – Смерть? – повернулся к Клодию.
– Сейчас придут, – сказал Цезарь. – То есть, может, и не сейчас – они заберут вас пятерых из разных домов, а потом отведут в Мамертинскую тюрьму.
– Надо было, в самом деле, сжечь это осиное гнездо! – процедил Статилий сквозь зубы.
Два раба принесли темную траурную тогу и принялись обряжать приговоренного.
– Ну и подлец этот Цицерон! – выкрикнул Статилий. Потом сдернул с пальца всаднический перстень и отдал Цезарю. – Оставь себе.
– Все равно отберут.
– Оставь себе! – Клодию показалось, Статилий вот-вот заплачет. – Говорят, если палач опытный, то задушит быстро, и будет совсем не больно… Неужели так нужно? А ты – умный, Цезарь. Умный, хитрый и подлый.
Цезарь не ответил.
– Можно вина? – спросил Статилий тихо.
– Неразбавленного, – приказал Цезарь служанке, молоденькой пухлой блондинке. Та расплакалась и выбежала из атрия.
Она не успела вернуться, как вошел привратник. Было что-то театральное в этой быстрой смене лиц, в этих слезах рабов, рыдающих о чужом господине. В театре тоже все поддельное – жесты и слезы – все, кроме смерти. Когда на сцене должен кто-то погибнуть, приводят преступника, и его на самом деле пронзают мечом.
– Они пришли. – Старик с ужасом глянул на хозяина, будто явились за Цезарем. – Остальные четверо уже… там.
Служанка вернулась бегом; расплескивая вино, принесла чашу. Статилий принялся жадно пить, проливая на тогу.
– Ну, вот и все, – сказал приговоренный почти весело и вышел из атрия. Клодий двинулся за ним. Цезарь остался.
У дверей дома собралась толпа. Уже стемнело, горели факелы. Чуть впереди и поодаль от остальных стоял Цицерон. Выражение вымученной решительности застыло на его полноватом лице. За ним теснились сенаторы в тогах, окаймленных алым, и в башмаках из красной кожи. Катилина собирался их всех перебить, но не довелось. Теперь с заговорщиками расправлялись обстоятельно, с тщанием. За обиду нобилей мстил патрицию-отступнику Цицерон, сын никому не известного всадника из Арпина, выращивавшего горох и фасоль на продажу.
Охранники поставили Статилия подле остальных, и процессия при свете факелов медленно двинулась к тюрьме на форум. Клодий отправился следом. То ли соучастник, то ли наблюдатель – не разобрать.
Теперь уже ничего нельзя было изменить, но он был всей душой против казни. В тело Республики в очередной раз (давно ли Марий и Сулла баловались таким вот образом?) собирались воткнуть остро отточенный нож. Она содрогнется от боли и впадет в беспамятство на некоторое время. Но подобными кровопусканиями не излечить болезнь.
Клодий бесцеремонно растолкал сенаторов, пробился к Цицерону.
– Этого нельзя делать, – сказал громким шепотом. – Останови казнь.
– Уже невозможно, – отвечал консул одними губами. Уверенность в своей правоте вдруг исчезла. Клодий увидел, что Цицерона трясет.
Город, в котором мало кто спал, затаился. Слабый шепот в темноте, непрерывное движение, дома с темными окнами, слабосильные огоньки светильников там и здесь, блеск факелов, освещавший молчаливую толпу на форуме. Клодию показалось, что его самого сейчас ведут на казнь вместе со сторонниками Катилины. Тело вдруг стало холодным, как кусок мертвечины, Клодий дрожал и никак не мог согреться.
Тюрьму на склоне Капитолийского холма построил, если верить преданию, третий царь Рима Анк Марций. В ней было два помещения – одно над другим, в нижнем подземелье происходили казни.
Клодий стоял в толпе, ожидая. Все молчали, слышались только дыхание, потрескивание факелов да сдавленный кашель там и здесь – зимой в Риме многие болели. Напряжение все возрастало. Сейчас они умирают, там, внизу…
Цицерон вышел на форум и выкрикнул:
– Они прожили!
И толпа в ответ завопила. От радости, которая была похожа на боль.
Клодий выбрался из толпы и зашагал, сам не зная куда. Его разбирал неуместный смех, и он прикрывал лицо полой плаща, чтобы в случайном отблеске факела никто не заметил его ненужной улыбки.
Кто бы мог подумать! Да, кто бы мог подумать, что Цицерон совершит такое!
– Они умерли, – бормотал Клодий. – И этого Цицерону никогда не простят. Особенно те, кто сегодня вопил от восторга. Никогда. Завтра начнут требовать расправы над консулом, чтобы никто не вспомнил, что они тоже были в толпе.
Клодий остановился перед знакомой дверью. Таверна «Свиное вымя». Ноги сами принесли его сюда. Несмотря на поздний час, из оконца пробивался свет.
– В «Свином вымени» я напьюсь, как свинья, – пробормотал Клодий и толкнул дверь.
Интермедия
ТРИ БРАТА
Осень 82 года до н. э
I
Летом шестьсот семьдесят второго года от основания Города Сулла вернулся в Италию, чтобы отомстить мертвому Марию и его живым и бездарным сторонникам. Войска противников кружили по Италии, убивая и убивая, и всякий раз Сулла побеждал. Практически оставшись без лидеров, марианцы вдруг совершили отчаянный бросок и появились подле Рима в последний день октября. Они разбили лагерь близ от Коллинских ворот. Никто не сомневался, что утром марианцы войдут в беззащитный Город.
