Анна Ахматова и Истина. Монтаж воспоминаний и документов

Я выхожу из церкви. Горенко остаётся и сливается со старинным храмом. Несколько раз хотела заговорить с ней о встрече в церкви. Но всегда что‑то останавливало. Мне казалось, что я невольно подсмотрела чужую тайну, о которой говорить не стоит».

Умолк простивший мне грехи.

Лиловый сумрак гасит свечи.

И тёмная епитрахиль

Накрыла голову и плечи.

Не тот ли голос: «Дева! встань…»

Удары сердца чаще, чаще.

Прикосновение сквозь ткань

Руки, рассеянно крестящей.

Из письма Ахматовой Сергею фон Штейну: «13 марта 1907 г. Мой дорогой Сергей Владимирович, я прочла Ваше письмо, и мне стало стыдно за свою одичалость. Только вчера я достала “Жизнь человека”, остальных произведений, о которых Вы пишете, я сосем не знаю. Мне вдруг захотелось в Петербург, к жизни, к книгам. Но я вечная скиталица по чужим грубым и грязным городам, какими были Евпатория и Киев, будет Севастополь, я давно потеряла надежду. Живу отлетающей жизнью так тихо, тихо…

Моё стихотворение “На руке его много блестящих колец” напечатано во 2‑м номере “Сириуса”, может быть, в 3‑м появится маленькое стихотворение, написанное мною уже в Евпатории. Но я послала его слишком поздно и сомневаюсь, чтобы оно было напечатано.

Но если это случится, то напишите мне о нём Ваше откровенное мнение и покажите ещё кому‑нибудь из поэтов. Профаны хвалят его – это дурной признак…

Зачем Гумилёв взялся за “Сириус”? Это меня удивляет и приводит в необычайно весёлое настроение. Сколько несчастиев наш Микола перенёс, и всё понапрасну. Вы заметили, что сотрудники почти все так же известны и почтенны, как я? Я думаю, что нашло на Гумилёва затмение от Господа. Бывает!»

Пишите непременно. Аннушка».

У редакции журнала не было средств на продолжение, и «Сириус» после третьего номера прекратил своё существование. Но журнал вошёл в историю литературы как первое русское художественное периодическое издание за рубежом и в настоящее время является самой заветной мечтой библиофилов.

В «Сириусе» осуществилась первая в жизни Ани Горенко публикация, стихотворение было подписано Анна Г.

Из воспоминаний Ахматовой: «…Мой отец не хотел, чтобы я была писательница. И когда я всё же начала печататься, он заявил: “Писателей всегда ругают. Я не хочу, чтобы ты под своими стихами подписывалась моим именем”. Отец оказался провидцем, не правда ли? Тогда я выполнила его желание и взяла себе псевдоним – Ахматова».

Из книги Веры Лукницкой: «В начале мая Гумилёв отправился в Россию, чтобы отбывать воинскую повинность. По дороге он заехал в Киев повидаться с А. Горенко…

…Оттуда – в Царское Село для прохождения военной медицинской комиссии».

Из книги Аманды Хейт: В июне Гумилёв «поспешил в Севастополь, где жили тогда Анна с Инной Эразмовной, и поселился в соседнем доме, чтобы быть ближе к ней».

Анна лечилась в грязелечебнице д‑ра Шмидта, Андрей тоже проводил лето в Севастополе.

Из книги Веры Лукницкой: «Гумилёв посоветовал Андрею поехать учиться в Париж, убедив, что денег, которыми тот может располагать, будет вполне достаточно для жизни за границей».

Из воспоминаний Ахматовой: «Мы сидели у моря, дача Шмидта, летом 1907 г., и волны выбросили на берег дельфина. Н. С. уговаривал меня уехать с ним Париж – я не хотела. От этого возникло это стихотворение».

Николай Гумилёв «Отказ»

Царица иль, может быть, только печальный ребёнок,

Она наклонялась над сонно вздыхающим морем,

И стан её стройный и гибкий казался так тонок,

Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.

Сбегающий сумрак, какая‑то крикнула птица

И вот перед ней замелькали на влаге дельфины.

Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюблённого принца,

Они предлагали свои глянцевитые спины.

Но голос хрустальный казался особенно звонок,

Когда он упрямо сказал роковое «не надо»…

Царица иль, может быть, только капризный ребёнок,

Усталый ребёнок с бессильною мукою взгляда.

Из воспоминаний Ахматовой: «На даче Шмидта [Гумилёв] сжёг рукопись пьесы “Шут короля Батиньоля” за то, что я не захотела его слушать».

Из книги Павла Лукницкого: «АА рассказывает, что на даче Шмидта у неё была свинка, и лицо её было до глаз закрыто – чтобы не видно было страшной опухоли… Николай Степанович просил её открыть лицо, говорил: “Тогда я Вас разлюблю!” АА открывала лицо, показывала».

Из воспоминаний Ахматовой: «Но он не переставал любить!.. Говорил только, что “Вы похожи на Екатерину II”».

Из воспоминаний Николая Гумилёва в передаче Ирины Одоевцевой: «Как‑то, когда я приехал к ней в Севастополь, она была больна свинкой. И она показалась мне с уродливо распухшей шеей ещё очаровательнее, чем всегда. Она, по‑моему, была похожа на Афину Палладу, а когда я сказал ей об этом, она решила, что я издеваюсь над ней, назвала меня глупым, злым и бессердечным и прогнала. Я ушёл, но весь вечер простоял под её окном, ожидая, что она позовёт меня. А утром уехал, так и не увидев её снова».

Из письма Николая Гумилёва Валерию Брюсову: «21 июля 1907 г., Париж. Две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне имел мимолётный роман с какой‑то гречанкой, воевал с апашами в Марселе, и только вчера, не знаю как, не знаю зачем очутился в Париже».

Из книги Павла Лукницкого: «На даче Шмидта были разговоры, из которых Николай Степанович узнал, что АА не невинна. Боль от этого довела Николая Степановича до попытки самоубийства в Париже».

Из книги Аманды Хейт: «Во Франции ранней осенью, в отчаянии от нового отказа, Гумилев вновь пытался покончить с собой. Он отправился в Трувиль в Нормандии и был арестован “en état de vagabondage”, то есть за бродяжничество».

Из книги Павла Лукницкого: Гумилёв «послал Анне Андреевне Горенко из Трувиля свою фотографию со строфой из Бодлера».

Из воспоминаний Ахматовой: «Н.С. прислал мне в Севастополь Бодлера (“Цветы зла”) с такой надписью: “Лебедю из лебедей – путь к его озеру” [и] написал мне на своей фотогр. четверостишие из «Жалобы Икара» Бодлера:

Mais brule par l*amour du beau

Je n*aurai pas l*honneur sublime

De donner mon a l*abime

Qui me servira de tombeau.

(Севастополь, 1907)»

Перевод: Но сожжённый любовью к прекрасному, / Я не удостоюсь высшей чести / Дать моё имя бездне, / Которая станет моей могилой.

Из воспоминаний Николая Гумилёва в передаче Ирины Одоевцевой: «В предпоследний раз я сделал… [Анне] предложение, заехав к ней по дороге в Париж. Это был для меня вопрос жизни и смерти. Она отказала мне. Решительно и бесповоротно. Мне оставалось только умереть.

И вот, приехав в Париж, я в парке Бютт Шомон поздно вечером вскрыл себе вену на руке. На самом краю пропасти. В расчёте, что ночью, при малейшем движении, я не смогу не свалиться в пропасть. А там и костей не сосчитать…

Но видно, мой ангел‑хранитель спас меня, не дал мне упасть. Я проснулся утром, обессиленный потерей крови, но невредимый на краю пропасти. И я понял, что Бог не желает моей смерти».

Из письма Ахматовой Сергею фон Штейну: «1907 г. Дорогой Сергей Владимирович, хотя Вы прекратили со мной переписку весной этого года, у меня всё‑таки явилось желание поговорить с Вами.

Не знаю, слышали ли Вы о моей болезни, которая отняла у меня надежду на возможность счастливой жизни. Я болела лёгкими (э т о с е к р е т), и, может быть, мне грозит туберкулёз…

Не говорите, пожалуйста, никому о моей болезни. Даже дома – если это возможно. Андрей с 5 сентября в Париже, в Сорбонне. Я болею, тоскую и худею. Был плеврит, бронхит и хронический катар лёгких. Теперь мучаюсь с горлом. Очень боюсь горловую чахотку. Она хуже лёгочной. Живём в крайней нужде. Приходится мыть полы, стирать.