В Риме началась паника, рабы носились по улицам с поручениями, лавки закрылись, женщины рыдали, детям запретили выходить из дома, но двенадцатилетний Зосим убежал, чтобы поглядеть, что происходит у ворот. Отец Клодия Аппий Клавдий собрал из юношей-аристократов небольшой конный отряд добровольцев. Рано утром они вылетели из ворот и ударили на осаждавших, рассчитывая на внезапность. Но силы оказались неравными, сам Клавдий был тяжело ранен, отряд рассеян, и лишь немногим довелось вернуться в Город.
Публий до мельчайших черточек запомнил тот день – как отца принесли домой; его лицо, совершенно бескровное, восковое; порванный, перепачканный в крови и земле плащ, которым раненый был укрыт. Вопли и рыдания женщин, запах горелого мяса, когда медик прижигал рану; лицо матери Метеллы, точно такое же белое, как у отца. Все домочадцы собрались в атрии у домашнего алтаря, жгли аравийские благовония и вслух, перебивая друг друга, обещали богам какие-то дары, и Публий положил на алтарь кусочек сладкого печенья. Потом поели на кухне, опять же всей фамилией,[52] после трапезы мать велела принести хворост и дрова, вязанки стали раскладывать повсюду – в атрии, на кухне, в таблине и спальне. Уже много позже Клодий сообразил, что мать собиралась поджечь дом вместе со всеми обитателями – если самниты ворвутся в Город, то ни детям, ни женщинам не будет пощады. Кажется, старшие – Аппий, Гай и сестрица Клодия – это поняли. Гай вдруг заревел в голос, а брат Аппий влепил ему пощечину, и Гай, держась за щеку, замычал от страха и боли. И тут прибежал Зосим и закричал срывающимся голосом, что подошли войска Суллы и теперь они не пропустят самнитов в Рим. На самом деле примчался лишь передовой отряд в семьсот человек на взмыленных лошадях. Но и этого оказалось достаточно, чтобы марианцы не пошли на приступ. Вскоре и основные силы Суллы явились к Коллинским воротам. Аппий, Гай и Зосим, несмотря на запрет, помчались смотреть на сражение, а младший восьмилетний Публий остался дома вместе с матерью и сестрами. Мальчишки вернулись домой уже в темноте, рассказывая наперебой подробности грандиозной битвы, что началась, когда солнце уже клонилось к закату. Как шли в атаку смертельно измотанные легионеры, Красс на правом фланге одолел, но левый, которым командовал Сулла, самниты опрокинули, кинулись к воротам, смяли по дороге зевак, что вышли из Города поглядеть на битву, но в Город не прорвались, так как ворота были закрыты и их охраняли ветераны по приказу Суллы. А дальше сделалось уже совсем темно, но сражение продолжалось, и Красс все же добил марианцев.
В своих мемуарах Сулла написал, что Аппий Клавдий погиб с большей частью своего отряда во время вылазки. Хотя сам же сделал этого «погибшего» Аппия консулом после того, как сложил с себя диктатуру. В этом ляпсусе – если, конечно, то был ляпсус – был весь Сулла, мешавший с почти божественной легкостью жизнь и смерть. Без колебаний он рассек плоть Республики и вживил в кровавую рану себя, свою беспрецедентную диктатуру, проскрипционные списки и свои законы. Сулла! И сейчас его имя восхищает и пугает по-прежнему! Тогда же мальчишкам непременно хотелось увидеть победителя! Они им восхищались и почитали за своего спасителя.
Наконец Сулла лично прибыл в Рим. Рано утром три брата тайком пробрались во Фламиниевый цирк и залезли в пустые корзины, в которых рабы носили на арену чистый песок. Старший братец Аппий почему-то вообразил – уж неведомо, почему, – что Сулла соберет сенаторов здесь, в цирке. На самом деле сенат заседал в храме Беллоны неподалеку, а сюда, в цирк, привели пленных самнитов – что-то около шести тысяч человек, и по приказу Суллы начали резать. У пленников были связаны руки, но рты им намеренно не заткнули, и, умирая, самниты кричали так страшно, что слышно было даже сенаторам в храме Беллоны, не говоря о сыновьях Клавдия, что прятались в корзинах. Плетенье корзин было таким плотным, что сквозь прутья ничего нельзя было разглядеть, но вопли умирающих корзины не заглушали. Публий заткнул уши, но это мало помогло. Тогда он сам завопил. Рядом орали Гай и Аппий. К корзинам подскочил центурион и, верно, пронзил бы ближайшую мечом, если бы Гай, орущий, с красным мокрым лицом и выпученными глазами, не вывалился из корзины. Следом выскочил Публий, а уж потом наступил черед старшего, Аппия. По их одежде и золотым амулетам сразу было видно, кто они. Центурион опустил меч и расхохотался. Аппий, перетрусив, отдал ветерану какую-то мелочь, что была у него при себе. Ветеран Суллы позволил братьям спуститься к самой арене и поглядеть на трупы, потому как резня уже закончилась, и солдаты добивали тех, кто шевелился. Мальчишки спустились. Публий очень хорошо запомнил этих мертвых, что лежали на песке; не похожие на людей, какие-то плоские, с изуродованными лицами, залитые кровью. Все эти люди на арене были сломаны, и никому не под силу было их исправить, починить, вернуть к жизни. Публий смотрел на мертвецов и не испытывал ни ужаса, ни отвращения, но эта окровавленная неподвижность, эта сломанность прежде живых тел навсегда врезались в память. В тот миг он ощутил во рту вкус крови. Нет, Публий не кусал губы, но вкус крови появился сам собой.