Вот она, моя жизнь! Гимназию кончила очень хорошо. Аннушка».

Из книги Веры Лукницкой: «…Андрей Горенко, остановился, естественно у Гумилёва. Рассказы о России, о юге, о сестре… Это подняло настроение Гумилёва и, уже в октябре, оставив Андрея на попечении друзей художников, он решился сделать ещё одну попытку. Поехал к ней… скрыв эту поездку от родителей и взяв на неё деньги у ростовщика».

«30 октября по освидетельствованию был признан неспособным к военной службе и освобождён от воинской повинности по причине астигматизма глаз».

Из книги Аманды Хейт: «…Его попытки уговорить Анну выйти за него замуж оказались не более успешными, чем прежде. В декабре он попробовал отравиться и был найден спустя сутки в бессознательном состоянии в Булонском лесу».

Из воспоминаний Алексея Толстого: «Гумилёв рассказывал мне эту историю глуховатым медлительным голосом…

– …Я начал понимать, что лежу навзничь и гляжу на облака. Сознание медленно возвращалось ко мне, была слабость и тошнота. С трудом наконец я приподнялся и оглянулся. Я увидел, что сижу в траве наверху крепостного рва в Булонском лесу. Рядом валялся воротник и галстук… Опираясь о землю, чтобы подняться совсем, я нащупал маленький, с широким горлышком пузырёк – он был раскрыт и пуст. В нём вот уже год я носил кусок цианистого калия, величиной с половину сахарного куска. Я начал вспоминать, как пришёл сюда, как снял воротник и высыпал из пузырька на ладонь яд… Я бросил его в рот и прижал ладонь изо всей силы ко рту. Я помню шершавый вкус яда.

– Вы спрашиваете, зачем я хотел умереть? – продолжал Гумилёв, – Я жил один в гостинице, – привязалась мысль о смерти. Страх смерти был мне неприятен… Кроме того, здесь была одна девушка».

Из книги Веры Лукницкой: «А. Горенко, узнав о попытке самоубийства от брата, прислала Гумилеву великодушную успокоительную телеграмму».

Я думаю, что все эти попытки Гумилёва покончить жизнь самоубийством из‑за отказов Анны выйти за него замуж, нашли поэтическое отражение в знаменитом стихотворении Ахматовой «Сжала руки под тёмной вуалью…»

Из книги Веры Лукницкой: «Андрей, окончательно поняв, что средств для жизни в Париже у него недостаточно, вынужден был покинуть его».

В январе 1908 г. вышел в свет второй сборник стихотворений Н. Гумилёва «Романтические цветы» с посвящением «Анне Андреевне Горенко», а в журнале «Весы» № 4 были напечатаны новеллы Гумилёва «Радости земной любви» с посвящением «А. А. Горенко».

Из воспоминаний Ахматовой: Я «привыкла видеть себя в этих волшебных зеркалах и с головой гиены, и Евой, и Лилит, и девушкой, влюблённой в дьявола, и царицей беззаконий, и живой и мёртвой, но всегда чужой».

«Николай Степанович рассказывал, что в Париже так скучал в 1906‑1908 г., что ездил на другой конец города специально, чтобы прочитать на углах улицы: “Bd Sébastopol” (Севастопольский бульвар)».

Из книги Веры Лукницкой: В апреле 1908 г., распрощавшись с Парижем, «Гумилёв приехал в Севастополь, чтобы повидаться с А. Горенко. Снова сделал предложение и снова получил отказ. Вернули друг другу подарки…

В июле Гумилёв подал прошение ректору Петербургского университета и 18 августа был зачислен студентом юридического факультета…

В сентябре, с очень небольшими деньгами, Гумилев… поехал в Египет… В Афинах осматривал Акрополь и читал Гомера… Посетил Эзбекие, купался в Ниле – словом, вёл себя, как обычный турист до тех пор, пока не кончились деньги. Поголодав изрядно… занял деньги у ростовщика и вернулся в Россию.

…Поездка в Египет была важна тем, что повлияла на его отношение к самоубийству. В будущем, несмотря ни на какое подавленное душевное состояние, если таковое бывало, Гумилёв н и к о г д а не возвращался к подобным мыслям…

Через год он перешёл на историко‑филологический факультет…

Общественно‑литературную жизнь в Петербурге Гумилёв начал с того, что… поехал с визитом к Вяч. Иванову на знаменитую в то время “башню”. Так называли квартиру Иванова на Таврической улице, расположенную в верхнем полукруглом этаже дома. Это была первая встреча Гумилёва с поэтом, филологом, теоретиком символизма, о которой он мечтал уже давно… На “башне” читал стихи и имел успех».

Из воспоминаний Ахматовой: «До возвращения из Парижа – такая непризнанность, такое неблагожелательное отношение к Николаю Степановичу. Конечно, это его мучило. Вот почему он был очень счастлив, подъём был большой, когда появились Кузмин, Потёмкин, Ауслендер…»

Из воспоминаний Сергея Ауслендера: «Я увидел высокую фигуру в чёрном пальто, в цилиндре, утрированную, немного ироническую…»

Из воспоминаний Ахматовой: «А Вы знаете, что он совсем не такой был. Это был период эстетства. Он был совсем простой человек потом…»

Много позже и Ауслендеру сделалось ясно, что «все странности и самый вид денди у Гумилёва были чисто внешние».

Из книги Веры Лукницкой: «…На вернисаже петербургской выставки “Салон 1909 года” Гумилёв познакомился с С. А. Маковским. Они разговорились о поэзии, и в итоге родился проект нового литературного журнала… “Аполлон”. И, хотя [Гумилёв] не занимал в то время ещё ведущего положения в редакции, с огромным рвением обсуждал план издания, организовывал собрания, помогая основателю журнала…

Ещё в начале года у Гумилёва возникла мысль об учреждении школы для изучения формальных сторон стиха. Он заинтересовал этой идей А. Н. Толстого и П. П. Потёмкина, потом все они вместе обратились к Вяч. Иванову и [филологу] Ф. Ф. Зелинскому с просьбой прочесть курс лекций по теории стихосложения. Так возникло “Общество ревнителей художественного слова”, которое ещё называлось “Академия стиха” или просто “Академия”.

Поначалу было решено, что лекции будут читаться всеми основоположниками “Академии”. Но собрания проходили регулярно раз в две недели на “башне”, и в результате лектором оказался один Вяч. Иванов. После лекций обычно читались и разбирались стихи».

Из воспоминаний Ахматовой: Осенью 1908 г. «я поступила на юридический факультет Высших женских курсов в Киеве. Пока приходилось изучать историю права и особенно латынь, я была довольна; когда же пошли чисто юридические предметы, я к курсам охладела».

Но «я два года училась на Киевских Высших женских курсах».

25 мая 1909 г. Гумилёв вместе с 22‑летней поэтессой Елизаветой Дмитриевой уехал в Коктебель к поэту Максимилиану Волошину, провёл там июнь и по настоянию Дмитриевой уехал из Коктебеля.

Из письма Николая Гумилёва Андрею Горенко: «Есть шанс думать, что я заеду в Лустдорф. Анна Андреевна написала мне в Коктебель, что вы скоро туда переезжаете, обещала выслать новый адрес и почему‑то не сделала этого. Я ответил ей в Киев заказным письмом, но ответа не получаю… Если Анна Андреевна не получила моего письма, не откажите передать ей, что я всегда готов приехать по её первому приглашению, телеграммой или письмом».

В конце июня Гумилёв по дороге из Коктебеля навестил Анну Андреевну в Лустдорфе.

Из книги Павла Лукницкого: «Проводит в Лустдорфе несколько дней. Уговаривает АА ехать с ним осенью в Африку. …АА, провожая Николая Степановича, ездила с ним из Лустдорфа в Одессу (на трамвае). Николай Степанович всё спрашивал её, любит ли она его. АА ответила: “Не люблю, но считаю вас выдающимся человеком”. Н. С. улыбнулся и спросил: “Как Будда или Магомет?”»

Глава 3. Дуэль. Свадьба

22 ноября 1909 г. Гумилёв стрелялся с Максимилианом Волошиным.

Из заметки «Эпидемия дуэлей» в «Русском слове» за 24 ноября 1909 г.: «Гумилёв резко и несправедливо отозвался об одной девушке, знакомой Волошина. Волошин подошёл к нему, дал ему пощёчину и спросил: “Вы поняли?” – “Да,” – ответил тот».

«Девушка» из заметки – это Лиля, поэтесса Елизавета Дмитриева.

Из воспоминаний Максимилиана Волошина: Основатель журнала «Аполлон» Сергей «Маковский, “Papa Мако”, как мы его называли, был чрезвычайно аристократичен и элегантен…

Лиля – скромная, не элегантная и хромая, удовлетворить его, конечно, не могла, и стихи её были в редакции отвергнуты.

Тогда мы решили изобрести псевдоним и послать стихи с письмом».

Так родилась знаменитая литературная мистификация «Черубина де Габриак».

Из воспоминаний Максимилиана Волошина: Гумилёв «знал Лилю давно и давно уже предлагал ей помочь напечатать её стихи, однако о Черубине он не подозревал истины… В 1909 г., летом, будучи в Коктебеле вместе с Лилей, он делал ей предложение. [Немецкий поэт и переводчик, сотрудник журнала «Аполлон» Иоганн фон Гюнтер] стал рассказывать, что Гумилёв говорит о том, как у них с Лилей в Коктебеле был большой роман… Я почувствовал себя ответственным за всё это, и, с разрешения Воли [Всеволода Васильева, жениха Дмитриевой, отбывавшего воинскую повинность]… через два дня стрелялся с Гумилёвым.

Мы встретились с ним в мастерской [Александра] Головина в Мариинском театре во время представления “Фауста”. Головин в это время писал портрет поэтов, сотрудников “Аполлона”.

…Я подошёл к Гумилёву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощёчину».

Из письма Александра Шервашидзе, секунданта Волошина, художнику Борису Анрепу: «Всё, что произошло в ателье Головина в тот вечер – Вы знаете, т.к. были там с Вашей супругой.

…Пишу Вам оч. откровенно: я был очень напуган, и в моём воображении один из двух обязательно должен был быть убит.

Тут же у меня явилась детская мысль: заменить пули бутафорскими. Я имел наивность предложить это моим приятелям! Они, разумеется, возмущённо отказались.

Я поехал к барону Мейендорфу и взял у него пистолеты».

Из воспоминаний Алексея Толстого: «Весь следующий день между секундантами шли отчаянные переговоры. Грант [так Толстой называет Гумилёва] предъявил требования – стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. Он не шутил. Для него, конечно, изо всей этой путаницы, мистификации и лжи – не было иного выхода, кроме смерти…

С большим трудом, под утро, в ресторане Альберта, секундантам В. – князю Шервашидзе и мне – удалось уговорить секундантов Гранта – [секретаря “Аполлона” Евгения] Зноско‑Боровского и [Михаила] Кузмина – стреляться на пятнадцати шагах. Но надо было уломать Гранта. На это был потрачен ещё один день. Наконец, на рассвете третьего дня, наш автомобиль выехал за город, по направлению к Новой Деревне».

Из воспоминаний Николая Чуковского: «Гумилёв прибыл к Чёрной речке с секундантами и врачом в точно назначенное время, прямой и торжественный, как всегда. Но ждать ему пришлось долго. С Максом Волошиным случилась беда – оставив своего извозчика в Новой Деревне и пробираясь к Чёрной речке пешком, он потерял в глубоком снегу калошу. Без калоши он ни за что не соглашался двигаться дальше и упорно, но безуспешно, искал её вместе со своими секундантами. Гумилёв, озябший, уставший ждать, пошёл ему навстречу и тоже принял участие в поисках калоши…

…Гумилёв рассказывал о дуэли насмешливо, снисходительно, с сознанием своего превосходства. Макс – добродушнейшее смеясь над собой».

Из воспоминаний Максимилиана Волошина: «Мы стрелялись…, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то во всяком случае современной ему».

Из воспоминаний Алексея Толстого: «Когда я стал отсчитывать шаги, Грант, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов… Гранту я понёс пистолет первому… Он… взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядел на В.

Передав второй пистолет В., я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Грант перебил меня, сказав глухо и зло: “Я приехал драться, а не мириться”. Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: “Раз, два… Три!” – крикнул я. У Гранта блеснул красноватый свет и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Грант крикнул с бешенством: “Я требую, чтобы этот господин стрелял!”»

Из воспоминаний Максимилиана Волошина: «Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал».

Из воспоминаний Алексея Толстого: «Я подбежал к… [Волошину], выдернул у него из дрожащей руки пистолет, и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Грант продолжал неподвижно стоять. “Я требую третьего выстрела”, – упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали».

Из воспоминаний искусствоведа Виктора Василенко: Ахматова «мне сказала: “Ни Пушкин, ни Лермонтов, выходя на дуэль, не могли убить Дантеса и Мартынова”. – “Почему? – я говорю. – Ведь Пушкин был великолепным стрелком”. – “Да, но поэт, – сказала Анна Андреевна, – не может быть убийцей. Он только может быть убит”. …Если бы Пушкин убил, то он не был бы поэтом большим. Если бы Лермонтов убил Мартынова, это было бы страшно, поэзия его была бы обескровлена, “запятнана” – она сказала. …И потом она ещё добавила, что Пушкин ведь был прекрасный, как Вы сказали, стрелок, но пуля попала в… пуговицу бронзовую на кителе Дантеса».

Вот и поэтов Гумилёва и Волошина Бог спас от убийства, чтобы сохранить их для поэзии.

Из «Записных книжек» Ахматовой: Осенью я получила от Николая Степановича «письмо, кот. убедило согласиться на свадьбу (1909). Я запомнила точно одну фразу: ”Я понял, что в мире меня интересует только то, что имеет отношение к Вам…” Это почему‑то показалось мне убедительным».

Из книги Веры Лукницкой: «26 ноября вместе с Кузминым, Потёмкиным, Толстым Гумилёв приехал в Киев, где выступал вместе с ними на литературном вечере “Остров искусств”… В зале присутствовала А. Горенко. Вечер провёл с нею. Пошли в гостиницу “Европейскую” пить кофе. Там он вновь сделал ей предложение. На этот раз получил окончательное согласие. Все три дня, которые Гумилев пробыл в Киеве, он был с Анной, хотя жил с Кузминым у художницы А. А. Экстер… Нанёс визит родственнице Ахматовой – М. А. Змунчилло… 30 ноября, провожаемый друзьями, выехал в Одессу, оттуда пароходом в Африку».

Из воспоминаний Ахматовой: У него «страсть была к путешествиям. Я обещала, что никогда не помешаю ему ехать, куда он захочет. Ещё до того, как мы поженились, обещала».

Тем не менее, Анна сильно расстроилась, почувствовав себя брошенной, и в то же время очень переживала за Гумилёва, понимая всю опасность его путешествия. Это видно из стихотворений, написанных Ахматовой в Киеве с декабря по январь: «Хорони, хорони меня, ветер!..», «Пришли и сказали: “Умер твой брат!”» и

Сладок запах синих виноградин…

Дразнит опьяняющая даль.

Голос твой и глух и безотраден,

Никого мне, никого не жаль.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Солнце в небе. Солнце ярко светит.

Уходи к волне про боль шептать.

О, она наверное ответит,

А быть может, будет целовать.

В Абиссинии (так тогда назывался Египет) Гумилёв охотился на леопардов и, по словам Ахматовой, привёз в числе экзотических редкостей два замечательных бокала, сделанных из рога носорога. Они были подарены ему кем‑то из абиссинской знати.

5 февраля 1910 г. Гумилёв вернулся домой, два дня провёл в Киеве и уехал в Царское.

Из воспоминаний Ахматовой: «На масленицу я была в Петербурге, жила у отца на Жуковской».

Из книги Веры Лукницкой: Ахматова впервые «поехала в Царское Село к Гумилёву. Случайно оказалась в одном вагоне с Мейерхольдом, Кузминым, Зноско и др. (ехали к Гумилёву), с которыми ещё не была знакома. Гумилёв встретил их на вокзале, предложил всем ехать прямо к нему, а сам направился на кладбище, на могилу И. Анненского. По возвращении домой познакомил АА со всеми присутствующими (не сказав, однако, что АА – его невеста. Он не был уверен, что свадьба не расстроится)…

Стали вместе бывать в музеях, на концертах, на литературных вечерах».

Из воспоминаний Ахматовой: «Вначале я… писала очень беспомощные стихи, что Николай Степанович и не думал от меня скрывать. Он… советовал мне заняться каким‑нибудь другим видом искусства, например, танцами («Ты такая гибкая»)… Я прочла (в Брюлловском зале Русского музея) корректуру “Кипарисового ларца” [Иннокентия Анненского] (когда приезжала в Петербург в начале 1910 г.) и что‑то поняла в поэзии».